Голос из прошлого

– У меня никто ничего не воровал. Вон за моей спиной на полке стоит радиоприёмник. Другого подобного технического устройства у меня никогда не имелось.

– У вас и сейчас на полке ничего нет, – спокойно возразила бывшая стукачка.

Начальник УГРО резко обернулся. Взгляд метнулся к полке – пусто. В мозгу непроизвольно промелькнуло: «Ни себе хрена… А тётка‑то не врёт. Наглый у неё сынуля… И бесстрашный. Двухголовый, наверное…».

Вслух он едва сдержался, чтобы не выкрикнуть:

– Где сейчас ваш наследник? Я ему покажу, как в милиции имущество воровать!

Женщина улыбнулась – не широко, а так, с горькой иронией – и спокойно ответила:

– Так на улице Королёва, дом 9, квартира 43. Прямо сейчас музыкой наслаждается. Вас, думаю, вспоминает добрым словом.

Несмотря на предельное нервное напряжение, Климов взял себя в руки и предложил:

– Пойдёмте со мной. Я вас до дома подвезу.

Женщина, всё так же улыбаясь, мягко отказалась:

– Да нет, спасибо. Я уж как‑нибудь автобусом.

Начальник не стал препираться – бушующие эмоции захлёстывали его с головой. Не утруждая себя запиранием кабинета, он стремительно рванул во двор милиции, к своей красной «красавице» шестой модели – машине, которую он втайне считал верным другом. Спустя четверть часа Владимир Александрович уже колотил в дверь квартиры № 43 так яростно, что та, казалось, вот‑вот сорвётся с петель. Внезапно она распахнулась. На пороге стоял высокий, худощавый мужчина лет сорока, с радиоприёмником в руках. И не просто с каким‑то приёмником, а с тем самым – добытым уважаемым оперативником «потом и кровью». Короткий, но ощутимый удар ладонью по лицу – и мужчина отлетел вглубь комнаты. Каким‑то чудом радиоприёмник уже оказался в руках законного владельца. Климов почти не помнил, как усадил своего личного недруга на заднее сиденье «шестёрки». В багажник бы его – да на улице светло, люди кругом. Могут неправильно понять…

По дороге в отдел в салоне царила непривычная тишина. Даже двигатель, словно чувствуя настроение хозяина, работал едва слышно, стараясь не тревожить его слух. Вскоре они прибыли в отдел милиции. В кабинете № 7 за время отсутствия Климова, на первый взгляд, ничего не изменилось. Тем временем «бесстрашный» Михаил Васильевич – дважды судимый за кражи – торопливо бухнулся на стул и скороговоркой выпалил:

– Только не бейте, я всё расскажу! Но, гражданин начальник, давайте я вам раскрою пять краж продуктов из подвалов в нашем районе, а вы не будете вменять мне ваше радио?

– Как ты раскроешь? – раздражённо бросил Климов.

Мишка осклабился и спокойно ответил:

– Так я их и совершил. Только не знаю, есть ли у вас заявления от хозяев.

Начальник уголовного розыска, всё ещё кипя от гнева, процедил:

– Давай, начинай рассказывать. Меня уже трясёт от тебя, наглеца.

И Кумачов рассказал – во всех подробностях… Раскрылись три «тёмных преступления» и ещё два, о которых никто даже не заявлял. Когда все доказательства вины были аккуратно зафиксированы на бумаге, Владимир Александрович не удержался и спросил:

– А с чего ты решил себе на шею пять краж повесить? Мы тебя в их совершении даже не подозревали.

Преступник ухмыльнулся, явно наслаждаясь недогадливостью начальника УГРО:

– Вы же мне простили кражу радиоприёмника из вашего кабинета. За это мне бы срок выписали куда больше, чем за пять краж продуктов. Вот я и выторговал себе небольшую скидку.

Но у Климова оставался главный вопрос:

– А как ты смог проникнуть в мой кабинет?

Воришка, продолжая ухмыляться, небрежно ответил:

– Да я просто дёрнул за ручку – дверь и открылась. Первое, что бросилось в глаза, – радиоприёмник. Я его схватил и – «по газам». Никто не остановил: менты ходят задумчивые и безразличные, как зомби. Хотел сам послушать немного, да продать. Ты уж прости меня, гражданин начальник. Я на тебя на «зоне» молиться буду.

Владимир ничего не ответил. Перед глазами живо встала картина: все зэки покатываются со смеху, слушая рассказ своего собрата. А ведь мать Кумачова после этого не раз приходила к нему в кабинет – со слезами, с просьбами передать что‑нибудь её любимому сыночку…, которого сама же и сдала. Всё же желание «стучать» оказалось сильнее – не за деньги, а… по привычке. «Вот и вся суть этой масти», – с презрением подумал начальник уголовного розыска.

Между тем в камере ИВС продолжал разыгрываться спектакль негласных помощников милиции. «Петров», опытный в подобных играх, решил применить старый, многократно проверенный приём для выуживания нужных сведений. Он неторопливо, будто невзначай, поведал историю, удивительно похожую на ту, что недавно изложил Морковкин:

– У нас в деревне, – начал он размеренно, – поселилась семья из Прибалтики. Мужик устроился пастухом, а с женой обращался жестоко – бил кнутом, «как сидорову козу», прямо на глазах у детей: пацан постарше, а девчонка всего тринадцати лет. Помочь матери они не могли. Она долго терпела, всё сносила, а потом однажды напоила его, да топором голову снесла. Соседям сказали, мол, вернулся туда, откуда приехали. А в деревне шепчутся, будто закопали убитого прямо во дворе. Лет восемь уж прошло – и в милицию никто не заявил. Такие вот дела…

Он нарочито выделил слова «никто не заявил», давая понять: и он сам в том числе, хоть и знал правду. Молчание – тоже выбор.

«Жуков» тут же подхватил тему, словно ждал этого момента:

– Правильно сделала, чего терпеть-то? – бросил он с напускной небрежностью. – Раз сказал, два предупредил, а потом – перо в бок.

Он умышленно подчёркивал свою жёсткость, словно намекая сокамерникам: да, он такой, не зря его подозревают. Так он ловко отводил возможные подозрения в сотрудничестве с операми – на всякий случай, для страховки. Семён слушал очень внимательно, но внешне оставался безучастным. Он по-прежнему лежал в той же позе, старательно изображая полное равнодушие к разговору. Однако мысли его уже унеслись далеко: непроизвольно он задумался о собственной жизни, о её поворотах и ошибках. Постепенно голоса сокамерников отступили на задний план, растворились в гуле внутренних размышлений, и он совсем перестал прислушиваться к их словам…

Глава седьмая. Воспоминания убийцы

«Как получилось, – думал он, – что из сорока семи лет чуть ли не половину я провёл в неволе?». Семья, в которой родился Семён, по тем временам считалась вполне нормальной. Отец, Андрей Михайлович, – высокий, крепкий мужчина – работал на первой фабрике помощником мастера. По словам матери, он был видным мужчиной, и ткачихи так и кружились вокруг него. Из‑за этого между родителями порой вспыхивали ссоры, но они старались не показывать их единственному сыну, Семочке, оберегая его от любых неприятностей. Мать, Александра Фёдоровна, трудилась на той же фабрике, но учётчицей. Именно ей, увы, нашептывали всякие слухи о муже. Иногда она не выдерживала и срывалась, но всё же семья держалась вместе. Предки работали в одну смену – вместе шли на производство, вместе возвращались домой. Всегда пешком, под руку, на зависть местным сплетницам.