Два выстрела

«Позволь в Тебе мне раствориться,

Хочу стать твоей частью я.

Пора давно мне излечиться

От власти горького греха.

Что же ещё для счастья нужно,

Когда со мной Великий Бог?

И так со мной ступает нежно...

Не нужно мне других дорог.»

Я ещё раз перечитала строки и невольно улыбнулась. Это весьма хорошо.

Это весьма хорошо. Ветер перевернул несколько страниц блокнота, на мгновение перекрыв обзор, а воздух со спины будто резко стал холоднее. Я придержала листы ладонью и замерла.

На кладбище стало непривычно тихо. Но это обычное чувство, когда выныриваешь из вдохновения: реальный мир вокруг кажется чужим и далеким. Это лишь знак того, что ты ушел в работу с головой.

Я медленно подняла взгляд от исписанных листов. На душе стало тепло, а лицо невольно расслабилось, когда я посмотрела на портреты родителей на граните. Переместившись на колени, я тихо спросила — пусть это и выглядело странно:

— Ну как? Правда хороший стих?

Я тяжело вздохнула и подняла руку, чтобы убрать за ухо выбившийся от ветра локон. Но взгляд случайно упал на гладкую, темную поверхность гранита, и я так и застыла на полпути к цели. На памятнике, прямо за моим отражением, неподвижно стоял силуэт мужчины. Он смотрел прямо в мой блокнот.

Сердце пропустило удар, когда за спиной раздались медленные, издевательские аплодисменты.

— Браво, прекрасные строки, — раздался низкий мужской голос.

Оцепенение спало в ту же секунду. Я резко обернулась, ловя ртом воздух, а сердце заколотилось как сумасшедшее.

— Ответь только, ангел мой, где был твой Бог, когда они умирали?

Глава 3.

Мужчина. Около 25–30 лет на вид. Кареглазый. У него были слегка взъерошенные волосы, а две пряди небрежно свисали на лоб. Правильные черты лица с выраженными скулами и сильной линией подбородка. Нос с небольшой горбинкой. Он сидел на корточках, с презрением смотря на меня. Был в пальто, под которым виднелись пиджак и рубашка. Уверена, образ подобран идеально, соответствуя всем нормам этикета.

И давно он тут? Наверное, да.

Я тотчас почувствовала себя неловко. Никому и никогда я не показывала своих стихов. Быть застуканной за сочинением — это как быть пойманной за воровством или каким другим преступлением. Видели — и ты уже не сможешь оправдаться.

И он видел. Он слышал.

Как провалиться сквозь землю? Это слишком личное. Дело не в том, что я не хочу рассказать о Боге незнакомцу или стыжусь веру. Вовсе нет. Но просто стихи — это личное, и все тут.

— Что? — переспросила я, сглотнув.

— Где был твой Бог, когда они умирали? Когда все они умирали, — мужчина провёл рукой по кладбищу так, словно показывал свои собственные владения, заставляя оценить их величие. — Почему Бог допускает смерть, м? — Одна темная бровь взлетела вверх. Пауза. И вот лицо незнакомца стало вдруг отстраненным, злым и жестоким. — Может потому, что вся эта религия — бред?

Отлично. Антитеиста мне только и не хватало для полного счастья.

Что-то внутри болезненно сжалось. Я смирилась уже с утратой столь близких людей, но всё равно скучала. И обвинения Бога в этом вопросе были для меня самой болезненной темой. Да, порой я и сама задавала Ему подобные вопросы. Порой не понимала Его решений и не находила ответов на всё, что произошло тогда.

Но одно дело — в минуту слабости задавать Богу вопросы, которые жгут изнутри. И совсем другое — слушать ядовитую насмешку от человека, который, судя по всему, ненавидел Христа всей душой. Мои метания были личными, и уступать свою веру и своего Бога этому человеку я не собиралась. И потому сейчас была готова защищать Христа так, как умела. Пусть даже мои знания были далеки от идеала, а ответы находились не на каждый вопрос.

Я любила Бога, даже если не могла объяснить всего. И верила не просто в Него, я верила Ему. И не хочу, чтоб передо мной моего Бога презирали. А я уже успела за свой короткий путь веры навидаться таких, как мужчина передо мной. Их интересует одно — унизить верующего и Бога. И это обычно видно с первых же слов. По взгляду, по тону.

Я подняла голову, стараясь справиться с тем смятением внутри, что вызывало нарушение личного пространства.

— А, по-вашему, предотвращение смерти — это обязанность Бога?

Мужчина усмехнулся и склонил голову. Видимо, это означало «Ну конечно же».

Я еще выше приподняла подбородок и сжала зубы. Нужно быть твердой, а в это мгновение это было сложным. Но я нашла в себе силы, чтоб продолжить.

— То есть вы уже заранее решили, что «хороший Бог» — это тот, кто отменяет смерть?

— В моем представлении допускать смерть — это неправильно, знаешь ли. Да и в целом все то зло, что существует. А поверь, я навидался немало.

— Тогда у вас нет вопроса к Богу. У вас есть вопросы к миру, который дошел до появления смерти и остального зла.

— Как удобно.

— Да, согласна. Как удобно перекладывать всю вину на Бога. Хотя Он, между прочим, уже решил всю эту проблему на кресте, хотя был не обязан, из любви к нам. Но люди упорно закрывают на это глаза и продолжают перекладывать вину на Бога.

— Решил, значит?

Мышцы на моем лице сжались, когда последовал смех. Злой и холодный.

Мужчина же наигранно удивлённо осмотрел кладбище, а потом сквозь зубы проговорил:

— Не вижу.

— И не увидите, — тихо сказала я, сжимая кулаки.

Если человек, зная евангельскую весть, смеется над ней — то он уже вряд ли что-то увидит. И не поймет разницы между духовной смертью и физической. И о прочих тонкостях говорить смысла тоже нет.

Что ж. Его выбор. Но я терпеть это не хочу. Как и ругаться.

Мужчина хмыкнул, в его взгляде мелькнула смесь осуждения и раздражения.

— Конечно, ангел мой, — не унимался нахал. — Бог что-то делает, Он рядом, но мы не увидим этого? Вера такая удобная вещь на самом деле, — издевательские аплодисменты снова прервали тишину кладбища, эхом разносясь по пустым дорожкам. — Я даже восхищен тем, как священство умело все перевернуло и промыло людям мозги.

Я пожала плечами.

— Может, вы сами просто не туда смотрите?

Мужчина отвёл взгляд в сторону, покачав головой.

— Миллионы лет эволюции, — протянул брюнет с наигранной горечью, — и всё прошло мимо тебя.

Я встала, отряхиваясь от снега. Мужчина встал следом, глядя на меня свысока и скрещивая руки на груди.

— Вы сюда чисто надо мной поиздеваться пришли?

— Может, и так, — оскалился он.

Я не смогла сдержаться. Это плохо. Но…

— Тогда соболезновать надо не мне, — бросила я и помахала кончиками пальцев мужчине в знаке прощания.

Я уже собиралась уйти, но незнакомец перегородил мне дорогу.

— Знаешь, я рад, что такие, как ты, страдают. Вы это заслужили. Думаете, что вы невинные, идёте к высшему благу, а сами топчитесь по чужим судьбам, — горькая усмешка отразилась в глазах мужчины. — Правильно. Главное же, чтоб у вас было все хорошо.

— У вас явно неправильное представление о христианстве.

— Христианстве? — подняв бровь, спросил брюнет, а затем пожал плечами и продолжил: — Хотя, в общем-то, да, о христианстве. Так просвети мою грешную душу — в чём я не прав?

— Как минимум, вы не знакомы с учением Христа.

И снова в ответ смех.

— Я смотрю на результаты. Учил, не учил — этот мир гнилой, люди гнилые. А Ему, — он кивнул вверх, на небо, — всё равно.

«Все равно». Эти слова полоснули по сердцу.

«Все равно»? То есть Голгофа — это «все равно»?

Да этот козел даже по Виа Долороса не смог бы пройти... Сломался бы на первом же шаге под тяжестью чужого, подчеркиваю, чужого креста.

Как легко должно быть издеваться над незнакомой девчонкой на кладбище. А как насчет того, чтоб идти на казнь, зная, что ты в любую секунду можешь остановить эту муку одним словом? Можешь призвать легионы ангелов, стереть своих мучителей в порошок, но вместо этого выбираешь терпеть плевки, удары и гвозди. Выбираешь дойти до самого верха и умереть ради тех, кто тебя распинает. Без ропота. С чистым смирением. Этому человеку с его ядовитой злобой никогда не понять такой силы.

Я сделала глубокий вдох и выдох.

— А вы, значит, не такой, как остальные? Не гнилой?

— Получше многих, — кинув, ответил незнакомец.

Я покачала головой и не смогла сдержать смешка.

Мужчина тоже усмехнулся в ответ — зло, с откровенным презрением.

Несколько секунд повисли в тишине. Я уже ждала очередной выпад, нового вопроса, привычной атаки словами. Но незнакомец молчал.

А я же была готова ко всему. Хотя, о чем это я? Невозможно ухудшить ситуацию больше, чем… О…

И вдруг резко верхняя губа мужчины дрогнула, и ее обладатель выдохнул. Сжав зубы, он достал из кармана пальто сигареты. Одним движением вытащил одну, чиркнул зажигалкой. Огонёк вспыхнул быстро, почти нервно.

Он прикурил, не отводя от меня взгляда.

Затянулся медленно — демонстративно, будто проверяя меня на прочность.

Дым вышел ровной струёй прямо в холодный воздух кладбища.

Я невольно приподняла брови.

Да, курение — отличный способ избежать всех проблем.

Беру свои слова обратно. Хуже антитеиста, цепляющегося к людям, может быть курящий антитеист, цепляющийся к людям.

— Почему вы привязались ко мне? — покачав головой и сделав попытку обойти мужчину, сказала я, но тот сделал шаг вбок, преграждая дорогу снова.

И явно назло выпустил дым прямо мне в лицо.

Я закашлялась и замахала рукой, отгоняя от себя противный жжёный запах. И возмущенно уставилась на мужчину.

— Потому что хочу, — усмехнувшись, ответил козел.

— Рассуждаете, как ребенок. Прекратите курить, не одни тут!

Я толкнула мужчину в плечо.

Он ответил тем же самым. Но если от моего толчка незнакомец не сдвинулся с места, то я от его — отлетела на несколько шагов. Он не сдерживал силу, и плечо заныло от боли. Но я не подала виду.

— Да плевать, как я рассуждаю. Я тебя ненавижу. И рад, что, — мужчина кивнул на могилы и, подойдя, ткнув указательным пальцем мне в плечо, снова с такой силой, что я сделала шаг назад, — тебе приходится смотреть на них и чувствовать боль. Ты это заслужила.

А вот теперь я уже всерьез испугалась. Не была уверена в том, что незнакомец не изобьет или того хуже. Ни один мускул не дрогнет. Но даже с дрожащими руками, которые я спрятала в карманы своего пальто, я приподняла подбородок и спросила:

— Чем? Тем, что верю в Бога? Вы серьёзно?

Во мне всё взрывалось. Медленно из глубин поднималось жерло вулкана, которое вот-вот могло извергнуться. Мало того, что этот человек вторгся в моё пространство, причём не в самый лучший момент, так теперь ещё и притесняет меня за мою веру?

Хотя чему я удивляюсь? Я была с самого начала предупреждена. Мир — будет ненавидеть христиан.

Я зажмурила глаза, молча постояла пару секунд, а затем улыбнулась — так добро, как могла, взглянув мужчине в глаза. Тот скривился, будто моя улыбка была ему омерзительна. Наверное, так и есть. Я напомнила себе быть милосердной. Разве есть бо́льшая честь, чем быть презираемой за Того, в Кого веришь?

— Не могу ответить взаимностью. Извините, мне пора.

Я снова попыталась уйти, но незнакомец схватил меня за локоть, грубо возвращая на место.

— О, так ты не такая, как все. Всепрощающая, любящая, добрая, да? Дожно быть, противно от вида чужого греха?

Я собиралась уже ответить, пытаясь вырывать локоть из жесткой хватки, но не успела открыть рот, как мужчину очень вовремя, надо сказать, окликнули:

— Эрвин? Всё в порядке?

За спиной этого «Эрвина» стояла красивая девушка примерно моего роста. У неё была шикарная укладка, безупречный макияж. Белый пуховик отлично контрастировал с чёрными волосами. Она казалась идеально красивой в режиме нон-стоп. И очень уверенной в себе. Подбородок чуть задран вверх, а каждое движение — элегантное, неспешное.

— Да, Эмили. Просто… — мужчина выдохнул, продолжая смотреть на меня так, скривившись, словно я лично испортила ему жизнь, а затем грубо отпустил мой локоть и направился к брюнетке. — Не важно.

Перед тем как подойти к названной «Эмили», мужчина сигарету выкинул.

Какая учтивость!

Эмили заботливо стала поправлять воротник Эрвину, едва он подошел, а я отвернулась, радуясь, что меня оставили в покое. Теперь сюда долетали лишь обрывки их тихого разговора и хруст снега под весом уходящих фигур.

— Это что, Ди…

— Давай не сейчас, — грубо перебил Эмили мужчина.

— Ты рассержен? — удивлённо спросила она.

— Нет.

— Эрвин.

— Эмили, не сейчас.

А затем голоса полностью стихли — они ушли.

Я скривилась от интонации незнакомца, от его бестактности, грубости, а потом вернула свой взгляд к могиле и к стиху. Но сосредоточиться уже не получалось. Мыслями я всё время возвращалась к минувшему разговору.

БЕСИТ. БЕСИТ. БЕСИТ.

Я накрыла лицо руками. Гнев и раздражительность — самое ужасное, с чем мне приходится сталкиваться, и самое сложное в преодолении. Конечно, постепенно я учусь относиться ко всему спокойнее, но выходит пока плохо. Каждый раз внутри происходит битва. Это моя ахиллесова пята. Когда-нибудь я непременно научусь сдерживаться, а пока очень сложно не ответить на провокацию.

БЕСИТ.

Я подняла голову. Под серыми облаками пролетел чёрный ворон, широко расправив крылья и доверившись направлению ветра.

Вдох-выдох.

Я закусила губу, успокаиваясь. Тишина снова вошла в свои владения, погружая и меня словно в воду, где не слышно ничего, кроме собственного дыхания. Каждый звук вокруг — ветер, скрип веток — казались приглушенными. Напряжение медленно сходило на «нет», а мысли замедлили бег. Я позволяла себе растворяться в этой тишине, пока в кармане что-то не завибрировало, возвращая меня в мир, полный забот, обязанностей и суеты. Я достала телефон и ответила на звонок.

— Добрый день, это Аннет Харпер, — послышалось из динамика, — секретарь вашей компании. Генеральный директор просит вас прибыть в офис завтра в 3 часа дня. Ваше присутствие необходимо при обсуждении важных вопросов. Вы сможете подъехать?

— А без меня не выйдет? — прикрыв глаза, спросила я.

— К сожалению, нет. Так сможете подъехать?

— Хорошо, да, смогу, — ответила я, положив трубку.

После смерти родителей в наследство мне перешёл их бизнес. Они много лет занимались продажей стройматериалов. Я никогда не интересовалась этой темой, родители не настаивали. Но после их смерти кто-то должен был управлять компанией. Даже если она была не столь большой.

Первые полгода после убийства близких я была безутешна и совершенно точно не в состоянии заниматься всем управлением — разбираться в бумагах, в устройстве ведения дел и вообще в чём-либо.

Сестра отца помогла мне в этом, за что я ей безумно благодарна. Понимая, что я не смогу управлять компанией, тётя наняла генерального директора, пока я пыталась справиться с потерей.

Я лишь подписала, не глядя, несколько документов, которые мне принесли. Подписание происходило удалённо, и, по сути, я просто подтвердила назначение, не вникая в детали и даже не зная лично, кто стал генеральным директором. Я ни его, ни офис в глаза не видела.

Я оставалась владелицей бизнеса формально, но всем занимался специально поставленный человек. Передача всех операционных обязанностей наёмному генеральному директору — это довольно распространённая практика, как объяснила мне тётя. Особенно в малом и среднем бизнесе. Подобный расклад событий меня полностью устраивал.

С тех пор больше о бизнесе я не думала. Раз в месяц мне перечисляли дивиденды — часть прибыли компании, и я не волновалась. Меня не трогали. Бизнес полностью лёг на плечи генерального директора, а я спокойно справлялась со своей утратой и заканчивала университет.

Хотя я не могла не заметить, что доходы значительно выросли за последний год. Прямо-таки рост был стремительным. Директор отлично справлялся со своей должностью. Он получал немалые деньги, а я могла не работать хоть всю жизнь, наслаждаясь подарком от Бога.

Зачем я вообще учусь в университете? Впрочем, не важно — хотя бы одно образование нужно получить.

Последний раз взглянув на фотографии родных людей, отраженных на каменных памятниках, я убрала телефон в карман бежевого пальто и направилась к выходу кладбища, оставляя на белоснежном покрове следы, как подтверждение того, что Изабель и Даниель Берни еще не забыты и на этой земле есть кто-то, кто о них помнит.

Только вот осознание того, что мои родители не были верующими людьми, — давило тяжким грузом. Потому что, скорее всего, в вечности мы не встретимся.

Глава 4.

Пожилой преподаватель что-то чертил на доске, бубнил материал себе под нос. Я наклонилась поближе к парте, чтобы сидящие впереди одногруппники прикрыли меня от его взгляда. Я уже заканчивала рассказ своей подруге — Ливи Шейд — про ситуацию на кладбище. Рядом, приобняв Ливи за плечо, сидел Лео и старательно делал вид, что слушает лекцию. Но то и дело падающий на нас с Ливи взгляд выдавал его. Подсушивает.

Лео — парень Ливи. Мы познакомились с ним на 1 курсе. Пол года просто общались, а вот год назад молодые решили, что они что-то большее, чем просто друзья, и объявили себя парой.

Имя подходило Лео более чем. Копна растрепанных золотых кудрей обрамляла лицо, а из-под них, словно два драгоценных изумруда, смотрели ярко-зеленые глаза. А еще ямочки на щеках.

— А потом пришла какая-то Эмили и он ушёл с ней, — закончила я.

— Эмили?

— Да.

— Красивое имя, — сказала Ливи, пожав плечами и украдкой глянув на преподавателя, проверяя, не смотрит ли он на нас.

— Да она и сама красивая.

— Может, это была его девушка?

— Не знаю, девушка не девушка. Просто он меня бесит, — я неосознанно сжала карандаш в руках, и тот треснул. — Блин.

Ливи покачала головой, сдерживая смех.

— Эрвин, Эрвин... До чего ты доводишь мою подругу.

Лео тоже хмыкнул, достав из пинала еще карандаш и протянув мне.

— Бедняга Эрвин. Он ведь даже не знает, что стал убийцей карандаша.

— Вы на чьей вообще стороне? — возмутилась я.

Ответом мне были тихие смешки.

— Между прочим, уже год, как моих родителей нет с нами. И так настроения нет, а этот козел и того хуже все сделал, — пожаловалась я.

Ливи всё так же улыбалась, положила руку на мою и посмотрела прямо в глаза.

— Ладно, извини. Как ты, родная?

Пару секунд я смотрела ей в глаза, думая, стоит ли говорить, а затем, пожав плечами, ответила:

— Я скучаю.

— По Эрвину? — нарочито заботливо спросила она.

Лео не смог сдержать короткого смешка. Но быстро откашлялся, делая вид, что просто подавился.

Я возмущённо толкнула подругу:

— Какому Эрвину? По родителям, конечно.

— Извини, просто меня всегда забавляли твои истории с дискуссиями о конфессиях с другими христианами или атеистами.

— Тебя-то они может и забавляют, а я после таких «дискуссий» чувствую себя отвратительно. Бессмысленные споры!

Подруга приподняла бровь. Лео тоже развернул корпус, внимательно смотря меня. А потому, закатив глаза, я поясняю:

— Мне не по душе спорить: потом я начинаю накручивать себя — всё ли сказала правильно, не сделала ли хуже. Я хочу помогать людям, жить, светиться, гореть, а не спорить. А так кажется, будто я рождаю ненависть. Но самое обидное, что мне безумно сложно остановиться и перестать отвечать.

Я поёжилась, вспомнив вчерашний разговор.

— А кто же будет просвещать нечестивых и наставлять их на путь истинный? — с наигранным ужасом в глазах, отпрянув от меня, спросила подруга и театрально положила руку на грудь, будто я её ранила.

— Ой, отстань, — задумалась я.

Ливи уже открыла рот, чтобы что-то ответить, но нам обеим пришлось выпрямиться и посмотреть в сторону доски.

— А теперь достаём двойные листочки, — привлёк наше внимание преподаватель. — Мал, раздай, пожалуйста, задания.

Одногруппник подпрыгнул.

— А че я-то?

— Потому что я попросил, давай-давай.

Мал закатил глаза, но подошёл, взял листочки и стал раздавать, кривляясь. Он вечно смешил одногруппников своими выходками, которые порой срывали лекции. Но студент все равно оставался любимчиком преподавателя.

Ливи вырвала из тетрадки, специально заведенной для таких проверочных, по два листа для себя, для Ливи и для Лео. По одному для черновика, ещё по одному для чистовика.

Мы с подругой были девушками не глупыми, одними из самых способных в группе, так что, не переживая, решали задачи. Лео тоже отлично справлялся, но время от времени все же подсматривал в тетрадь Ливи украдкой, что стало для нас всех привычным.

Я же с головой ушла в мир формул и математики. На черновике быстро перестало хватать места, но я как будто не замечала этого и писала поверх старых записей. Никто бы, кроме меня, не понял, где что находится, но это нормально. На моём черновике царил творческий беспорядок, полностью подчинённый мне. Я не могла аккуратно строчка в строчку писать, как на чистовике: руки не успевали за мыслями, и я старалась как можно быстрее записать то, что транслировалось в голове, чтобы не отстать и не ошибиться. Поэтому об аккуратности можно было забыть. И только лишь решив все, я переписала на чистовик все нужное и отложила листки, и оглядываясь по сторонам. Все вокруг кропотливо работали над задачами.

Вот здесь все было по-настоящему просто. Существовала лишь одна истина. Если при конкретных переменных и данных у тебя получается конкретный ответ — он либо истинен, либо нет. И нет никаких «веришь» или «не веришь». Ты либо нашел истину, либо живешь во лжи. И это правило работает для всех. И никто с этим спорить не пытается. В жизни же все иначе. Потому что у людей нет большего доказательства, чем личный опыт. Хотя, для тех, у кого он есть — больше и не нужно.

Преподаватель тем временем ходил между рядами и заглядывал в листочки студентов, и заодно контролируя возможность списать. И тут он подошел к Малу. Преподаватель покачал головой и ткнул пальцем, сказав:

— Неправильно решаешь. Я по-другому показывал.

— Да какая разница, главное к ответу, правильному прийти! — буркнул Мал и отмахнулся.

Преподаватель лишь покачал головой в ответ и пошел дальше по рядам.

Взглянув на подругу, я поняла, что она ещё не закончила работу, только приступила к последней задаче. Она старательно выводила даже в черновике каждую цифру — аккуратно и чётко. Наверное, она была умной, не потому что родилась такой, как я, а потому что сделала себя такой: училась сутками напролёт, усердно занималась и никогда не ленилась.

Я её любила. Искренне. Даже не знаю за что — задаваясь таким вопросом, впадала в ступор. Просто, когда смотрю на неё — внутри становится тепло. Я очень хочу, чтобы она была счастлива, достигла всего, чего желает в жизни.

Я вернулась взглядом к своему черновику. Я решила себя занять рисованием на полях. Сначала маленькую миниатюру голгофы, затем рыбу — она однажды тоже была символом христианства. Голубь и много других символов. Так прошла оставшаяся пара.

Десятки студентов медленно подходили к столу преподавателя, отдавая листочки, когда тот объявил о конце проверочной. Мы с Ливи и Лео шли последние, после Мала.

Профессор мельком взглянул на ответ любимого ученика и, цокнув языком, сказал:

— Неправильный ответ, Мал.

Студент тут же возмутился, хватаясь за листок и перепроверяя решение.

— Не может быть. Это какой-то бред, я же все верно точно решал.

— В том и фишка. Нельзя прийти к правильному ответу ложным путем.

Но добрый профессор никогда не был равнодушен к знаниям студентов и тут же предложил:

— Хочешь, мы вместе сейчас разберем, что не так? Найдем вместе верный ответ. Ты только попроси, у меня время найдется.

— Не спасибо, мистер Махаль. Не нужно, я как-нибудь потом, — отмахнулся студент и юркнул за дверь.

— Потом ж на экзамене поздно будет истину искать, — крикнул в спину преподаватель Малу, но тому было все равно.

Мистер Махаль покачал головой, явно расстроенный, но смиряющийся с тем, что не все студенты хотят учиться.

Мы с Ливи молча сдали свои задания и тоже ушли. Я лишь на мгновение задержалась в дверях, наблюдая, как пожилой человек задумчиво смотрел в окно. Мое сердце сжалось от понимания, как ему скорбно и больно не видеть от студентов отдачи и той же привязанности, что он чувствовал к ним.

Но Ливи потянула меня в коридор, и преподаватель остался один со своими мыслями. Дверь за нами захлопнулась, и мы сразу провалились в обычный универский шум-гам. Вокруг все громко болтали, смеялись.

— Чего застыла? — спросил меня звонкий мужской голос сбоку.

Я улыбнулась, разворачиваясь.

— Иду, Лео.

— Как написали? — спросил Лео, приобняв мою подругу за плечи, пока мы дружной компанией зашагали к кабинету, в котором должна была проходить следующая пара.