Лис, Сова и город лжи

– Рейн… – выдохнула Сольвейг, и на свете не было ничего лучше именно такого – с нежно-восторженным придыханием – звучания его имени.

Внутри лежал квадратный блокнот. Но не простой. Это был нарядный подарочный вариант: на голубой обложке сияли золотые звёзды, а среди плотных молочно-белых страниц пряталась золотая ленточка-ляссе. На первом развороте чёрной гелиевой ручкой было выведено название, вписанное в вязь абстрактных узоров, – «Орфей спускается в ад». Все страницы блокнота были заполнены угловатым почерком Рейна с тщательно выписанными стилизованными инициалами действующих лиц пьесы. Почти на каждом развороте на полях были добавлены небольшие рисунки или короткие цитаты.

– Хотел показать тебе эту пьесу, но её не найти на бумаге. Пришлось переписать так. Она о творчестве. Ну, не совсем, но в том числе. Это переработка греческого мифа, о музыканте и его… – у Рейна чуть не вырвалось «любви». Но не вырвалось, парень вовремя оборвал себя. Некоторые слова не стоило произносить, слишком уж они мелодраматичные и пафосные.

– Это… – голос Сольвейг дрогнул. Девушка аккуратно переворачивала страницы блокнота, стараясь не касаться выведенных чёрной ручкой букв и узоров. – Это прекрасно… Рейн, я даже не знаю, что сказать.

– Ничего не говори, – отмахнулся парень, но почувствовал, как щёки предательски потеплели. Хорошо, что склонившаяся над страницами Сольвейг не смотрела на него в этот момент.

Наконец девушка осторожно закрыла блокнот и подняла взгляд.

– Спасибо, – пробормотала неуверенно. – Но вообще, я не ожидала подарка. И поэтому хотела попросить о другом. – Сольвейг оглядела его торс внимательно, оценивающе. – У меня день рождения, – напомнила она.

– Я понял.

– Совершеннолетие.

– Угу… – протянул Рейн настороженно.

О чём она хочет попросить, оглядывая его тело как-то… жадно? При виде того, как по нежным ягодным губам Сольвейг дразняще скользнул кончик языка, в голове Рейна мелькнуло какое-то смутное подозрение, от которого стало жарко…

– Сделай мне татуировку, как у тебя, – выпалила она.

И снова посмотрела на его руки, покрытые синевато-тёмными узорами.

Абсолютно поражённый, Рейн потерял дар речи, лишь смотрел на неё не моргая. Наконец кое-как отмер:

– В честь совершеннолетия ты рехнулась?

– Я имею право решать, как мне выглядеть, – тихо, но настойчиво сказала Сольвейг.

– Мать тебя прибьёт! – Рейн мотнул головой в сторону башен Верха. – А если это засечёт система? Баллы снимут или что?

– Вроде бы понижают коэффициент благонадёжности. – Сольвейг выставила ладонь, предупреждая его возражения: – Но она не засечёт. Сделай на таком месте, где камеры не увидят.

– Это на каком? – ещё больше опешил Рейн. В голове пронеслись десятки вариантов для секретной татуировки, но он постарался отмахнуться от этих образов.

– Ну… – девушка помялась, раздумывая. – Например?..

Она ткнула указательным пальцем себе над левой грудью, в районе сердца, и вопросительно взглянула на Рейна.

Парень смотрел на неё, в его взгляде читалось изумление и какое-то новое, глубокое уважение – словно увидел её в новом свете. Ишь ты, Сова уже принимает опасные решения…

– Ты уверена? Обратной дороги не будет. Это навсегда. Нет, то есть можно свести, но всё равно останется шрам. Заметный.

– Я уверена на сто процентов, – твёрдо ответила Сольвейг.

Рейн молча кивнул, указал ей на диван и направился в угол, заваленный разнообразными вещами, чтобы достать машинку и краски.

Когда вернулся, протирая инструмент антисептиком, обнаружил, что Сольвейг лежит на его диване в одном лифчике, прикрывшись снятой футболкой. В маленькой комнате, наполнившейся резким, покалывающим нос запахом спирта, стало к тому же очень жарко.

– Ворот футболки настолько не оттянуть, – пояснила девушка, отводя взгляд. – Надо же нормально сделать.

– Ну да, – Рейн деловито включил лампу на столе рядом и направил желтоватый свет на грудь Сольвейг. Нужно было собраться и сконцентрироваться. Это всего лишь ещё одна работа, ещё один рисунок, вот и всё. Подумаешь, что он на теле… И на чьём именно теле…

Кожа на груди Сольвейг была удивительно светлой, такой же молочной, как цвет страниц в подаренном им блокноте, а ещё беззащитной. Чистой. Лифчик был телесного оттенка, он сливался с цветом кожи, и если смотреть мимоходом, то казалось, что его и вовсе нет. Рейн чувствовал, как по спине бегут мурашки, затылок как-то сладко покалывало, а во рту пересохло.

Стараясь отвлечься, парень отвёл взгляд от своего «холста» и принялся надевать перчатки. Нужно было хотя бы унять сердцебиение, чтобы рука не дрогнула.

– Что хочешь? Имя? Какой-нибудь цветочек? – спросил Рейн, стараясь говорить нарочито буднично.

– Выбери сам. Я тебе доверяю, – ответила Сольвейг, спуская лямку лифчика с плеча, чтобы открыть лучший доступ, и указала на ту часть груди, что была ближе к руке. – Если можно, вот здесь, чтобы как-то под лямкой… спрятать. Чтобы в открытом платье было не видно.

Рейн кивнул и аккуратно протёр её кожу спиртом. Опершись левой рукой на диван, навис над девушкой, стараясь разместить рабочую руку удобно, но в то же время – каким-то чудесным чудом – не укладывать запястье на приятную округлость в кружевном лифчике, которая так и лезла под руку. И когда это Сова успела стать такой… взрослой?

– Кхм. – В пересохшем горле продолжало першить, и Рейн сглотнул с усилием. – Ладно. Тогда это займёт какое-то время.

Сольвейг прикрыла глаза. Раздалось жужжание машинки. Первый удар иглы – и девушка вскрикнула, вся напряглась в инстинктивной попытке отстраниться.

Рейн тут же отпустил педаль.

– Потерпи, Сова. Сама же захотела.

Не услышав возражений, он продолжил. Сольвейг кусала губу, жмурилась, но больше не издала ни звука. Рейн сосредоточился на работе, думая лишь о рисунке, и даже бежевое кружево, маячащее перед глазами, уже не так отвлекало. Он ведь профессионал, в конце концов. Хотя, слушая глубокое прерывистое дыхание Сольвейг настолько близко, парень всё же почувствовал, как по спине вдоль позвоночника щекотно сбежала капля пота.

Наконец Рейн выключил машинку и финально протёр кожу салфеткой.

– Готово. Можешь смотреть.

Сольвейг медленно, всё ещё с опаской открыла глаза. Покосилась на свою грудь. Провела ищущим взглядом по комнате, и Рейн указал на шкаф, где с внутренней стороны дверцы было зеркало.

– Нормально? Голова не кружится?

Девушка осторожно встала, подошла к шкафу, открыла дверцу. Приблизившись почти вплотную к зеркалу, осмотрела небольшой геометричный узор.

– Это… что-то значит? – тихо спросила она, проведя кончиками пальцев над кожей, не касаясь покрасневшей поверхности. – Здесь как будто буквы… и цифры?

– «Ugle», – Рейн подошёл и встал за её спиной, тоже оглядывая в зеркале результат своей работы. – Это «сова» на старонорвежском языке. «Rev» – «лис». А цифры – координаты. Того парка, где ты оставила мне книги.

«Где всё началось».

Ему показалось, что глаза Сольвейг блеснули ярко – как будто от слёз, – а в следующее мгновение девушка отвернулась от зеркала и начала натягивать футболку.

Затем, покрасневшая, взглянула Рейну в лицо – с ожидаемым восхищением, ведь он действительно был профи в графике, но ещё и с неожиданной нежностью, которая его смутила… И вдруг обняла и прижалась. Прошептала ему в грудь, опалив горячим дыханием ключицу:

– Спасибо!..

Рейн неловко похлопал девушку по спине.

Ещё несколько минут назад ему казалось, что рисунок должен быть именно таким, но сейчас он уже не был уверен насчёт старонорвежского языка – в конце концов, в нынешнее время его почти не использовали, считая языком необразованных деревенщин и маргиналов из Низа, – и опасался, что Сольвейг пожалеет о такой татуировке.

– Теперь твоя очередь, – неожиданно даже для самого себя сказал Рейн. – Сделай мне.

Девушка испуганно отпрянула.

– Я… я же не умею. Нарисую криво…

Рейн ухмыльнулся и вновь направился в угол с кучей барахла. Освободив доступ к комоду, порылся в одном из ящиков и достал странный на вид прибор, похожий на небольшой пистолет. Щёлкнул выключателем, и наконечник «пистолета» засиял ярким голубовато-белым светом.

– Смотри. Это облучатель. Гораздо проще, чем иглой. Вот специальные чернила к нему, наносишь рисунок… Здесь в памяти есть несколько коллекций, можно выбрать готовый. Ну, или просто имя напиши от руки. Или что хочешь. А потом обводишь рисунок – и облучатель просто сохраняет его на коже. Как штампик. Даже ребёнок справится.

На самом деле облучатель выжигал рисунок за счёт того, что в его чернилах была кислота, и это было больнее, чем работа иглой, – потому-то его почти не использовали, – но Рейн решил не говорить об этом, чтобы не напугать ещё больше. Он протянул облучатель Сольвейг, и девушка взяла «пистолет» дрожащими руками.

С опаской включила, вздрогнув при этом, – словно ждала, что прибор взорвётся или обожжёт её. Начала листать меню выбора рисунков. Листала и листала, ненадолго задерживаясь на некоторых вариантах… Рейну было любопытно, что же она выберет. У него хватало не очень удачных и не очень качественных татуировок – а иногда он просто набивал себе очередные линии, точки и треугольники «под настроение», не особенно стараясь, – так что вряд ли выбор Сольвейг мог ощутимо испортить его внешний вид. Ну, разве что она потребует набить милого мультяшного зайца где-нибудь на щеке – тогда Рейн, скорее всего, отказался бы. Наверное. Потому что, если бы Сольвейг очень сильно попросила, он бы согласился и на зайца, лишь бы её порадовать.

Ожидая, пока она выберет, Рейн тоже стянул футболку и улёгся на диван, под свет лампы.

Пролистав базу готовых рисунков до конца, Сольвейг разочарованно поджала губы. Посмотрела на баночку с чернилами, бросила взгляд на голую грудь Рейна – там же над сердцем, где он нарисовал ей свой узор. Но затем зацепилась взглядом ниже.

– Это у тебя лис? – выдохнула она в восхищении.

– Мм, – согласно мыкнул парень.

Он поднял правую руку, открыв большую монохромную татуировку – спящего лиса, уютно обвившегося вокруг его торса на уровне рёбер. Передняя половина лиса заканчивалась острым носом недалеко от солнечного сплетения, а задняя уходила на спину и там кончиком пышного хвоста обнимала позвоночник.

– Покажи! Поднимись! – Сольвейг в нетерпении сама потянула парня выше, чтобы осмотреть рисунок со всех сторон. – А тут… кто это?

– На лопатке? – Рейн попытался вывернуть шею так, чтобы увидеть, куда она указывает.

– Ага, – девушка провела пальцем по его коже, обрисовывая линии.

– Мама. Она любит васильки, так что добавил на рисунок.

– Это твой эскиз? – в голосе Сольвейг звучало искреннее удивление.

– Конечно.

– Ничего себе… Чем-то похоже на женские портреты Матисса. А это?.. – теперь её палец коснулся правой лопатки в нескольких местах, обозначая точки звёзд.

– Созвездие. «Лисички». Просто в шутку.

– А это?.. Это?.. – Сольвейг вела пальцем по его коже, касаясь то одной, то другой татуировки на руках, на плечах, на груди.

Чувствуя, как по загривку и между лопаток бегут искристые мурашки от её щекотных прикосновений, Рейн объяснял, хотя зачастую эти линии, точки и схематичные узоры ничего и не значили, а просто выражали его настроение в тот момент. Однако, когда палец девушки добрался до изображения монеты на правом запястье, монеты с буквой «Х», Рейн перехватил её руку и сказал твёрдо:

– Хватит. Давай уже делать.

– Хорошо, – взгляд Сольвейг всё же скользнул обратно к рисунку монеты, но настаивать девушка не стала. – Но я не знаю… У тебя столько всего…

– Сделай что хочешь. – Рейн лёг обратно на диван. – Просто на память.

И вдруг её взгляд стал твёрже – словно Сольвейг приняла решение. Она аккуратно взяла баночку с чернилами и макнула туда указательный палец. Затем прижала его к груди Рейна – прямо над сердцем.

– Вот, – выдохнула она, отнимая палец. Её грудь вздымалась от волнения. – Это тебе.

Удивлённый, Рейн посмотрел на тёмный ажурный узор на своей груди – там, где сильно колотилось сердце, – и его лицо стало серьёзным. В финансовом мире Верхнего Фрихайма отпечаток указательного пальца был всем: удостоверением личности, ключом, кошельком. Богачи прятали свои отпечатки, в общественных местах носили тончайшие прозрачные перчатки – чтобы не оставить где-либо случайный след, – а некоторые параноики носили их и дома, не доверяя даже членам семьи. И вот так дать другому человеку – не родственнику, а парню из Низа – полный доступ ко всем своим данным – это был слишком серьёзный шаг.

– Уверена?

Сольвейг замялась на несколько секунд… Но кивнула.

– Ты точно уверена? – на этот раз Рейн решил настоять.

– Абсолютно, – девушка посмотрела ему в лицо прямым открытым взглядом. – Я так хочу.

Рейн молча взял облучатель. Включил. Голубоватый свет озарил комнату. Парень в последний раз вопросительно взглянул на Сольвейг – и она кивнула. Положила руки на прибор поверх его пальцев. И вместе они обвели жгучим лучом отпечаток на его груди – вплавляя чернила в кожу навсегда.

Процесс занял меньше минуты, Рейн даже не поморщился, только задержал дыхание от боли. И вскоре на его груди чернела, чуть поблёскивая, новая татуировка.

Не удержавшись, парень коснулся её пальцами, провёл с нажимом, словно проверяя, нормально ли сработал облучатель, не сотрётся ли результат. Но на самом деле Рейну просто было приятно коснуться отпечатка Сольвейг на его коже: словно теперь её прикосновение навсегда осталось с ним, призрачно ощущаясь на груди – прямо над горячо стучащим сердцем.

Глава 6. Скромное обаяние

В прихожей особняка Вандервуд пахло полиролью для мебели – значит, приходила горничная, – а ещё безе с лимонным кремом. Очевидно, мать заказала праздничный торт.

Сольвейг прижала к груди сумочку, в которую еле-еле помещался подаренный Рейном блокнот, и собралась было проскользнуть наверх, в свою комнату.

Под джемпером пряталась на груди тихо ноющая татуировка, напоминая о себе лёгким жжением, – как тайный знак, как их с Рейном опасный, но такой приятный секрет. Слова на секретном языке! Сольвейг почти не знала старонорвежского: сейчас все говорили на едином европейском языке, а прежние национальные диалекты были позабыты, – а вот Рейн, оказывается, знал. Думая о своей новой татуировке, девушка не могла сдержать счастливой улыбки. Это было странное, невесомое, почти пугающее чувство – будто она украла что-то очень ценное, и пока что никто этого не заметил.

Однако её движение в сторону лестницы остановил бодрый голос матери, раздавшийся из гостиной:

– Сольвейг, дорогая? Ты пришла?

Девушка заглянула в комнату, ожидая увидеть мать в обычной домашней одежде. Однако Алисия стояла посреди гостиной в длинном платье цвета шампанского, её лицо сияло вечерним макияжем – и предвкушением.

– С днём рождения, солнышко! – Алисия прошествовала к дочери, обвила руками в шёлковых перчатках. От неё густо пахло сладким парфюмом и вином. – Беги переодевайся, у нас совсем мало времени.

Сольвейг почувствовала, как искрящаяся лёгкость внутри неё словно наткнулась на знакомую преграду и начала таять, превращаясь в камень на душе.

– Куда? Я не планировала…

Единственное, чего ей сейчас хотелось, – спрятаться в своей комнате и внимательно, с замиранием сердца, прочитать подарок Рейна.

– Как куда? – Алисия всплеснула руками, и бриллианты на её пальцах брызнули холодными искрами. – Господин и госпожа Холт дают вечер в честь открытия новой галереи! Это уникальный случай завести полезные знакомства. Там будут все сливки общества!

Её поддержал раздавшийся из умной колонки голос Теодора:

– Алисия совершенно права, Сольвейг. Мой анализ показывает, что посещение данного мероприятия повысит социальный коэффициент семьи на целых 3%! А также предоставит тебе возможности для создания и развития социальных связей с высокоранговыми представителями академической среды, что безусловно полезно для будущего обучения в университете. Такой шанс нельзя упустить.

Сольвейг сжала зубы. Хотя Теодор – всего лишь ИИ, но он всегда появлялся вовремя, чтобы поддержать Алисию.

– Мам, я так устала… – начала она.

Но та прервала её:

– Вот именно! Ты и повеселиться должна! Провести день рождения в библиотеке – это, конечно, ответственно, но слишком скучно! – Алисия увлекла дочь вверх по лестнице, распахнула дверь её комнаты и с торжествующим видом указала на открытый шкаф. – Смотри!

Там висело платье. Но не просто какое-то очередное платье, а настоящий шедевр: цвета тёмного изумруда, с глубоким вырезом на спине и тончайшими бронзовыми бретелями.

– Примерь! Ну же! – настаивала Алисия, и в её глазах светилось неподдельное восхищение собственным вкусом.

Сольвейг переоделась, и, к её облегчению, ткань вполне скрыла пластырь, прикрывающий свежую татуировку. Платье сидело безупречно, подчёркивая линию талии и аристократичную бледность кожи. Тяжёлый шёлк-сатин переливался при малейшем движении, словно живая вода. Девушка в зеркале казалась очаровательной незнакомкой: изящная, хрупкая, в полной мере принадлежащая миру роскоши и жизненного успеха. Сердце Сольвейг дрогнуло от удовольствия. Она была красива. И мать, впервые за долгое время, смотрела на неё не с осуждением за отросшие корни волос и покупку непритязательной куртки, а с восторгом.

– Идём? – спросила Алисия, и в её голосе звучала почти мольба.

Сольвейг кивнула. «Всего на пару часов, – сказала она себе. – А потом вернусь и прочту пьесу про Орфея».

– А папа?.. – девушка оглянулась, прислушиваясь к звукам дома. – Он не пойдёт с нами?

Лицо Алисии закаменело, улыбка скривилась, словно примёрзнув к губам.

– Милая… Ты же знаешь, папа много работает. Ради нашего блага. Ради всего Фрихайма. – Её улыбка всё же исчезла, голос стал тихим и уставшим: – Нет, он не пойдёт с нами. Он снова на работе.

– Ладно, – Сольвейг улыбнулась так искренне, как только могла. – Конечно, он очень занят. Но нам вместе будет очень весело, да, мам? Потом мы расскажем ему, как прошёл праздник.

– Конечно, – Алисия ответила на её улыбку с облегчением и благодарностью.

Сольвейг продолжила ещё оптимистичнее:

– Тогда поехали? Жду не дождусь, когда мы будем там!

***

Роскошный зал был похож на гигантскую хрустальную шкатулку. Люстры из венецианского стекла отбрасывали на стены миллионы радужных зайчиков, а со сводчатого потолка свисали гирлянды живых орхидей. Воздух гудел от приглушённого смеха, звона бокалов и шелеста шёлка. Алисия, как опытный капитан, вела дочь сквозь это море бриллиантов и улыбок, представляя её то банкиру, то министру культуры, то владельцу сети клиник.

– Моя дочь, Сольвейг. Недавно поступила на подготовительный курс факультета экономики, – звучало её щебетание. – В свободное время так увлечена современным мета-импрессионизмом!

Сольвейг кивала, улыбалась, автоматически отвечала на комплименты, протягивала руку для поцелуя и изо всех сил старалась отложить в памяти все эти «полезные имена». Она ела устриц, которые таяли во рту, оставляя привкус холодного северного моря, и крошечные трюфельные канапе, каждое из которых стоило, вероятно, как недельная соцпомощь для малоимущих семей типа Ниманов.

И вот, в очередном повороте этой карусели роскоши, Сольвейг зацепилась взглядом за фигуру неподалёку от входа. Молодой человек лет двадцати четырёх – двадцати пяти, видимо, только что приехал и теперь направлялся к госпоже Холт, хозяйке вечера, по пути кланяясь знакомым. Казалось, не только взгляды окружающих, но и свет люстр следует за ним. Его идеально сидящий, явно сшитый на заказ костюм глубокого тёмно-синего цвета подчёркивал широкие плечи и статную фигуру. Убранные назад волосы были тёмно-медового цвета и на свету отливали пшеничным золотом, а лицо было волевым и породистым: прямой греческий нос, мужественный подбородок, чётко очерченные губы.

Алисия, заметив направление взгляда своей дочери, просияла ещё ярче.

– А, вот и он! Пойдём, солнышко, познакомлю тебя с одним перспективным молодым человеком.

Она взяла Сольвейг под локоть и повела через зал, легко лавируя между гостями. Молодой человек, как раз закончивший разговаривать с госпожой Холт, заметил их приближение. Взгляд его карих глаз скользнул по Алисии и остановился на Сольвейг, улыбка стала теплее.

– Кайл, дорогой, как я рада, что вы всё-таки нашли время! – воскликнула Алисия.

– Госпожа Вандервуд, – молодой человек склонил голову. Его голос был тёплым, проникновенным, и Сольвейг показалось, что при звуках этого голоса у неё в груди что-то тает. – К сожалению, я был вынужден опоздать, Комитет завалил нас отчётами по квотированию. Совершенно неотложное дело.

– Вы прямо как мой муж, всегда в делах, всегда печётесь о благе нашего города, – улыбнулась Алисия. – Но иногда нужно и отдыхать. Кстати, позвольте представить вам мою дочь, Сольвейг. Сольвейг, это господин Кайл Вандербилт. Один из самых ярких молодых умов в нашем Комитете социального благополучия.

Сольвейг протянула руку. Кайл, следуя этикету, склонился над её тонкой шёлковой перчаткой безупречным, отточенным движением, его губы остановились в паре миллиметров от ткани, а затем взгляд немедленно вернулся к лицу девушки.

– Очень приятно, госпожа Вандервуд. Ваша мама не преувеличивала, этот вечер стал значительно ярче с вашим появлением.

– Благодарю вас, – ответила Сольвейг, надеясь, что голос не выдаст её внезапного волнения. Рядом с этим блестящим молодым человеком она вдруг почувствовала себя неопытной девочкой, первокурсницей, в то время как он излучал ауру взрослой, облечённой властью серьёзности.

– Что ж, я вас оставлю, – с лёгким намёком сказала Алисия, уже отступая прочь. – Уверена, вы найдёте о чём поговорить. Кайл, не скучайте!

Она растворилась в толпе, оставив их наедине в самом центре шумного зала.

Наступила небольшая пауза. Кайл первым нарушил молчание:

– У вас ведь сегодня день рождения? Поздравляю. И вы, очевидно, студентка? Позвольте угадать… Банковское дело? Экономика? Или, быть может, юриспруденция?

– Экономика, – удивилась Сольвейг. – Как вы догадались?

– У вас особенный взгляд, – он сделал лёгкий жест рукой. – В нём чувствуется незаурядный ум. Похоже, что вы любите искать и находить связи между явлениями. Это очень ценное качество для экономиста.

– Вы… очень внимательны, – сказала Сольвейг, впечатлённая.

– Профессиональная деформация, – Кайл улыбнулся, и в уголках его глаз легли лучики. – В Комитете мы учимся не только анализировать терабайты данных, но и видеть людей насквозь.

– Но в то же время вы здесь, – слегка улыбнулась Сольвейг, решив показать, что тоже умеет анализировать и делать выводы. – На открытии художественной галереи.

– Как и вы, – ответил улыбкой молодой человек. – Кажется, у нас много общего.

Они заговорили об искусстве. Кайл оказался блестящим собеседником. Он не просто сыпал именами и названиями, а выстраивал сложные, парадоксальные связи между эпохами и стилями, говорил о влиянии экономических факторов на творчество и о том, как искусство, в свою очередь, формирует общественное сознание. Он говорил не как восторженный любитель, а как стратег, видящий всю шахматную доску культуры, и Сольвейг даже побаивалась не соответствовать столь высокому уровню своего собеседника.

– А вы не находите, – Кайл взял два бокала с шампанским с подноса проходящего официанта и протянул один ей, – что современное искусство Фрихайма слишком увлеклось самокопированием? Бесконечные вариации на тему «золотого века» потребления. Не хватает… дерзости. Нового слова.

– Возможно, ему просто не хватает искренности, – неожиданно для себя ответила Сольвейг. – Каждый штрих кажется таким… гладким, выверенным. Идеально отработанным многочисленными повторами. Как этот отполированный зал. Без шероховатостей, без случайностей. В нём нет места для несовершенства, а разве возможно живое искусство без проб и ошибок?