Лис, Сова и город лжи

Машина остановилась возле особняка, они вышли.

Сад вокруг был слабо освещён декоративными лампами – ровно настолько, чтобы видеть дорожку к дому, – и Сольвейг почти не обратила внимания на лёгкое движение в густых кустах. Всего лишь тень. Но что-то – какой-то древний инстинкт – заставило её взгляд на секунду задержаться на этом месте. Ощущение было мимолётным – как будто прохладный ветерок скользнул по задней поверхности шеи, – и девушка поспешила отмахнуться от него.

Думать о Кайле было гораздо приятнее, чем о каких-то тенях. Поёжившись от холодного осеннего воздуха, Сольвейг поспешила к крыльцу: счастливая, сверкающая, благоухающая духами красавица. Улыбнувшись матери, зашла в дом.

Даже не подозревая, что из темноты сада за ней следил чей-то внимательный взгляд.

Глава 7. Жизнь

На ходу дожёвывая бутерброд, Рейн в прихожей шнуровал ботинки, мысленно уже погрузившись в предстоящую работу, когда в дверь постучали условным ритмом. Три коротких, два длинных. Сова.

Он выругался про себя. Времени нет, придётся отказать ей и отправить обратно домой. Но руки уже сами потянулись к дверному замку – хотелось увидеть её хоть ненадолго.

Сольвейг стояла на пороге, закутанная в тёмно-серый дождевик, покрытый блестящими дорожками воды. В руках девушка сжимала небольшой, тщательно упакованный прямоугольник.

– Я ненадолго, – тут же выпалила она, словно извиняясь. – Я помню, что у тебя сегодня рабочий день, но… это тебе.

Сольвейг настойчиво впихнула ему в руки свёрток. Удивлённый, Рейн взял, ощущая под обёрточной бумагой тяжёлый и твёрдый предмет. Разорвал упаковку. Внутри лежал павербанк – не потёртый и бэушный, как все его вещи, а новый, матово-чёрный и явно дорогой. На шершавой ладони Рейна этот стильный тонкий прямоугольник выглядел как вещь из другого мира – какого-то футуристического или, может, даже инопланетного.

– Мне не надо, – нахмурился парень, чувствуя, как по загривку пробегает смутная неприязнь. – У меня есть.

Он терпеть не мог, когда его тыкали носом в его уровень жизни: хотя теперь Рейн уже зарабатывал, однако нищее детство оставило болезненный шрам глубоко внутри.

– Этот лучше. Мощнее. – Сольвейг не смотрела ему в глаза, переминалась с ноги на ногу. – Чтобы… чтобы ты всегда был на связи. И если опять электричество отключат…

В её голосе слышалась какая-то виноватая нота, которую Рейн не мог расшифровать. Ей было стыдно, что она может себе позволить такие вещи, а он – нет? Или она просто чувствовала, что нарушает его принципы?

– Не надо было, – пробормотал Рейн, пытаясь сунуть подарок обратно девушке в руки. – Трать на себя.

– Нет! – Сольвейг спрятала руки за спину и даже сделала шаг назад. В её взгляде горела упрямая, почти отчаянная просьба. – Возьми. Пожалуйста. Я так хочу.

Рейн посмотрел ей в лицо – и что-то дрогнуло у него внутри. Ладно уж, Сольвейг не хотела унизить его этим подарком. Это было… что-то другое. Должно быть, жест заботы, пусть и неуместный.

– Ладно, – Рейн сунул павербанк в карман толстовки, чувствуя его тяжесть. – Спасибо. Мне правда пора.

Сольвейг кивнула, ещё раз бросила на него странный взгляд и почти побежала вниз по ступеням лестницы. Он так и не понял, что это было.

***

Рейн натянул куртку и начал спускаться на улицу, стараясь не обращать внимания на назойливое тепло, разлившееся у него под рёбрами от подарка Сольвейг. Было одновременно раздражающе – нельзя радоваться подачке, пусть даже от неё, – и всё же против воли приятно, когда он чувствовал через ткань эту гладкую поверхность с закруглёнными углами, и от этой приятности к тому же было стыдно, и все эти чувства закручивались в тугой спутанный клубок.

Улицы Низа встретили парня привычным промозглым холодом. Налетевший ветер швырнул в лицо запах гнилья из мусорных контейнеров неподалёку, и Рейн поморщился. Он уже собрался пойти прочь, но вдруг заметил непривычное оживление у соседнего дома через дорогу.

Там стоял небольшой грузовой фургон с потёртыми боками, и двое людей – мужчина и женщина – с неловким, явно непривычным для них усилием вытаскивали из него громоздкий угловой диван, обитый дорогой и новой тканью в чёрно-белую полоску. Они пыхтели и неумело примерялись к деревянным ручкам, не зная, как удобнее за них взяться, их движения были лишены привычной для здешних мест сноровки. На их лицах, ещё не утративших ухоженности и следов высокомерия, уже проступало новое выражение – смесь растерянности, страха и заискивания.

Рядом, вцепившись в ржавый поручень лестницы, ведущей в подъезд, стояли их дети. Девочка лет шести, с двумя аккуратными хвостиками, в жёлтом пальто с заметной полосой грязи, смотрела на окружающую улицу огромными, полными животного страха глазами. Она прижималась к старшему брату – подростку лет тринадцати, который пытался её успокоить, обнимая за плечи и время от времени тормоша с показной улыбкой. Но Рейн, привыкший читать язык тела, видел, как напряжены его плечи, как сам он косится на каждый громкий звук. Мальчишка храбрился, но страх сквозил в каждом его движении.

«Спустились», – констатировал про себя Рейн. Переселенцы из Верха. Социальный рейтинг не выдержал очередного кризиса, система пережевала их и выплюнула сюда, в аварийное жильё, выдав в придачу к ордеру на квартиру клеймо неудачников. Для Рейна зрелище переезда было не в новинку, такое случалось всё чаще. Но наблюдать это всегда было странно: как будто смотришь на инопланетян, высадившихся в аду.

Их дорогая мебель выглядела абсурдно и неуместно на фоне облезлого фасада дома и разбитого асфальта. Несколько картин в золочёных рамах, упакованных в пузырчатую плёнку, стояли на скамейке – когда-то синей, а теперь облупившейся и с выломанной доской в середине. Рядом стоял парадный лакированный стул с гнутыми ножками и блестящей тканью обивки – прямо в луже, впитывая в себя грязь этого нового мира.

У соседнего подъезда сидели на скамейке две местные женщины в пуховых платках. Они лениво лузгали семечки, сплёвывая шелуху на тротуар, и с нескрываемым любопытством наблюдали за зрелищем.

– Глянь-ка, Марин, диван-то какой, – лениво протянула одна. – Интересно, почём продадут?

– А тебе что, надо? – другая усмехнулась с лёгким презрением. Выражение её лица говорило, что она такой диван даром бы не взяла и другим не советует.

– Мне-то не надо. Просто любопытственно.

– Мм, – покивала её товарка. Продолжила флегматично: – Шкаф-то вон какой. Места столько занимает. И мыть неудобно. Непрактичные они, эти верховские.

Рейн отвернулся. Смотреть на чужое падение стало невыносимо. Он сунул руки в карманы и зашагал прочь, по направлению к рынку.

***

Центральный рынок Низа был местом, где жизнь била ключом, не взирая на царящую вокруг грязь и серость.

В первых рядах торговали едой: подвешенные за ноги тушки кур безвольно свешивали обмякшие шеи, на прилавках грудились вяленые рыбины, в пятилитровых банках бултыхались в мутном рассоле тугие зелёные помидоры, колоритно пахло специями и свежим хлебом, но, если принюхаться, под этими вкусными ароматами прятался неизбывный для рынка запах чего-то подгнившего. Продавцы, пока ещё оживлённые с утра, зазывали попробовать товар и предлагали скидку за опт.

Рейн, не останавливаясь, прошёл дальше и свернул в самый дальний ряд, накрытый брезентовым тентом. Здесь торговали более интересными для него вещами.

Парень пошёл вдоль прилавков, скользя по ним взглядом. Тут продавали то, что не встречалось в толстых глянцевых каталогах Верхнего Фрихайма: глушилки для сигнала, поддельные удостоверения, взломанные гаджеты и, конечно, пропуски в Верх.

Рейн подошёл к прилавку, за которым знакомый продавец – худой парень, который работал всегда, без смены, и кажется, даже жил здесь – как обычно, ковырял какую-то плату. Рейну всегда казалось, что он делает это не столько по необходимости, сколько для собственного удовольствия.

– Два, – коротко бросил Рейн, протягивая мятые потёртые купюры.

Продавец оторвался от своего занятия, достал два пропуска, провёл первым из них через считыватель, подключённый к ноутбуку, чтобы записать идентификатор. В любой момент система могла вычислить и заблокировать поддельный пропуск, поэтому всегда стоило иметь запасной.

В ожидании Рейн со скукой уставился на листок-объявление, перечитывая его содержание, должно быть, в тысячный раз: «Карты рейтинга! +5, +10, +20 единиц!». Рядом в прозрачной банке, привязанной металлическим шнуром к прилавку, лежала разноцветная россыпь тех самых карт – словно билетики лотереи. Это были небольшие кусочки пластика, различающиеся цветами в зависимости от своего достоинства. Достаточно было приложить такой к своей официальной карте – и алгоритмы, если повезёт, на какое-то время посчитают тебя более благонадёжным.

Как раз в этот момент у соседнего прилавка разгорался скандал. Мужик в заклеенной изолентой куртке возмущённо махал зажатой в заскорузлых пальцах розовой карточкой на 10 единиц.

– Не работает твоё фуфло! Я всё сделал как надо, а рейтинг как был в минусе, так и остался! Верни деньги!

Продавец, невозмутимый, как скала, лишь пожал плечами.

– Слушай, друг, никаких гарантий. Это же не официальный магазин. Хочешь гарантий – иди в «Технику для жизни», купи десять кофемолок и три телевизора. Рейтинг точно поднимется. А здесь – как повезёт. Сам знаешь.

Мужик что-то ещё побурчал, попытался пригрозить, но, встретив абсолютно равнодушную реакцию продавца, с матом швырнул чип в грязь под ногами и побрёл в конец ряда – там из-под прилавка разливали самопальный алкоголь.

Рейн молча взял свои новые пропуски, сунул их в карман куртки и двинулся к выходу с рынка – снова мимо продуктовых рядов, на этот раз обдавших его запахами солений и квашеной капусты.

Два ключа – для него и для Сольвейг. Для их тайных, таких ненадёжных встреч, тянущихся тонкой нитью между их мирами – абсолютно разными. Где-то там, на холмах Верха, огромная, бездушная машина системы щёлкала шестерёнками, время от времени вышвыривая сюда новых изгоев, а здесь, внизу, люди продолжали верить в чудеса, покупая на последние деньги кусочки пластика с призрачной надеждой.

Заморосило. Сжав пропуски в кармане, Рейн накинул капюшон и ускорил шаг. Пора было к Вигге. Пора было работать.

***

Обиталище Вигге располагалось на верхнем этаже, в мансарде допотопного деревянного дома, притулившегося на окраине старой промзоны. Рядом располагались и полуразрушенные, и вполне работающие цеха, однако людей на территории всегда было до странного мало, они были сосредоточены на своих занятиях – перегонке вагонеток с сырьём или погрузке грузовиков – и не особенно смотрели по сторонам. В самом доме тоже проживали какие-то люди, но они вели себя тихо и незаметно, основную часть времени безмолвный дом казался и вовсе пустующим. И Вигге, и Рейна такая ситуация очень устраивала.

Рейн взбежал по скрипучей деревянной лестнице. Вигге возился с печатным станком, кропотливо выверяя уровень краски. Это был худой, жилистый мужчина лет шестидесяти, с седыми, коротко бритыми волосами. На впалых щеках, как обычно, виднелась седая щетина.

– Опоздал, – бросил он, подняв от станка серо-стальные, на удивление молодые глаза. – У Харона зудит, уже звонил.

– Знаю, – Рейн скинул куртку, примостил на гвоздь возле двери.

– Что это у тебя? – Цепкий взгляд Вигге сразу засёк тяжёлый предмет, оттягивающий карман толстовки.

Замявшись, нехотя Рейн всё же вытащил павербанк. Неожиданно для себя почувствовал жар смущения на щеках.

– Это… подарок. – Он хотел произнести эти слова небрежно, но в голосе сама собой прозвучала лёгкая гордость.

Вигге протянул ладонь. Рейн ненадолго запнулся, но всё же подал ему устройство. Старик повертел его в руках, оценивающе щёлкнул языком.

– Вещь. Серьёзная. Дорогая. – Он вернул павербанк и посмотрел парню в лицо. – Отнеё?

Чёрт! Но что скрывать… Рейн молча кивнул.

Вигге тяжело вздохнул. Взял со стола тряпку, вытер руки.

– Слушай… Ты же знаешь, я к тебе как к родному. – Он сделал паузу, ещё раз машинально протёр ладони, затем отложил тряпку и взглянул на Рейна. – Вещь хорошая, не спорю. А вот от кого – нет. – Вигге обличающе указал на павербанк в руке Рейна и продолжил с напором: – Не доведёт тебя до добра эта богатка из стеклянной башни. Ты ж сам это понимаешь. Ты для неё забава. Экзотика! Наиграется и бросит. А ты уже влип. По уши.

Рейн ничего не ответил, только отвернулся к висящей на гвозде куртке и сунул павербанк в карман. Слова Вигге падали в душу как колкие льдинки. Он знал, что старик говорит правду. Самую что ни на есть горькую правду. Но Рейн не хотел в неё верить.

– Работать будем? – буркнул он, направляясь к своему столу.

Вигге покачал головой, но настаивать не стал. Он просто вздохнул – долгим, усталым вздохом человека, который уже видел, чем заканчиваются подобные сказки.

Глава 8. Шёпот звёзд

Сольвейг спешила вверх по Длинной лестнице чуть ли не вприпрыжку. Хотелось улыбаться, ведь в её душе наконец-то воцарилась лёгкость. Смутное чувство вины – липкое и противное, как паутина на лице, – которое грызло с самого пробуждения, теперь отпустило. Подарок – практичный и полезный – был у Рейна, а Сольвейг чувствовала себя освобождённой и оправданной.

Теперь она могла со спокойной совестью позволить себе мечты о Кайле.

Дорога домой пролетела в грёзах, сладких и воздушных, как розовое облако сахарной ваты. В памяти всплывали обрывки вчерашнего вечера: бархатный голос Кайла, его идеальные манеры, его улыбка и то, как он внимательно слушал её рассуждения – словно каждое её слово имело значение. «Он такой… взрослый. Настоящий», – думала Сольвейг, и на губах сама собой расцветала улыбка.

В прихожей её встретил голос Теодора:

– Добро пожаловать домой, Сольвейг. За время отсутствия тебе трижды звонил Кайл Вандербилт. Он просил перезвонить ему, как только ты вернёшься. Проявил настойчивость, – в интонации прозвучал лёгкий одобрительный намёк.

Из гостиной вынырнула Алисия – с восторженной улыбкой.

– Кайл? Три раза?

– Полностью разделяю твои чувства, Алисия, – поддержал Теодор, немедленно явившись в голографической плоти рядом с ней. – Господин Вандербилт – более чем перспективная партия. Взаимный интерес – это прекрасный фундамент для дальнейшего развития отношений.

– Сол, не заставляй его ждать! – Алисия хлопнула в ладоши, её глаза сияли. – Беги скорее звони!

– Да, конечно! Я сейчас! – с энтузиазмом откликнулась Сольвейг, подхваченная всеобщим настроением.

Она взбежала по лестнице, но на пороге своей комнаты заставила себя остановиться, сделать глубокий вдох и выдох. Нельзя показывать, что она, запыхавшись, мчалась на его зов как глупая влюблённая малолетка. Нужно выглядеть спокойной, уверенной в себе и непринуждённой.

Взяв планшет, Сольвейг чинно присела на край кровати, расправила плечи, пригладила волосы.

– Теодор, соедини, пожалуйста, с Кайлом, – произнесла она ровным, насколько это было возможно, голосом.

Экран планшета ожил, и сердце Сольвейг стукнуло невпопад. Буквально через несколько секунд Кайл ответил на звонок и возник на экране: в домашнем, но от этого не менее стильном джемпере, с тщательной укладкой волос и в целом настолько идеальный, словно он только что сошёл с рекламного постера. Фон позади говорил о хорошем вкусе и претензии на интеллектуальность: стеллаж с книгами в кожаном переплёте, дизайнерский торшер, небольшая картина в абстрактном стиле.

– Сольвейг! – Голос Кайла прозвучал с такой радостью, что невозможно было не растаять. – Наконец-то! Ты была так прекрасна вчера, что я, кажется, с тех пор только о тебе и думаю.

Сольвейг чувствовала, как кровь приливает к щекам, а сердце трепещет, словно птица, но она изо всех сил старалась сохранять лёгкую, непринуждённую улыбку.

– Спасибо, Кайл. Вчерашний вечер в самом деле был замечательным. Надеюсь, ты не слишком устал? Мы столько танцевали…

– Как можно устать от столь умелой и чуткой партнёрши? – взгляд Кайла лучился. – Будь моя воля, я бы танцевал с тобой всю ночь напролёт.

– Спасибо, – Сольвейг потупилась с кокетливой скромностью. – И я бы не отказалась от подобного. А как твои дела сегодня?

– Замечательно. Пришлось немного поработать из дома… Впрочем, как обычно, – Кайл улыбнулся с солидной сдержанностью, показывая, что Комитет не может обойтись без него ни дня. – Вообще, я позвонил, чтобы спросить кое о чём. Могу я добавить тебя в друзья в «Кено»? Хотелось бы оставаться на связи.

Сердце Сольвейг сделало кульбит. Он спрашивал разрешения! Так галантно, как будто это было что-то важное, а не обычная формальность.

– Конечно, Кайл! – поспешила ответить девушка, опасаясь, что он передумает. – Я буду только рада.

– Отлично. Тогда я сейчас же напишу тебе там, – Кайл улыбнулся своей чудесной тёплой улыбкой. – До скорого, Сольвейг.

– До скорого, – прошептала она, и звонок прекратился.

Буквально через секунду на экране планшета всплыло уведомление: «Кайл Вандербилт хочет добавить вас в друзья». Сольвейг с трепетом нажала кнопку «Принять».

Его профиль в «Кено» был таким же безупречным, как и он сам. На аватарке – фото в неофициальной обстановке, однако такое, которое не стыдно показать даже высшему руководству. В графе «Деятельность» значилось: Советник по стратегическому развитию в Комитете социального благополучия. «Образование»: Магистр экономики и управления, Университет Фрихайма (с отличием). Раздел «Интересы»: Современное искусство, классическая литература, поло, благотворительность.

Сольвейг пролистала фотографии. Вот Кайл на каком-то благотворительном гала-ужине, в идеально сидящем смокинге. Вот – на теннисном корте, красиво запечатлённый в динамике удара. Вот – с улыбкой на фоне картин в какой-то галерее. Каждая деталь складывалась в картину безупречной и безусловно успешной жизни. Сольвейг всё больше убеждалась: Кайл прекрасен. И он интересовался ею.

Сообщения от Кайла сыпались одно за другим. Он был внимательным, остроумным, находчивым собеседником. Он спрашивал её мнения по разным вопросам, хвалил её вкус, цитировал классиков, шутил изящно и ненавязчиво. Сердце Сольвейг переполняла воздушная, головокружительная радость.

За перепиской незаметно наступил вечер, а затем и ночь. Они нехотя, с трудом попрощались, Кайл пожелал ей спокойной ночи, и в его тоне, хоть и вежливом, уже сквозила интимная нежность.

Сольвейг понимала, что не уснёт, не стоило и пытаться. Эмоции переполняли, ей хотелось улыбаться и танцевать, а ещё хотелось продолжать и продолжать прекрасный, волшебный диалог с Кайлом – всю ночь напролёт. Чтобы успокоиться, девушка тихонько спустилась вниз, накинула пальто поверх пижамы и выскользнула через заднюю веранду в тишину ночного сада.

Здесь воздух был довольно тёплым – из-за подогрева растений – и пах горечью последних осенних цветов. Кутаясь в пальто, Сольвейг с блаженной улыбкой смотрела на небо – плотную, молочно-серую пелену ночного Фрихайма, сквозь которую едва проступало несколько тусклых звёзд. Всё было идеально.

Вдруг в густых зарослях у забора раздался тихий, отчётливый шорох.

Сольвейг вздрогнула и отступила к веранде. Сердце застучало уже от страха. Но через секунду она поняла – шуршал кто-то маленький, совсем не опасный.

– Кто здесь? – прошептала девушка, вглядываясь в синеватый сумрак.

В ответ – снова шорох. Затем от тёмного силуэта куста отделилась тень поменьше. В темноте на секунду сверкнули изумрудные глаза.

Сольвейг осторожно, чтобы не спугнуть, сделала шаг вперёд и плавно присела на корточки. Тень смотрела на неё. Это был котёнок. Вернее, подросток, долговязый и угловатый, как все бывают в таком возрасте, с шерстью цвета мокрого асфальта и светлым пятнышком на груди.

– Кис-кис-кис, – ласково позвала девушка, протягивая руку.

Котёнок отпрянул, замер, готовый к бегству.

Сольвейг поднялась и поспешила обратно в дом. На цыпочках прокралась на кухню, распахнула холодильник. Как назло, ничего подходящего… Порылась в запасах консервов. Бинго! Тунец. Его же все коты любят, верно? Во всяком случае, если верить фильмам. Сольвейг дёрнула за кольцо, открывая банку – отлично, запах сильный, – и поспешила обратно в сад.

Котёнка не было видно, впрочем, в темноте было сложно судить. Девушка медленно подкралась ближе к кустам – почувствовав тепло подогревающего их воздуха – и поставила банку на землю.

– Иди сюда, малыш, – зашептала она, снова присев на корточки и стараясь выглядеть как можно меньше и незаметнее. – Смотри, как вкусненько.

Прошла минута, показавшаяся вечностью. Может, он уже ушёл?.. Но затем в кустах раздался чуть слышный шорох, и из темноты медленно показалась тёмная мордочка с изумрудными глазами. Потом – всё тело. На каждом шаге котёнок выдерживал паузу, всем своим существом вопрошая: «Довериться тебе? Или бежать?». Наконец, не сводя с Сольвейг настороженного взгляда, он подобрался к банке с тунцом, обнюхал её и начал торопливо, давясь, есть.

Сольвейг сидела неподвижно, боясь шевелиться, даже дышать, только разглядывала малыша. Откуда он здесь? Даже если котёнок породистый, светлое пятно на груди было асимметричным – очевидный брак. И как при таких делах он остался в живых? Сольвейг слышала, что бракованных животных заводчики не оставляют. А с бродячими и вовсе боролись уже давным-давно, так что их просто не могло быть на улицах Фрихайма.

Но всё же этот котёнок откуда-то взялся.

И, несмотря на неидеальную внешность, Сольвейг находила его очень милым. Она слушала жадное чавканье, смотрела, как подрагивает напряжённая худенькая спина котёнка и чувствовала странное, щемящее счастье. Здесь, в холодном ночном саду, у неё появился свой маленький секрет. Кто-то, кому она могла помочь.

Глава 9. Тоннели под городом

День выдался пасмурным и давящим, серое одеяло неба низко опустилось на крыши домов. В квартире Ниманов было тихо, если не считать приглушённых голосов из кухни, где Туве, укутавшись в плотный клетчатый плед, смотрела бесконечный сериал про жизнь верховских аристократов – её маленькое окно в другой мир. По коридору тянуло тушеной капустой и дешёвым чаем.

У Рейна был редкий свободный день, и сейчас он сидел на полу своей комнаты, перебирая стопки книг, скользя пальцами по корешкам, обводя буквы – словно смакуя названия. Знаменитая «Крейцерова соната» Толстого, слава которой была гораздо громче её настоящего содержания. Учебник по истории искусств – «восемнадцать плюс» из-за любования человеческим телом в эпоху Возрождения, – который Рейн украл для Сольвейг, но затем решил, что будет странно дарить верховской девушке ворованную книгу, которую она легко может купить, поэтому оставил себе. Роман «Приключения Гекльберри Финна» Твена, в своё время осуждённый за использование «примитивного и грубого» повседневного языка. Томик стихов Цветаевой – яростные, рвущие что-то внутри строчки, – найденный на помойке Верха и бережно отреставрированный с помощью Вигге. «Улисс» Джойса – книга-вызов, которую Рейн брался читать уже три раза и каждый раз бросал, но никак не мог бросить окончательно. Сборник рассказов Хармса, таких странных и абсурдных, что от них мурашки бегали по загривку. «Игра в бисер» Гессе – книга-лабиринт, в которой можно было заблудиться хоть на неделю, хоть на месяц. «Возвращение со звёзд» – научно-фантастический роман Лема, исследующий тему насилия.

Отобрав шесть книг, Рейн аккуратно сложил их в потёртый рюкзак. Сверху уложил завёрнутую в целлофан тетрадь-маргиналию, полную рукописных отзывов на книги, рассуждений и любимых цитат. На этот раз Рейн написал мало, зато украсил чужие рецензии виньетками и эскизами на полях.

На улице Рейна встретила мелкая, назойливая морось – не дождь, а влажная взвесь, висящая в воздухе и пропитывающая одежду. Парень натянул капюшон пониже, но от этой всепроникающей сырости было не скрыться: она забиралась за воротник, холодила лицо, покрывала мельчайшими бриллиантами волокна его тёмной куртки. Лямки тяжёлого рюкзака с книгами врезались в плечи.

Рейн дошёл до остановки. Подождал. Сел в вагон почти пустого трамвая. Двенадцать остановок. За окном скользили однообразные спальные кварталы, разве что по мере продвижения они становились всё более обшарпанными.

Он вышел на окраине, где город сдавался, уступая место пустырям, складам и ржавым гаражам. Именно туда Рейн и направился – прочь от жилых домов.

Его путь лежал в глубь бетонных катакомб – развязки старых коммуникаций. Пройдя по ним десяток метров, парень спрыгнул в неглубокий котлован с металлическими линиями рельсов, где подземка ненадолго выходила на поверхность, и, подгадав паузу между составами, нырнул в тёмный тоннель.

Здесь узнаваемо пахло креозотом, раскалённым металлом тормозов, сыростью и стылым каменным холодом тоннелей, уходящих в глубину под городом. Обычный букет запахов подземки.