Найди меня

Лирион дёргается едва заметно, Рафаил остаётся неподвижным.

Но я вижу, как в его глазах на долю секунды гаснет уверенность и появляется другое, расчёт нового уровня угрозы. Теперь он понимает: перед ним не просто вернувший память узник. Перед ним тот, кто больше не верит в их непогрешимость.

Сбоку от меня делает шаг Тавиэль.

— Совет готов выслушать твоё слово, — произносит он.

Я выпрямляюсь, смотрю каждому в глаза достаточно долго, чтобы дать понять: теперь я вижу их.

— Моё слово простое, — говорю я.

Голос звучит низко.

— Я верну её. И если хоть один из вас попытается снова встать между нами…

Я делаю короткую паузу.

— …этот зал станет вашей могилой.

Тишина падает тяжёлым покрывалом. Даже свет, льющийся сквозь витражи, кажется, тускнеет. Где-то в дальнем конце стола кто-то резко втягивает воздух. Один из демонов тихо, почти с удовольствием, усмехается, кто-то из ангелов, наоборот, бледнеет.

Но главное, что никто не смеётся, не отмахивается, не говорит, что это пустая бравада.

Потому что они чувствуют: я не угрожаю, а констатирую.

Рафаил медленно откидывается на спинку кресла, его пальцы сжимают резной подлокотник, но выражение лица у него спокойное.

— Заседание объявляется закрытым, — говорит он.

Несколько мгновений никто не двигается, будто все ждут: не последует ли что-то ещё? Удар? Приказ? Попытка немедленно схватить меня?

Но приказа нет.

Члены Совета начинают подниматься медленно, почти неохотно. Ткани шуршат, крылья едва слышно задевают воздух, каменные лица остаются сдержанными, но в воздухе висит страх, злость, интерес и отчаяние. Я стою неподвижно, провожая их взглядом.

И понимаю: всё действительно изменилось. Раньше они судили меня. Теперь они будут меня бояться.

Двери зала захлопываются с глухим эхом.

Коридор пуст, только мягкий свет факелов колышется на стенах.

Я стою неподвижно, прислушиваясь к собственному сердцу, оно бьётся ровно, но внутри всё ещё горит тот же огонь, что разгорелся в Купальне.

Тавиэль выходит следом и тихо прикрывает за собой двери.

Он не спешит заговорить, просто смотрит на меня так, будто взвешивает каждое слово, которое собирается сказать.

— Ты сделал им больно, — наконец произносит он. — Даже не коснувшись меча.

— Это только начало, — отвечаю я. — Но мне нужно больше, чем их страх. Мне нужна она.

Тавиэль подходит ближе, его шаги почти неслышны, словно он и правда касается пола лишь по необходимости. Он останавливается напротив, достаточно близко, чтобы не кричать, но не настолько, чтобы нарушить ту грань, за которой разговор превратится в исповедь.

— Агата… — он произносит её имя так осторожно, будто боится потревожить что-то древнее и хрупкое. — Ты понимаешь, что её нет в пределах этого мира?

Я сжимаю кулаки:

— Я видел её, — говорю жёстче, чем хотел. — Я чувствовал её рядом. Она жива.

Тавиэль не спорит. Не пытается остудить меня снисходительной интонацией. Только кивает один раз, медленно.

— Жива… да. Но не здесь. Её увели туда, куда даже ангелы не ходят без крайней нужды.

Я поворачиваюсь к нему:

— Говори прямо.

Он смотрит мне в глаза:

— Предел.

Одно короткое слово, но оно отзывается во мне ледяной волной.

Предел.

Я слышал это название раньше, в обрывках древних легенд. Место за гранью миров. Не ад, не небеса. Что-то хуже: пространство, куда отправляют не просто заключённых, а тех, кого хотят вычеркнуть из самой ткани реальности. Не убить, потому что смерть ещё оставляет след. Не запереть, потому что тюрьма предполагает возможность освобождения. А именно стереть, размыть, растворить, сделать так, будто человек никогда не был целым. Никто не возвращался оттуда.

Я чувствую, как по позвоночнику проходит холод, но он не останавливает меня.

— Значит, туда я и пойду.

Тавиэль качает головой:

— Ты не понимаешь. Предел — это не просто тюрьма и не просто пустота. Это живое пространство. Оно чувствует того, кто входит. Считывает его страхи, вину, любовь, ярость. Оно не ломает тебя сразу, а показывает тебе то, ради чего ты готов свернуть миры, а потом заставляет усомниться в этом. Там всё оборачивается против тебя. Память. Надежда. Даже собственное имя.

Он делает короткую паузу, и я впервые слышу в его голосе не только предупреждение, но почти личный ужас.

— Оно будет играть с тобой так же, как Совет играл с твоей памятью. Только там ставки выше. Намного выше. В Совете они могли вырвать у тебя воспоминания. В Пределе ты можешь потерять саму суть себя.

Я делаю шаг к нему.

— Если она там, — говорю тихо, — я пойду хоть в саму пустоту. И вернусь с ней.

Между нами повисает молчание.

Тавиэль смотрит на меня так, будто проверяет, есть ли шанс отговорить, ищет в моём хоть намёк на сомнение, который можно было бы использовать ради спасения. Но не находит.

Наконец он медленно выдыхает, опускает взгляд и достает из кармана

небольшой свёрток, обёрнутый в тёмную ткань. Плотную, старую, будто её много раз складывали и разворачивали. Он протягивает его мне.

— Это клинок серафима и личный камень Агаты, — говорит он. — Я не имею права давать это тебе. За одну только попытку меня могли бы бросить туда же, куда её. Но у меня есть долг перед теми, кто однажды спас мне жизнь.

Я принимаю свёрток и медленно разворачиваю ткань.

Внутри лежит короткий, узкий клинок с серебристо-белым лезвием. По гарде бегут тонкие насечки, похожие на клятвы, рукоять обтянута тёмной кожей, потемневшей от времени. Рядом в ткани покоится камень, гладкий, тепло-янтарный с золотистой искрой внутри, будто в него попало и навсегда осталось крошечное живое пламя. Стоит мне коснуться его пальцами, как по коже проходит тонкая волна, не магия, а узнавание. Воспоминание всплывает, как удар под дых. Смех у костра. Её ладонь в моей. Рыжие волосы в лунном свете. Голос, зовущий меня.

Я замираю.

На одно только мгновение, но этого достаточно, чтобы в груди вспыхнуло так ярко, что воздух, кажется, покинул мои легкие.

— Это её, — говорю я почти шёпотом.

— Да, — отвечает Тавиэль. — Камень настроен на её сущность. В Пределе всё будет пытаться подменить истину отражениями. Этот камень поможет тебе отличить след Агаты от того, что пространство захочет показать вместо неё. А клинок…

Он коротко смотрит на оружие.

— Клинок серафима способен разрывать не только плоть, но и привязанные к ней иллюзии. Если Предел облечёт твой страх в форму, которую нельзя будет обойти, этим ты сможешь прорубить себе путь. Но ненадолго. Такое оружие не любит частого применения. За каждое открытие правды оно требует цену.

Я поднимаю взгляд.

— Какую цену?

Тавиэль молчит чуть дольше, чем мне хотелось бы.

— Силу. Память. Иногда — часть того, кто ты есть. Всё зависит от того, через что именно тебе придётся пройти.

Чудесно, думаю я, мрачно. Очень бодрящее снаряжение.

Но вслух ничего не говорю. Потому что это не меняет главного.

— Когда ты откроешь врата Предела, — продолжает Тавиэль, — у тебя будет только один шанс вернуться обратно.

Пространство откроется и закроется, как рана. И если ты не успеешь…

Он не заканчивает.

Не нужно.

Я и так понимаю.

— И только если она захочет уйти с тобой, — добавляет он тише.

Я резко поднимаю голову.

— Она захочет.

Я знаю Агату. Знаю её страхи, её упрямство, её нежность, её способность жертвовать собой до последнего. Если она осталась собой, значит она захочет. Если Предел не сломал её окончательно, она пойдёт со мной.

А если сломал…

Нет.

Эту мысль я даже не впускаю.

Тавиэль чуть улыбается.

— Тогда готовься, — говорит он. — Врата открываются лишь раз в столетие. И это случится через три ночи.

Три ночи.

Слова оседают в голове тяжело и чётко.

Три ночи.

Слишком мало, чтобы подготовиться ко всему.

— Что мне нужно сделать? — спрашиваю я.

Тавиэль будто ждал именно этого.

— За эти три ночи ты должен подготовить не только тело, но и разум. Предел входит через слабые места, через вину, через клятвы, через желания, которые сильнее страха смерти. Он будет использовать против тебя всё, что найдёт. Если ты пойдёшь туда в ярости, он накормится твоей яростью. Если пойдёшь только с надеждой, разорвёт надежду первой. Ты должен войти туда собранным.

— Собранным, — повторяю я. — После всего, что вы с Советом со мной сделали, это звучит почти как издёвка.

Тавиэль принимает удар без возражений.

— Возможно.

Он разворачивается вполоборота и жестом показывает мне следовать за ним.

— У нас мало времени. Я отведу тебя туда, где Совет не услышит каждый твой вдох. Там ты сможешь восстановить связь с силой без их вмешательства. И там же я расскажу всё, что знаю о Пределе.

Я сжимаю ткань свёртка крепче, ощущая сквозь неё холод металла и тепло камня. Потом поворачиваюсь и иду за Тавиэлем по золотому коридору.

Глава 2

Глава 2. Агата

— Я люблю тебя, — его голос дрожал, словно на грани срыва, но в глубине слышалась напряжённая, почти отчаянная сила. — Послушай, как бьётся моё сердце рядом с тобой, быстро, будто оно хочет вырваться наружу.

Он взял мою руку, осторожно, и прижал к своей груди. Под пальцами я ощутила мощные, тяжёлые удары, не просто ритм живого органа, а что-то большее, будто в его груди бился целый сжатый мир, готовый разорваться изнутри. Его кожа была тёплая, местами влажная, и этот жар передавался мне, просачивался в кости. Я подняла взгляд, встретилась с его глазами, в них плескалась стальная голубизна, глубокая, почти холодная, и всё же уязвимая. На секунду мне показалось, что я тону, и этот взгляд единственная точка опоры в зыбкой, расползающейся реальности.

— И я люблю тебя, безмерно люблю, — шепчу ему в губы, чувствуя, как голос срывается на грани между смехом и плачем.

Мы слились в поцелуе, жадном, неистовом, сливаясь так, будто хотели стереть границы между телами. Его руки обвили меня крепко, почти болезненно, пальцы вцепились в кожу на талии, и в этом было что-то детское, страх потерять, тревога, что стоит отпустить и мы всё потеряем. Мы повалились на кровать, неуклюже, сбивая постельное бельё, и всё вокруг исчезло: стены с облупившейся штукатуркой, глухой гул за стеной, исчезли время и пространство. Остались только мы и этот вспыхнувший между нами огонь, жадный, беспощадный. Его язык проник в мой рот, властно, почти агрессивно, задавая темп, а ладони скользнули по бёдрам под юбку, кожа под его пальцами дрожала, я ощущала, как он касается кружева моих трусиков, задерживает дыхание. Я издаю тихий, сдавленный стон, прогибаясь в спине, электрический разряд пробегает вдоль позвоночника.

— Агата, — его голос осип, стал низким, и от этого внутри только усиливается пожар, — тише, нас могут услышать другие.

Я приоткрываю глаза, ловлю его взгляд, усмехаюсь, чуть дерзко:

— Тебя правда сейчас это волнует?

— Немного, — он скользнул взглядом за моё плечо, будто проверяя, не подслушивает ли кто, — за стеной твои коллеги. Но… — он наклоняется ближе, его дыхание горячей волной касается моей шеи, и я чувствую, как по коже пробегает мурашками тревога, перемешанная с возбуждением, — мне всё сложнее думать о чём-то ещё.

Я запускаю пальцы в его волосы, сжимаю их, притягиваю его к себе, будто боюсь, что он исчезнет:

— Я хочу тебя. И мне всё равно на окружающий мир.

Я слышу его тихий, почти сдавленный смех, он прячет его в изгибе моей шеи, губы скользят по коже, оставляя едва ощутимый след. Его пальцы продолжают изучать мои трусики, чувствуют влагу ткани, задерживаются, пробуя на ощупь мою нетерпеливость.

— Какая ты мокрая, — он шепчет мне в губы, и это признание звучит почти благоговейно, поцелуй становится глубоким, властным, он забирает у меня дыхание. Я просовываю руку между нашими телами, провожу пальцами по его напряжённому животу, опускаясь ниже, и ощущаю под тканью штанов его твёрдую плоть. Саймон резко втягивает воздух, его мышцы под моей ладонью напрягаются, он с трудом сдерживается.

— Агата, — хрипит он, голос дрожит от желания.

— Саймон, пожалуйста… — я умоляю, не стесняясь своей слабости, требуя, чтобы он забыл обо всём, кроме меня.

Он скользит губами по моей шее, и я утопаю в его запахе, тёплый, чуть металлический, запах Саймона. Его губы находят мои, скользят дальше, чуть касаются, продолжают движение: он выискивает ключицу, поцелуй, ложбинку между грудей, поцелуй, его дыхание горячим облаком касается сосков, и мне становится тесно в майке, я начинаю ерзать, не выдерживая напряжения.

— Кажется, тебе это больше не надо, — он срывает с меня майку, и ткань врезается в кожу, я шиплю от удовольствия, от этой смеси боли и наслаждения. Он припадает к моей груди, берёт в рот сосок: сначала осторожно облизывает, потом посасывает, одновременно рукой массирует другой сосок, и я невольно царапаю его спину, не в силах сдержать себя. Он спускается ниже, ловко справляется с юбкой, повторяя тот же жест, и я смеюсь, дыхание сбито.

— Саймон, в чём я выйду отсюда? — смеюсь я, голос дрожит от возбуждения и смущения.

— Подумаем об этом потом, мой милый архангел, — его голос становится мягче, и эта фраза «мой милый архангел» врезается в память, оставляет странное тепло, почти пугающее по своей силе.

Я ощущаю горячее дыхание на своих трусиках, в следующий миг Саймон припадает ртом к влажному пятну между ног, слегка покусывает через ткань, я цепляюсь за его волосы, выгибаюсь, пытаясь заглушить стон, вжимаюсь лицом в простыни. Его пальцы ловко сдвигают ткань в сторону, и он аккуратно входит внутрь меня указательным пальцем, я резко втягиваю воздух, пальцы на ногах сгибаются, по телу пробегает дрожь. Он играет со мной, покусывает, посасывает, возвращается к соскам, потом снова спускается вниз, двигает пальцем внутри меня, не давая выдохнуть, не позволяя расслабиться. Через минуту мои трусики оказываются на полу, разорванные, как и вся моя одежда, и вот я лежу перед ним совершенно обнажённая, на коже лёгкий холодок от сквозняка, соски напрягаются. Саймон снова припадает к ним, кусает, облизывает, снова кусает, оттягивает, будто пробует мою терпимость на прочность.

— Если ты сейчас меня не трахнешь, я умру, и это будет на твоей совести, — шиплю я, не в силах больше контролировать себя.

— Тихо, не торопись, мне доставляет удовольствие твоя нетерпимость, — его голос стал ещё более хриплым, он шепчет в мои губы, и в этом есть что-то властное, почти пугающее.

В следующую секунду он припадает к моим бёдрам, и я чувствую, как его язык проникает внутрь меня, растягивая, исследуя. Я тянусь к нему, хочу дотронуться, но вдруг замечаю, что мои руки скованы какой-то синей энергией. Я не успеваю испугаться, всё затмевают ощущения: к языку Саймон добавляет один палец, потом второй, и я отключаюсь от реальности, тону в этих волнах удовольствия. Он ловко крутит языком, втягивает мой клитор, потом отпускает и облизывает, я ощущаю приближение оргазма, мышцы напрягаются, внутри вспыхивает пожар, хочется кричать. Саймон гладит мои бёдра, потом кладёт ладонь мне на живот, будто хочет меня успокоить. Я кусаю себя за плечо чтобы заглушить стоны, и волна оргазма накрывает меня целиком. Саймон выходит из меня, мои руки освобождаются вместе с его поцелуем, он переплетает наши пальцы, крепко.

— Ты чуть не сожгла тут всё, в тебе трещит огонь.

— Мне плевать, я хочу больше, — шепчу ему в губы, рукой стягиваю с него штаны, расстёгиваю молнию и спускаю их до колен.

Он ухмыляется, глаза блестят:

— Вот за что я полюбил тебя.

— За дерзость?

— За твой огонь, — произносит он почти торжественно, и с этими словами входит в меня медленно, наполняя собой, будто заполняет пустоту внутри.

Я выгибаюсь, Саймон припадает к моей шее, его движения становятся резче, быстрее, и желание только нарастает. Я обхватываю его талию ногами, прижимаю к себе, будто хочу впитать его до последней молекулы. Его поцелуи горячие, мои стоны растворяются между нашими губами, он сжимает мои бёдра, резко садится, меняется угол, я получаю ещё большее удовольствие, начинаю двигаться ему навстречу, грудь подпрыгивает, он хватает сосок зубами и прикусывает, волна наслаждения накрывает меня, Саймон берёт меня за волосы, чуть оттягивает назад, чтобы я смотрела прямо на него.

— Ты моя, — шепчет он, — только моя.

— Я твоя, Саймон, навеки.

— Смотри на меня. Если ты закроешь глаза, то я остановлюсь. Ты поняла?

Я смеюсь, киваю:

— Да, мой господин.

Он целует меня, снова кладёт на лопатки, движения становятся дикими, рваными, будто он хочет оставить след на каждом сантиметре моей кожи. Я неотрывно смотрю ему в глаза, наслаждаюсь тем, как он ходит по грани. Он входит в меня всё глубже, сильнее, я двигаюсь ему навстречу, в комнате слышен только стук наших тел. Он продолжает смотреть на меня, и вдруг в его глазах, под полузакрытыми веками, я вижу не только дикое желание, но и нечто ещё, цвет глаз меняется, становится насыщеннее, по венам вдруг проносится странная энергия, синяя, как холодное пламя.

— Агата, я не могу сдерживать себя.

Я кладу ладонь на его щеку, чувствую дрожь под кожей:

— Не надо, поглоти меня всю.

В тот же миг всё вокруг взрывается ослепительным белым светом. Между нами проносится вспышка, не боль, а сладкое, жгучее удовольствие, разрывающее на части. Казалось, наши души вырвались из тел и переплелись в едином потоке энергии: мой внутренний огонь смешался с его силой ветра и молний. Комната исчезла, мы парили в бездонной синеве. Вокруг нас кружились вихри света и тени, наши силуэты сияли золотыми искрами. Я чувствовала каждый удар его сердца внутри себя так же ясно, как свой собственный пульс.

— Агата… — голос пробивается сквозь вязкую темноту. — Агата!

Он звучит не просто громко, он будто проходит сквозь сон, как лезвие сквозь ткань, вспарывая его изнутри. Я выныриваю из сна, как из холодной воды.

Резко распахиваю глаза и сажусь на кровати, так быстро, что на мгновение всё вокруг плывёт. Воздух застревает в горле, грудь судорожно вздымается. Одеяло сползает на пол, цепляясь за мои ноги, а по спине медленно стекает тонкая ледяная струйка пота. Сердце бьётся так громко, что я слышу его в ушах, тяжело, гулко, будто оно пытается вырваться из груди.

Несколько секунд я просто сижу, не понимая, где нахожусь.

Комната знакомая, моя, родная, с белыми стенами, выцветшими шторами, книгой на тумбочке и стулом у окна. Но сознание не сразу возвращается в неё целиком. Часть меня всё ещё там, в этом сне, в липкой тьме, в странном полуночном свете, где всё было слишком близко, жарко, так реально.

В комнате полумрак: сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивается утренний свет, золотистые полосы ложатся на пол и на край кровати. В воздухе уже чувствуется раннее тепло наступающего дня, но меня всё ещё знобит. За окном шумит море: глухой рокот волн вперемешку с криками чаек. Обычные звуки утра. Такие знакомые, что именно они наконец чуть-чуть возвращают меня в реальность.

Что это, мать твою, было сейчас?

Я провожу ладонью по лицу и только тогда понимаю, что пальцы дрожат. Во рту сухо, горло стянуто. В голове ещё пульсирует сон: чужие руки на моей талии, дыхание у самого уха, тёмные глаза, глубокие, как штормовое море.

И шёпот: «Агата…»

Я вздрагиваю так резко, будто снова услышала это у самого уха наяву, до сих пор будто чувствую на коже вес чужих ладоней.

— Агата, ты в порядке? — голос Лукаса возвращает меня в реальность.

Я резко поворачиваю голову.

Он сидит на стуле у окна, локти упёрты в колени, подавшись чуть вперёд. Свет из-за штор ложится на его плечи и волосы, подсвечивая знакомый профиль. Его голубые глаза изучают меня внимательно и настороженно, почти слишком серьёзно.

— Ты что-то бормотала… кричала даже. Я не понял, что это было.

Я смотрю на него и чувствую странное дежавю.

Эти глаза…Да, они тоже были во сне, но там это был не Лукас.

Там был он.

И от этого взгляда внутри всё переворачивалось иначе, опасно и сладко одновременно. Как будто во мне открывалось что-то, о существовании чего я сама не знала, что-то тёмное, жаркое.

Я моргаю, заставляя себя сосредоточиться на настоящем.

Лукас.

Моя спальня.

Утро.

Нормальная жизнь.

Я пытаюсь выровнять дыхание. Это был сон… просто сон.

Но сердце всё ещё бьётся слишком быстро, и эта ложь не убеждает даже меня саму. Лицо Лукаса меняется: тревога уходит, уступая место знакомой ухмылке. Он, как всегда, первым пытается разрядить обстановку.

— Тебе что… снился секс?

Щёки мгновенно заливает жар. Такой резкий, будто он застал меня за реальной изменой. Я сразу отвожу взгляд, злюсь на себя за эту реакцию и потому отвечаю слишком быстро:

— Вот ещё чего! Придумал тоже… Мне снилось, что я убегала от чудовищ. Огромных и страшных.

Я стараюсь, чтобы это прозвучало убедительно, но собственный голос кажется мне чуть выше обычного. И это раздражает сильнее всего.

Лукас прищуривается. Он знает меня слишком давно, чтобы не заметить, когда я что-то скрываю.

— Уверена? — он кивает в сторону прикроватной тумбочки, где раскрытая книга лежит лицом вниз. — Или мне начинать ревновать тебя к твоим книжным героям?

Его тон уже почти лёгкий, но внутри у меня всё равно что-то дёргается. Если бы он только знал, насколько не похож тот, кто мне снился, на безопасного выдуманного героя из романа.

— Нет уж, — фыркаю я и тянусь за резинкой для волос. — Книжные мужчины остаются в романах.

Собираю волосы в хвост. Это привычное утреннее движение почему-то помогает. Пальцы заняты, тело делает то, что знает само, и от этого мысли начинают понемногу вставать на место. Резинка тянет волосы назад, открывая шею, и я глубоко вдыхаю. Нужно просто успокоиться. Просто пережить это утро. Просто не думать о том, почему во сне голос того парня звучал так, будто я знала его всегда.

Лукас поднимается со стула и медленно подходит ко мне.

Я чувствую это ещё до того, как он оказывается рядом: тепло его тела, знакомый запах, смесь мыла, ветра, бензина и чего-то терпкого, своего. Обычно это должно успокаивать. Обычно так и было.

— Кто тебе это сказал? — его голос становится ниже.

Он останавливается совсем близко.

— Я прямо перед тобой. Тот самый горячий бунтарь из твоих романов.

Я смеюсь, скорее по привычке.

— Лукас, на что это ты намекаешь?

— На то, чтобы превратить твой сон в реальность.

В его улыбке появляется привычная самоуверенность, та самая, которая раньше казалась мне обаятельной. Сейчас я почему-то воспринимаю её иначе. Или просто всё ещё не отошла от сна.

Он садится рядом на кровать. Матрас слегка прогибается под его весом. Берёт моё лицо в ладони и медленно целует меня. И тут внутри меня всё переворачивается не так, как должно быть. Не поднимается привычное тепло. Не приходит мягкое, спокойное чувство близости. Вместо этого внутри словно взрывается что-то неправильное: к горлу подступает тошнотворная волна желчи, кожу начинает жечь от его прикосновений, где-то глубоко, там, куда не дотягивается разум, просыпается необъяснимая и дикая ярость.

Я замираю. Это длится всего секунду, может, меньше, но мне кажется это вечностью.

Тело напрягается само по себе, плечи деревенеют, живот сводит. Каждая клетка как будто кричит: не так.

Что со мной не так? Это же Лукас… любовь всей моей жизни.

Человек, с которым у меня связаны годы, смех, поцелуи, ссоры, примирения, планы, обещания. Человек, которого я должна хотеть рядом, к которому должна тянуться.

Но тело будто сопротивляется ему само по себе.

Я осторожно отталкиваю его.

— Лукас, прости. Я только проснулась… Хочу прийти в себя после этих ужасных снов.

На секунду между нами повисает пауза.

Я вижу, как в его глазах мелькает сначала недоверие, потом раздражение. Оно почти сразу прячется, но недостаточно быстро, чтобы я не заметила.

Он кривится, убирает руки и резко встаёт с кровати.

Движения резкие, почти злые.

— Куда ты сейчас пойдёшь? В кафе снова?

Вот оно. Опять эта тема.

Едва прозвучав, вопрос уже царапает изнутри, потому что я знаю, сейчас начнётся тот самый разговор, который мы ведём снова и снова, по кругу, без результата.

Я чувствую раздражение, острое и моментальное.