Возвращение в СССР. Книга вторая. Пекановый пирог.

Я заметил, как девочки начали смеяться и шутить, отвечая на вопросы о своих домашних питомцах. Кажется, упоминание о любимых котиках и собачках окончательно растопило лед между нами и представителями прессы.

– Так, а где у нас А́йрон? – неожиданно осенило меня.

– Неужели этот сукин сын свалил под шумок?

Я нервно провёл рукой по волосам, сдерживая нарастающее раздражение. Пресс-конференция наконец-то пошла хорошо, но отсутствие драммера могут заметить. И репортеров могут появиться не хорошие вопросы, которые ударят по репутации группы.

– Ладно, получит у меня этот, мать его, «командный игрок»! – подумал я про себя, уже представляя, как его отчитаю.

В этот момент я заметил наших родителей с Бекки родителей и маму Дженнифер они стояли вместе, чуть в стороне. Мой взгляд скользнул дальше и замер. Чуть поодаль стоял отец Эшли, по-хозяйски обнимая свою стройную секретаршу, которая свой лучезарной улыбкой сверкала не хуже, чем вспышки фотоаппаратов собравшихся здесь журналистов. На ней было легкое летнее платье, выгодно подчеркивающее все её женские достоинства. Я инстинктивно посмотрел на Эшли. Она как раз заканчивала свою милую историю, и её взгляд, скользнув по залу, на секунду тоже выхватил эту картинку. Я видел, как дрогнул уголок её глаза́, едва заметное движение, которое никто, кроме меня, знающего правду, не уловил бы. Но она не сломалась. Ее смех не стал фальшивым, улыбка не сошла с лица. Она просто сделала глоток воды, давая слово Дженнифер, и её взгляд стал отстраненным, будто она смотрела куда-то далеко-далеко, поверх голов всех этих людей. В этот момент я понял, что Эшли сильнее всех нас вместе взятых.

Не все представители прессы были настроены позитивно, среди дружелюбных вопросов иногда проскальзывали и провокационные. Репортеры пытались вытянуть из нас сенсационные заявления, касающиеся конфликтов с другими артистами или скандальных ситуаций в нашей жизни. Я старался обходить острые углы, отвечая уклончиво и переводя разговор в более нейтральное русло.

В конце концов, пресс-конференция подошла к концу. Мы попрощались с репортерами, поблагодарив их за интерес к нашей группе. Вышли мы из зала, ослепленные светом и шумом, но с чувством выполненного долга. В воздухе витало ощущение усталости, но в то же время и удовлетворения. Мы справились с этим испытанием, и, надеюсь, смогли донести до людей наше послание. Оставалось только ждать, какие заголовки появятся в завтрашних газетах. А нас впереди ждал новый виток нашей жизни, полный возможностей и приключений. На выходе из зала к нам наконец-то пробились родители. Начались обнимашки, поздравления, гордые улыбки. Мама Бекки что-то шептала ей на ухо, гладя по голове, а наш отец уже хлопал меня по плечу, перед этим крепко обняв меня. И тут мое внимание привлекла Эшли. Отец Эшли с напускной нежностью привлек её к себе, громко, чтобы слышали все, произнеся: «Доченька, я тобой так горжусь!».

Эшли же застыла в неловких объятиях отца, который уже отпустил свою спутницу, но та всё равно стояла рядом с этой дежурной, сияющей улыбкой. Я видел, как спина Эшли напряглась, а её взгляд, только что живой и смеющийся, стал стеклянным и пустым, уставленным куда-то в пространство за его плечом. Ее объятия были быстрыми и формальными, будто она обнимала незнакомца. Что-то едкое и горькое подкатило к горлу от этой картины.

Она что-то быстро сказала отцу и, резко отвернувшись, пошла к нам. В её красивых глаза́х, подведенных стрелками, блестели предательские слезы, но она отчаянно моргала, не давая им скатиться и выдать её состояние. Было неприятно видеть, как её лицо, только что сиявшее радостью и счастьем, теперь меняется, обнажая внутреннюю душевную боль, которую она так долго пыталась скрыть от всех, в том числе и от нас.

Когда она подошла к нам мы с Бекки и Дженнифер молча обступили ее, инстинктивно создав вокруг нее живой щит от любопытных взглядов и объективов. Дженнифер тут же сунула Эшли в руки бутылку с водой, сделав вид, что та просто хочет пить, а Бекки, приобняла ее, и начала что-то живо рассказывать о каком-то глупом вопросе репортера, пытаясь отвлечь и закрыть её собой от окружающих.

Я же встретился взглядом с её отцом. На его лице застыла маска раздражения и смутного недоумения, будто он не понимал, чем заслужил такую реакцию. Его спутница с той же застывшей улыбкой что-то шептала ему на ухо, вероятно, успокаивая. В воздухе повисло тяжелое, густое молчание, разительно контрастирующее с общим радостным гулом.

Вся та теплота и легкость, что мы почувствовали за последний час, испарилась в одно мгновение, оставив после себя лишь горький осадок и холодок в груди. Мы справились с пресс-конференцией. Но для некоторых из нас настоящее испытание только начиналось.

Повернувшись ко мне Эшли сказала:

— Майкл, я поеду к тебе.

— Надеюсь, твои родители не будут против?

— Да, конечно!

— Эшли, но может быть мы, с тобой перед этим заедем к твоей матери?

— Ты не хочешь её повидать?

Эшли на мгновение закрыла глаза́, и по её лицу пробежала тень бесконечной усталости. Когда она снова посмотрела на меня, в её глаза́х была только пустота. Она горько усмехнулась и грустно произнесла:

— Мама... Она сейчас в больнице под препаратами, у нее очередной срыв.

— Так что нет, Майкл, я не хочу её повидать.

— Я не хочу возвращаться домой, там меня никто не ждет. Пожалуйста, просто забери меня отсюда.

Она посмотрела на меня с такой бездонной, тоской, что сердце сжалось. Вся её показная сила, вся стойкость, которую она демонстрировала на конференции, испарилась, оставив лишь израненную девочку, у которой на глаза́-х рушится весь мир.

Я молча взял её гитарный гофр из ослабевших рук, обнял за плечи и твердой походкой направился с ней к машине, не оглядываясь на вспышки камер и растерянное лицо её отца. Как пелось в одной известной песне:

«Мы покидали поля боя, залитого светом славы,

чтобы зализывать раны в тишине своего дома

Это было не бегство.

Это было отступление для того, чтобы сохранить себя...».

Еще издали, на парковке аэропорта, я увидел машину Джеймса и показав на нее своему отцу крикнул ему, что мы поедем с ним. Отец понятливо кивнул, закидывая чемодан Бекки в багажник своей машины.

Вдруг меня сзади кто-то окликнул по имени.

Мы с Эшли остановились и, оглянувшись, я увидел мужчину в одежде католического священника. На нем была короткая чёрная ряса с небольшим клириканским воротничком, который называют колоратка.

— Это что еще на хер за Пастер Шлак? – промелькнуло у меня в голове, пока я пытался сохранить хоть какое-то подобие приличного выражения лица.

— Или Пастер Шлак должен быть на лыжах?

— Простите за беспокойство, дети мои, — он догнал нас, слегка запыхавшись. Его лицо было моложавым. Типичная для внешности мулата, темная кожа и европейские черты лица, широкий лоб и сужающийся к подбородку овал, образующий перевернутый треугольник. Про людей с такими угловатыми лицами говорят, что они умные, глубоко мыслящие. Используют свой ум и доброе сердце, чтобы покорять мир. Обладают развитой интуицией, и внутренней силой. Однако упрямы как ослы, напористы и часто испытывают финансовые трудности. В общем, этот человек был совсем не похож на суровые лики святых с католических витражей.

– Я отец Мэтью, – представился он.

– Извините, но мы не знаем никакого Мэтью! – удивлённо и немного раздражённо сказал я.

– Вы не поняли, это моё имя. Мой сын А́йрон играет в вашей группе.

— А вы… этот… как его там… аббат?!

– Ну, что вы, молодой человек! – оживился он.

– Аббат – это во Франции. В XV веке там так называли всех молодых людей духовного звания, даже не имевших священнического сана. Проще говоря, любой юноша в рясе был аббатом. А с XVI века звание стало титулом, который покупали за взятку королю. Обычно – для младших сыновей из древних родов. Но монастырём-то управлял не аббат, а назначенный им приор, сам же аббат лишь получал доход. Титул упразднили во время Великой французской революции. Ныне же «аббат» – это просто вежливое обращение к белому духовенству, начиная с диакона.

Я же – пресвитер. Старейшина, глава общины, вторая степень священства…

– Стоп-стоп-стоп! – прервал я его монолог.

– Обещаю, я обязательно приду на вашу лекцию в «Общество знаний», когда выдастся свободное время.

— Но что вы собственно хотели?

— Мы очень устали и спешим.

– А́йрон говорил мне, что у вас прекрасное чувство юмора, – нисколько не обидевшись, улыбаясь, проговорил отец Мэтью.

– Я просто хотел попросить вас не ругать А́йрона за то, что он не пошёл с вами на пресс-конференцию.

-Он последовал моему настоятельному совету.

-Слава – это опасное испытание для молодой неокрепшей души, – он сделал паузу, глядя на нас с Эшли.

– Полагаю, он ещё не готов к испытанию славой, которая обрушилась на вашу группу.

– Понимаете, – мягко продолжил отец Мэтью, – когда слава приходит слишком внезапно, это может опалить крылья даже самому талантливому музыканту.

-Я видел, как А́йрон терял сон после ваших концертов.

Он перевёл взгляд на Эшли, которая слушала его с растущим интересом.

– Поверьте, это не отсутствие преданности группе. Это попытка уберечь дар, который все вы так щедро делите с миром. Иногда лучшая поддержка – дать человеку время найти опору внутри себя.

— Если вам, дети мои, будет нужна духовная поддержка и добрый совет, двери нашего храма всегда открыты для вас.

– Благодарю вас, отец Мэтью, – неожиданно произнесла Эшли тихо, но твёрдо, прежде чем я успел что-то сказать.

– Ладно, – вздохнул я, чувствуя, что моё раздражение начало таять, уступая место пониманию.

— Передайте А́йрону, что мы ждём его на репетиции в четверг. Без упрёков.

— И... спасибо. За заботу о нём. И за совет.

Пресвитер улыбнулся своей доброй, всё понимающей улыбкой.

– Я обязательно передам!

— И помните: мирская слава преходяща, а искренняя музыка – нет.

— Храни вас Господь! Мягким, плавным жестом он осенил нас крестным знамением, поставив точку в нашем разговоре и оставив в воздухе невесомое благословение. Затем пресвитер развернулся, и неспешной, твердой походкой направился прочь.

Я взглянул на Эшли — она не отрываясь смотрела вслед отцу Мэтью, и в её глазах застыла смесь благодарности и лёгкой грусти. Я нежно приобнял её за плечи, и мы молча направились к автостоянке.

Увидев нас, Джеймс, стоявший у машины, озарил пространство радостной улыбкой и быстрым шагом направился к нам.

— Что у тебя с бровями Джеймс? — заметив полоски пластыря, наклеенные у него там, где были его брови, удивленно спросил я.

Джеймс усмехнулся, поправляя бейсболку, надвинутую почти на самые глаза́.

-Не спрашивай, Майкл, – буркнул он, забирая у девочек чемоданы и укладывая их в багажник.

-Долгая история, да и рассказывать особо нечего.

-Джеймс, ты, что тут без нас на бровях ходил?

-Как это? – удивленно спросил Джеймс, покосившись на хихикающих девочек.

Ну, это когда человек напивается до такого состояния, когда может передвигаться только при помощи головы, используя её как дополнительную точку опоры, чтобы оттолкнуться от земли.

Джеймс громко рассмеялся, снимая бейсболку и вытирая лоб.

– Нет, Майкл, это точно не мой случай.

— Ладно, ладно! — вздохнул он, заметив наши нетерпеливые взгляды и неподдельное любопытство. — Раз уж вы так настаиваете... Это было в парикмахерской...

И он начал свой рассказ — историю, которая сначала казалась обычной, но с каждой деталью становилась всё более абсурдной и уморительной. Мы слушали, затаив дыхание, а потом... потом началось нечто невероятное. Мы хохотали так, что слёзы выступили на глазах, а животы начали болеть от смеха. На этот раз слёзы текли не от грусти, не от боли — они были рождены искренним, заразительным весельем.

Иногда самый эффективный способ справиться с болью — это позволить себе рассмеяться. Позволить смеху стать целительным бальзамом, смыть тяжесть с души, развеять мрачные мысли. И мы позволили. Мы смеялись до колик, до слёз, до ощущения лёгкости и освобождения. В этот момент боль отступила, растворилась в волне общего веселья, и на душе стало легче.

Потому что смех — это не просто реакция на что-то забавное. Это способ исцеления, способ вернуться к жизни, способ напомнить себе, что даже в самые тёмные времена можно найти повод для улыбки. И мы нашли. Мы нашли его в этой истории, в этом моменте, в этом общем веселье.

В этот момент я посмотрел на Эшли. Она смеялась — по-настоящему, от души, запрокинув голову. И я понял: она вернулась. Мы все вернулись.

Глава 8.

Чем ниже падешь, тем выше взлетишь. Чем дальше уйдешь от Бога, тем больше он будет желать, чтобы ты вернулся.

The lower you fall, the higher you will soar. The farther you stray from God, the more He will desire your return.

Fight Club — Бойцовский клуб

В четверг мы собрались на репетицию. Едва переступив порог студии, мы замерли. Джеймс, сияя как рождественская ёлка, стоял в студии с целой стопкой газет.

— Привет, звёзды! — провозгласил он, с громким шлепком бросив пачку «Лос-Анджелес Таймс» на диван. (англ. Los Angeles Times, — «Время Лос-Анджелеса»)

— Скупил весь киоск у студии! Пусть теперь кто-нибудь попробует сказать, что мы не главное событие сезона!

На первой полосе, под заголовком «Оглушительный успех группы «Отель Калифорния» в Нью-Йорке», красовалась фотография Дженнифер с Эшли, где они о застыли в прыжке, взметнув руки вверх, а за спиной у них угадывались силуэты Бекки у синтезатора и А́йрона за барабанами.

— Ничего себе! — Эшли выхватила верхний экземпляр, её глаза́ быстро пробежали по тексту, а губы растянулись в широкой, недоверчивой улыбке.

— Смотрите! Это же мы с Дженнифер!

— И Бекки вот, за синтезатором! О Боже, они написали про нас!

— Ну, хоть больше не называют нас «школьниками из Фресно», — язвительно проговорила Дженнифер, не отрываясь от своего экземпляра. Но вдруг её лицо стало серьезным.

— Хотя, погодите-ка...

-Здесь, в самом низу, есть продолжение. «...группа, чьи участники совсем недавно выступали на школьных талант-шоу...»

В студии на секунду повисла гробовая тишина.

— О, нет! — простонала Эшли.

— Они снова всё испортили! Опять это клише!

Но Дженнифер вдруг рассмеялась, качая головой.

— Успокойся, Эшли. Дальше написано: «...продемонстрировала профессионализм и зрелость звучания, которые ставят их в один ряд с маститыми коллективами». Видишь? Они использовали наше прошлое, чтобы подчеркнуть наш рост. Довольно умно, на самом деле.

Бекки молчала, но я видел, как она водит пальцем по строчкам, перечитывая их снова и снова, будто запоминая текст наизусть.

— Здесь и про меня написано! — внезапно восхищенно произнёс А́йрон, тыча пальцем в газету.

— Смотрите, вот здесь!

Он поднёс газету к самым глазам, будто не веря напечатанному, и прочёл вслух, всё больше краснея от смущения и гордости:

«Ударная партия А́йрона Коллинза — это монстр энергии, который тащит на себе весь трек! Бочка бьёт с такой силой, что дрожат стены, а хэт отсчитывает каждый шаг, как удары сердца. Его ритм-секция — это настоящая ритм-бомба, которая детонирует с первой же доли и уносит слушателя в вихре чистой энергии и мощи! Коллинз создаёт тот самый гипнотический пульс, что заставляет сердца публики биться в унисон. Ударные здесь — это не просто фон, а дыхание самой песни...»

— Я же говорил, что вы зажгли по полной! — громко перебил его Джеймс и с размаху хлопнул А́йрона по спине, так что тот едва не кашлянул легкими.

— Конечно, зажгли!

— А кто сомневался?

— Теперь ты наш официально признанный драммер-громовержец!

— Видишь? Теперь ты звезда, мистер Коллинз!

— Только не загордись! — тут же весело вставила Бекки, но глаза́ её сияли восторгом.

Я внимательно посмотрел на Эшли. Она всё ещё держала в руках газету, но теперь её пальцы уже не дрожали, а на лице расцветала улыбка — искренняя, живая, настоящая. Такая улыбка, какой я не видел с того самого дня в аэропорту, когда всё пошло наперекосяк.

Эта улыбка была особенной — в ней читалось облегчение, словно тяжёлый груз постепенно спадал с её плеч. Её глаза больше не были пустыми и безжизненными. В них снова появился блеск, тот самый огонёк, который делал её особенной. Смех в машине действительно помог — он стал тем самым катализатором, который начал возвращать настоящую Эшли. Ту, которую я знал и любил.

— Ну, что, долго еще будете рассказывать друг другу, какие вы все крутые? — наконец не выдержал я.

— Раз уж вы все такие звёзды, может, возьмёте инструменты и покажете класс?

—И, А́йрон, — я строго посмотрел на него, — пусть этот твой «гипнотический пульс» сегодня будет слышен прямо здесь и прямо сейчас.

—Ты меня понял?

А́йрон быстро кивнул, решительно усаживаясь за ударную установку.

И под привычный стук метронома — тот самый, который мы слышали на сотнях репетиций — студия снова наполнилась звуком. Но теперь он был другим: уверенным, громким, свободным.

Они ещё были теми самыми «школьниками из Фресно», но теперь у них было неоспоримое доказательство, что они — профессионалы. И оно было напечатано солидным чёрно-белым тиражом на первой полосе «Лос-Анджелес Таймс».

Глава 9.

Я жаждал вырваться из своей крошечной жизни. Перестать играть роль сидящего в самолётном кресле потребителя одноразового масла.

I wanted a way out of my tiny life. Single-serving butter and cramped airline seat role in the world.

Fight Club — Бойцовский клуб

Утром раздался оглушительный телефонный звонок. Все еще спали, так как вчера репетиция закончилась поздно и все как обычно заночевали у нас дома. Поэтому трубку взял первым я, и в ухе тут же взорвался ликующий, хриплый голос нашего импресарио, Сидни Росса.

— Майкл! — раненой белугой проревел он, и я чисто инстинктивно отдернул телефон от уха. — Ты не представляешь, что вы натворили?!

— Вы своим выступлением взорвали это гребаное шоу Артура Годфри!

— Вы порвали его на британский флаг и растоптали!

— После вас не смогла выйти ни одна группа — их освистывали и не давали им выступать, требуя вернуть на сцену вас!

— Сам не видел, но говорят, что вокалистки из группы Карпентеры и группа Мамаши и Папаши убежали со сцены все в слезах.

— Артур Годфри вас ненавидит всеми фибрами своей души, но все газеты пишут о вас! Журналисты прозвали вас «Scandalists with the Godfrey Show».

— Вы — главный scandal сезона!

— Перед нами открываются ТАКИЕ перспективы!

-Майкл, ты ощущаешь этот сладкий запах больших денег, которые двигаются в нашу сторону?

— Иди ты к чёрту, Сидни со своими запахами! Я только что проснулся!

— Ты не мог позвонить попозже?

— Попозже? — он фыркнул.

— Твою мать, Майкл! Ты серьезно?

— Фортуна (Fortune) стучится в твою дверь, а ты говоришь ей: «Милая, зайди попозже я еще сплю»!

-Давай просыпайся чёртов придурок, скажи дяде Сидни «доброе утро» и слушай меня внимательно!

— Я уже третий день отбиваюсь от звонков!

— На вас посыпался шквал предложений, как из рога изобилия!

— И тебе доброе утро Сидни, — наконец выдавил я, протирая глаза́.

— Что еще на хер за предложения?

— Что за предложения? — передразнил он меня с восторгом.

— «Эппл-корт» в Бостоне хочет вас на уик-энд!

— Линда Ронштадт звонила — представляешь? Сама Линда Ронштадт!

— Она сейчас самая продаваемая американская певица!

— Её люди хотят обсудить ваш совместный тур!

— А ещё какой-то промоутер из Атлантик-Сити настойчиво предлагал вам выступить в казино и предлагал пятизначные суммы!

— Пя-ти-знач-ные, Майк!

— После одного единственного выступления!

К этому времени остальные, привлечённые моим ошарашенным видом и громким голосом Сидни, льющимся из трубки, уже столпились у меня за спиной.

— Кто это? — прошептала Эшли, кутаясь в мой халат.

— Что случилось?

— Сидни, — так же тихо ответил я, прикрыв микрофон ладонью.

— Говорит, после нашего выступления на шоу Годфри начался бунт. Публика требовала нашего возвращения и освистала всех остальных выступающих.

— Круто! – радостно взвизгнула Эшли.

— Он сказал Линда Ронштадт? — с благоговейным ужасом переспросила Дженнифер, которая, как оказалась тоже была рядом.

— Та самая Линда Ронштадт звонила нам?

— Майкл, дай мне поговорить с Сидни! — внезапно оживилась Дженнифер, выхватывая у меня трубку.

— Сидни привет, это Дженнифер!

Она приложила трубку к уху, и её беззаботное выражение лица моментально сменилось на яростное.

— Можешь свою маму туда поцеловать! – фыркнула Дженнифер в ответ на что-то, сказанное Сидни.

— Иди ты к чёрту, Сидни, со своими дешёвыми нежностями! — её голос зазвенел от возмущения.

— Лучше повтори про пятизначные суммы и, про казино!

— Да, да, я слушаю!

Я наблюдал, как Дженнифер глаза́ становятся шире, а лицо расплывается в невероятной улыбке. Она стала размахивать свободной рукой, как дирижёр, пытаясь донести до нас масштаб происходящего.

— Они с ума сошли! Они все сошли с ума! — выдохнула она, наконец, передавая мне трубку и обернувшись к нам. Ее взгляд блуждал по нашим лицам, сияющим от возбуждения и недоверия.

— Сидни не шутит! – передавая мне трубку телефона восторженно воскликнула Дженнифер.

— Нас хотят везде!

— Это.. это какое-то безумие!

— Нас хочет Линда Ронштадт? – растерянно переспросила сонная Бекки стоящая рядом с Дженнифер.

— Это же королевой кантри-рока!

Но тут я вновь услышал голос Сидни и прижал свое ухо к трубке.

— Но это ещё не всё, Майкл!

— Присядь куда-нибудь, чтобы не упасть...

Он сделал драматическую паузу, и я услышал, как он затягивается сигарой на другом конце провода.

— Сегодня звонил какой-то техасский нефтяной магнат. Голос у него, как будто гальку в ведре перекатывает. Говорит, его дочка и сын, кстати, ваши ровесники, с ума сходят по вашей группе. Они были на шоу Годфри. И теперь они хотят, чтобы вы выступили на их Дне рождения.

— В Техасе? – переспросил я.

— Если точнее в Хьюстоне!

— Представляешь?

— Но сумма...

— О, Майк! Сумма такая, что потом каждый из вас сможет купить себе по собственному ранчо!

– Сидни, раз уж мы перешли на исчисление гонораров в ранчо, – произнес я, чувствуя за спиной напряженное внимание всей нашей музыкальной банды, – пусть добавит еще четыре ранчо. И можешь подписывать контракт, но не более одного дня выступления.

В трубке воцарилась такая тишина, что, казалось, можно было услышать, как тлеет сигара Сидни.

– Еще четыре… ранчо? – выдохнул он, наконец.

– Майкл, твою мать, ты там, часом, не перегрелся под своим калифорнийским солнышком?

— Это же…

– И вот что, – перебил я его, не давая ему договорить, – свой райдер мы пришлем только после подписания контракта. Без каких-либо обсуждений!

— И можешь поверить мне на слово, в этом райдере, точно будет пункт о тарелке с «Эм Эн Дэмc» (M&M's), из которой должны быть убраны все коричневые конфеты.

И я лично, по прибытию на концертную площадку первым делом проверю именно эту тарелку.

— Ты сейчас о чем, Майкл? – удивленно переспросил Сидни.

— Потом объясню. Просто поверь мне, что это важно.

От автора: Майкл имеет в виду нашумевшую историю с райдером группы Van Halen. Среди множества технических требований в нём был и один весьма эксцентричный пункт: за кулисами должна была стоять тарелка с «Эм энд Эмc» (M&M's), из которой должны быть убраны все коричневые конфеты.