Запрещенная близость

Я включаю зажигание, чтобы скрыть дрожь в руках.

— И ты думаешь, это из-за... меня?

— Ну не из-за меня же.

— Вообще-то...

— Ну ладно, согласен. Я же такой сексуальный. Даже твой Спенсер влюбился в первого взгляда.

Ущипнув его за бок, я выруливаю к выезду со двора.

— Спасибо, — тихо произношу после минуты молчания, глядя на дорогу.

— За что? За то, что довел твоего англичанина до предынфарктного состояния? Не благодари, это бесплатно.

— За то, что был рядом.

Он просто кивает, уставившись в окно, но уголок его рта дрожит в едва уловимой улыбке.

— Что будем слушать? — Килл отвлекается, настраивая в проигрывателе радио. — Твоя тачка, твоя музыка. Но, если попросишь что-нибудь про неразделенную любовь, вышибу тебя на ходу. Договорились?

Я усмехаюсь в ответ. Договорились.

Глава 6

Спенсер

Во второй раз на этой неделе мы с Рамирес задерживаемся в классе на час после группового занятия.

Я вижу, она еле держится на ногах, и предлагаю передышку. Милли только мотает головой — в ее упрямом молчании читается решимость идти до конца. Но до конца чего?

Занятия? Собственных сил? Себя самой?

Кроме нее в классе только я. Ребята давно разошлись, и даже их отношение к Рамирес в последнее время стало лучше — так кому она, черт возьми, пытается что-то доказать, доводя себя до полуобморочного состояния?

— Что происходит? — Выключив музыку, я поворачиваюсь к ней. — Решила добить себя тренировками и самоустраниться?

— Включи, — отрубает она.

— Объяснись.

— Включи музыку, Чарльз.

— Меня зовут Спенсер, — салютую ей пультом и разваливаюсь на скамейке, вытянув ноги.

— Диана. Принцесса. Ша-а-арль, — язвит она, перебирая известные ей клички.

— Хочешь, подкину еще парочку? — Передергиваю плечом. — Эти, наверное, уже приелись?

— Ни капли, — вскидывает бровь Милли.

— А как тебе Немо?

— Включи музыку.

— Сначала скажи мне, что происходит.

— Включи! — Она делает шаг, шумно ударив подошвой о пол. — На хрен, — уже тише, но с тем же напором. — Музыку!

— Попробуй заставь.

Она преодолевает оставшиеся пару футов одним прыжком, вцепляется в мое предплечье и тянет руку на себя. За доли секунды оказывается у меня на коленях. Я легко освобождаю запястье и поднимаю руку выше. Милли отскакивает и снова прыгает, пытаясь дотянуться. Начинается короткая, почти детская потасовка: я снова усаживаю ее, она пытается укусить, я щекочу бок, она извивается. В конце концов, она упирается коленями мне в бедра, и, прижавшись грудью, делает последний рывок за пультом. Я внезапно расслабляю руку и пульт выскальзывает. Пытаясь поймать его, Милли отстраняется, тянется рукой вниз, соскальзывает с моих ног и падает на пол. Зато успевает поймать трофей.

Она хватается за лодыжку и от злости швыряет пульт в угол.

— И ради этого весь цирк? — провожаю взглядом летящий прямоугольник.

— Придурок, — она плюхается на скамейку, разглядывая ногу. — Кажется, я ее сломала. Из-за тебя.

— Шутишь? — Я вскакиваю с места, сажусь на пол возле нее и быстро хватаюсь за правую ногу Милли.

Я мгновенно оказываюсь рядом на полу, беру ее правую ногу в руки. Пальцы скользят по оголенной лодыжке. Под кожей пульсирует жилка. Милли замирает, а мое сердце колотится в такт этому ритму. Похоже, что перелома нет, но я без раздумий бросаю:

— Едем в больницу.

— Снова уколы?!

— Сначала снимок. Вдруг там перелом.

— Во всем виноват ты, — она врезается кончиком пальца в мою грудь и прожигает взглядом, пылающим яростью. — Это же ты выбил у Сильвии особые привилегии для меня. Мое участие было твоим условием, Чарльз! Но ты умудрился сказать, что это был спонсор!

— Ты говорила с Сильвией? — Вопрос риторический, Милли сказала все ясно.

— Какая разница?

— И думаешь, я сделал это из жалости?

— Не знаю зачем, но ты это сделал.

— Допустим. Что дальше? Откажешься? Или поэтому пашешь, пока не свалишься с ног? — Сегодня еще и с моих — буквально. — Чтобы доказать, что достойна?

— А разве в этом есть смысл?

Я делаю легкую, почти незаметную паузу, чтобы слова прозвучали весомее. За это короткое время в глазах Милли вспыхивает что-то острое — не гнев, а скорее обида.

— Не нужно доказывать. Я соврал, чтобы задеть тебя. Чтобы ты участвовала ради себя, а не уступала место кому-то из «жалости».

— Ты чертов манипулятор.

— Я знаю. — И правда, зачем отрицать очевидное.

— Какая тебе разница, буду участвовать я или нет? — Ее злость смешивается с болью, когда Милли снова дотрагивается до лодыжки рукой.

— Мы в ответе за тех, кого приручили. Я тебя в танцы втянул, поэтому…

— Приручили? — Рамирес щурит глаза. — Я по-твоему кто, собачка?

— Скорее… белка. Бешеная.

— Это кошка была, а не белка. И, если ты помнишь, мне сделали прививку.

— Ну, конечно, я помню.

А то, что случилось в больнице, запомнил особенно хорошо.

— Да ну тебя, — кажется, Милли сдается не потому что согласна, а потому что нет сил спорить. — Помоги лучше встать и дойти до машины.

— Ты за руль собралась? С поврежденной ногой? Головой тоже ударилась?

— У тебя есть вариант получше? Боль стихла, до больницы доеду. Как-нибудь.

— Или врежешься в первый же столб. И тогда тебя эвакуирует скорая. — Я встаю, подхожу к Милли и протягиваю ладонь. — Просто дай мне ключи, я сяду за руль.

— Ты?? — Она смотрит испуганно, пряча кулак со сжатой в нем связкой. — С каких пор ты водишь машину?

— Права получил. Полгода назад. Мне есть чем гордиться. Пусть и с третьего раза, но я никого не угробил, пока сдавал экзамен.

— Правда? И что, ни один инструктор не пострадал?

— Кончай клоунаду, одевайся и дуй на парковку.

***

Я паркуюсь возле больницы, глушу двигатель и отстегиваю ремень.

— Что ж, это было неплохо.

Покосившись в ее сторону, киваю на дверь.

— До входа донесешь? — рука Милли сжимает ручку, но дверь не открывает.

— А нужно?

— Ну… если не сложно. — Улавливаю в ее словах слабые ноты заигрывания, не свойственного нашим отношениям. Когда-то в них и такое было, но слишком давно, и, кажется, я забыл, как Милагрос Рамирес флиртует.

Но в мыслях не к месту мелькает воспоминание прошлой недели, и я не удерживаюсь от шпильки:

— Вряд ли это понравится твоему парню.

Милли толкает дверь и, прежде чем выйти, бросает в меня ответную:

— Так же, как и твоей девушке!

В приемной больницы мы ждем очереди около часа. Когда наступает время, набравшись смелости, Милли идет в кабинет одна. Выходит — уже с копией заключения на руках и без комментариев тянет меня на улицу.

Как я и думал, у нее легкое растяжение.

Пока мы идем к выходу из приемного отделения, я ненадолго притягиваю уставшую Милли чуть ближе, чем требует ее состояние.

— Придется на пару недель забыть о тренировках, — напоминаю на всякий случай, чтобы желание Милли доказать, что она достойна места на конкурсе, не привело к чему-то хуже легкого растяжения.

Как только мы отстраняемся друг от друга, Рамирес вмиг обрастает колючками:

— Я знаю, не дура.

— Желательно исключить любую активность, — продолжаю давать советы, о которых меня не просят.

— И не ходить?

— Ходить осторожно. На твоем месте несколько дней я бы тратился на такси. И взял костыли.

Милли закатывает глаза, но все же кивает.

— Что, и не драться ни с кем?

Хочется закатить глаза в ответ, но я лишь громко вздыхаю.

— И... сексом не заниматься?

— Категорически, — рявкаю, избегая прямого взгляда.

— Совсем? — Она придвигается ближе. — Что, если я буду лежать на боку и не двигаться? А он… — прерывается с тихим вздохом и спустя секунды молчания шепотом добавляет: — пристроится сзади и...

Оглядываюсь и встречаю взгляд, полный веселья. Я отвечаю ей строго, своей лучшей версией «судейского» голоса, которому в детстве учился у своего отца:

— Две недели. Покоя. Полного.

— Ну ладно...

Она восстанавливается на удивление быстро. Уже через день Милли звонит мне с утра, чтобы порадовать новостью:

— Отек спал, и нога не болит!

— Это не значит, что можно так быстро возобновлять тренировки.

— Хотя бы в конце недели, — она входит в стадию торга. — Пожалуйста.

— Я не твой врач.

— А если врач разрешит? — В голосе проблеск надежды.

— Только если по снимкам все идеально.

Она довольно визжит и, попрощавшись, бросает трубку.

Но тем же днем, когда я провожу занятие в детской группе, ко мне звонит Сильвия.

— Почему я не в курсе, что твоя участница получила травму?

— Милли. Мою участницу зовут Милли, — огрызаюсь я, хотя и сам не уверен, что когда-либо называл ее Сильвии по имени. — И там ничего серьезного.

— За четыре недели до выступления?

— Шесть.

— Из которых она просидит в лучшем случае три.

— У нее легкое растяжение. Врач сказал две недели, но сейчас она чувствует себя намного лучше.

— Или пьет обезболивающие, а тебе говорит, что все хорошо!

— Я был с ней в больнице. Лично. Говорил с врачом.

Если быть точным, я перезванивал ему на следующий день, когда её прыть начала меня беспокоить. Но Сильвии не нужно знать детали.

— Я не могу рисковать и допускать ее к выступлению, — Сильвия переходит к сути. — Мне нужны гарантии, а не предположения. На следующей тренировке заменишь свою Милли.

— И замена, я так понимаю, уже готова.

— Правильно понимаешь.

— А если я предложу заменить ее участником своей группы? — Я не сделаю этого, но интересно услышать ее ответ.

— У меня есть кандидатура получше.

— Не сомневаюсь.

Кладу трубку. В голове эхом звучат последние фразы.

«Не сомневаюсь».

Я уверен, Сильвия просто ждала повода пропихнуть очередной талант и воспользовалась травмой Милли.

Но я так же уверен в другом.

К выступлению на фестивале я подготовлю другую группу.

Глава 7

Милли

Первое, что мне хочется сделать, — треснуть своей же больной ногой по стене.

«Ты не поедешь на конкурс с такой травмой».

Как руководитель, она, возможно, права. Но Сильвия Дэвис — не мой, на хрен, руководитель! Она просто банкомат, который выкачивает из меня деньги, меняя инструкторов-дилетантов и впаривая занятия по двойному тарифу.

Все старания — и мои на протяжении полутора лет, и бедняги Спенсера, кажется, уделявшего мне в последнее время больше внимания, чем своей девушке, — оказались напрасны. Мне за считанные минуты нашли замену, указали на дверь и рекомендовали не тратить время на то, с чем я «плохо справляюсь».

Не знаю, чем я не угодила этой стареющей стерве: возрастом, наглостью, длинным языком, или тем, что «запудрила голову одному из лучших преподавателей школы, и он перестал оценивать учеников адекватно способностям».

Черт возьми, такое слушать даже… приятно. Пока я не осознаю масштаб катастрофы.

Я не поеду на конкурс.

И потеряю даже мизерный шанс слетать вместе с группой и Спенсом в Сеул.

Но спорить с Сильвией я не вижу смысла и остываю раньше, чем отключаю трубку. Выдохнув остатки напряжения, пританцовываю в душ, где больше часа пою любимые песни, фальшивя в полную мощь голосовых связок.

Чтобы отвлечься от мыслей о конкурсе, после душа я звоню Киллу и на волне обсуждения азиатской кухни приглашаю на ужин. Ломается он недолго. Вначале бормочет что-то про лень, потом — что не голоден, однако в итоге сдается.

В запасе есть час до его прихода — за это время я успеваю отварить рис, подготовить начинку и скрутить роллы.

Я больше люблю традиционную японскую кухню и предпочитаю суши. Ничего лишнего, только заправленный рис, нори и морепродукты. Но раз Киллиан гость, я дала ему выбор. И он его сделал: «Филадельфия», ролл с креветкой темпура и ролл с острым тунцом.

«Филадельфию» я готовлю в последнюю очередь. Распаковываю сыр и вспоминаю, как Спенсер рассказывал, почему американская адаптация суши непопулярна в Японии. Дело не только в любви японцев к чистоте вкуса и минимализму, но и в том, что многие жители острова генетически не переносят молочное. Вот опять… Стоит мне прикоснуться к чему-то из наших общих воспоминаний, и я снова с болезненным наслаждением вязну в этом болоте.

В первые пару недель нашей дружбы я поражалась его внешней легкомысленности, за которой скрывался пытливый ум и умение точно распознавать эмоции собеседника.

С ним всегда было легко. Поначалу — общаться, смеяться, говорить ни о чем, позволять себе быть глупой. Позже — просто молчать, зная, что даже в безмолвии он тебя слушает и... слышит.

Я отгоняю ненужные мысли, сосредотачиваясь на готовке.

Килл появляется у порога без звонка от консьержа. Он был у меня в гостях лишь однажды, а его не просто запомнили — пропустили, как если бы он ходил сюда каждый день.

— А я говорила, что ты понравился нашему Церберу, — хмыкаю я, прицениваясь к его образу.

Одет он, как и всегда, со вкусом: мне нравятся его черные джинсы без лишних акцентов и куртка из плотной кожи. Из-под наполовину расстегнутой молнии куртки выглядывает темно-зеленая водолазка. Из украшений — короткая серебристая цепь на шее, серьга и каффы в ушах. А вот в губе Килла я в первый раз вижу пирсинг, но, присмотревшись, догадываюсь, что он фальшивый.

— Напоминаешь айдола, — тяну к нему руку, делая вид, что собираюсь потрепать волосы, но он с шипением уворачивается и бесцеремонно ныряет в квартиру.

— У тебя тут снимают обувь?

Зачем уточнять, если он здесь не впервые?

— Внезапный склероз? Или у Килла есть брат-близнец? Ходи, как удобно. В прошлый раз ты не спрашивал.

— Поэтому спрашиваю сейчас.

— Куртку лучше снимать, остальное уже по желанию, — бросаю, направляясь к кухонной зоне. — И пойдем есть, ужин заждался.

— Огонь! — доносится из коридора, как только я подхожу к блюду с готовыми роллами и хватаюсь за нож. — Трусишки тоже можно снимать?

— Можно! — застыв на секунду, осознаю: мысль о том, что он ходит без трусов в моей квартире, совсем меня не будоражит. — Только есть в этом храме вкусной еды все же принято, прикрывшись хоть чем-то. Кстати, просто интересно — кольцо в правом ухе точно ни на что не намекает? — Я говорю это без прежней уверенности, скорее проверяя почву.

— Не намекает, а говорит прямо. Я знаю, кто я, и мне плевать на чужие ярлыки, — парирует он, но в его тоне нет былой бравады, а лишь спокойная констатация. — Поэтому и позволяю себе подобные шутки.

Весь ужин я ощущаю в воздухе странное напряжение, но никак не пойму, откуда оно.

Я не зациклилась на шутке Килла про раздевание, мы с ним как обычно болтаем, едим, обсуждаем последние новости моего универа и его работы — он фотомодель и подрабатывает в квесте по мотивам фильмов ужасов.

Он развлекает меня рабочими байками. Вспоминает в красках историю, когда гостья квеста, увидев Килла в костюме смерти, но забывшего натянуть маску, испугалась настолько, что грохнулась в обморок.

— Счастье, что все обошлось. Только теперь я думаю, что отражение в зеркале сильно мне льстит, раз я довел девушку до обморока своим лицом.

— Ты ослепил ее красотой, — я закидываю в рот десятый кусочек ролла.

— Ну ладно. Буду считать, что так и было.

И даже среди этой легкости нашего разговора я ощущаю, как вдоль позвоночника пробегают мурашки, окутывая ознобом внутренности.

Я слышу, как тикают стрелки настенных часов. Чувствую, как легкой болью простреливает низ живота и памятью обращаюсь к календарю, чтобы посчитать, когда ожидаются месячные. Даже грешу на некачественные продукты. Но, когда затянувшуюся тишину разрывает звонок, я вздрагиваю и резко встаю.

Под взглядом Киллиана, полным недоумения, я быстрым шагом иду к двери и, не взглянув в камеру домофона, и открываю.

— Привет, — улыбается Спенсер, протягивая вначале бумажный пакет и только потом вручая кое-что более ценное — букет из лаванды и роз.

Я знаю язык цветов и то, что олицетворяет лаванда — тоже. Душевное равновесие и пожелание поскорее выздороветь — именно то, что мне нужно сейчас.

— Знаю, что ты уже в курсе, и этот букет не в качестве утешения. — Он поднимает вверх обе руки. — Я пришел, чтобы просто проведать и пожелать тебе… Скорее поправиться.

— Думаю, после такого букета я поправлюсь намного быстрее, — улыбаюсь, умалчивая о том, что сегодня нога не болела, хоть я второй день не пила таблетки.

— М-м-м, — слышно реакцию Килла, оперативно выглянувшего в коридор. — Ты ждала его, милая, или просто проведать приходят без предупреждения?

Повернув к нему голову, я с раздражением, вызванным словом «милая», щурю глаза.

— Переигрываешь, — произношу беззвучно одними губами.

— Раз пришел, заходи, — Килл приглашающим жестом зовет Спенсера внутрь и исчезает в проеме.

Я, не оборачиваясь, чувствую, как за спиной все пространство потрескивает от электричества. Тот необъяснимый озноб напряжения, в котором еще недавно дрожали мои внутренности, стремительно превращается в жар. И от него мне хочется не окутать себя руками, а снять даже то, что на мне надето.

«Может, дело в прихожей?» — успокаивает меня Паулина. — «Здесь так жарко сегодня. И не спроста ведь Килл прямо у входа шутил про трусы».

— Не уйду, не дождешься, — еле слышно бурчит Спенсер, вешая куртку.

К приходу нового гостя мы с Киллом опустошили тарелки, поэтому, недолго думая и вдохновившись набором пирожных, гостинцем Спенсера, я предлагаю всем... чай.

— То, что у нас в гостях англичанин, не значит, что ты должна заваривать ему чай, — с нескрываемым удовольствием язвит Килл.

— У нас? — не остается в долгу Спенсер. — И давно ты сюда переехал?

— Представляешь, прямо сейчас.

— А хозяйка квартиры в курсе?

— Не хозяйка квартиры, а моя девушка, — Килл вытягивает губы трубочкой, отправляя серию поцелуев в воздух.

Мысленно окрестив его «идиотом», я иду ставить чайник.

Спенсер молча проглатывает реплику, содержание которой мне остается только угадывать, и с усилием расслабляет лицо.

У меня, что не может быть парня? Да, в то время, пока мы близко дружили, Спенс был единственным парнем, которому я уделяла столько внимания. Но он знал про Питера, и я не помню, чтобы при упоминании моих чувств к Паркеру, он ревновал.

Не знаю, откуда она взялась, и чем объяснить то, что Спенсер бесится при виде Киллиана, но мне ведь не кажется, что он ревнует?

Еще через пять секунд, заметив, как парни, сидящие за столом в моей кухне, метают друг в друга копья, пропитанные сарказмом, я понимаю, что видела нечто похожее раньше.

Воскресное утро. По обе стороны от меня, за столом, скрестив руки, сидят парни. Один из них явно интересуется мной. Второй от чего-то меня защищает.

Могло ли быть так, что и тогда в словах и поведении Спенсера была не попытка спасти меня от ловеласа Хадсона, а обыкновенная ревность? Тогда мне самой было удобнее объяснить его поведение дружеской опекой, вот только теперь... это выглядит иначе.

Сам-то он это когда-нибудь понимал? Бывает ли он настоящим в собственных чувствах, когда не пьян? Что, если в истории с его школьной подругой Спенс просто не осознал, что она ему нравится, и сбежал? Может, и мне «повезло», потому что ему было страшно попробовать больше, чем просто дружить?

В ту же секунду внутри вспыхивает жар. Я закипаю не просто от злости, а унизительной ярости, представив, что нравилась ему, и он… так же сбежал. Он мог испугаться чего угодно: ответственности, моего характера, самого себя.

Я пережила эту ситуацию и приняла то, что для Спенса была просто подругой. Смирилась с выбором в пользу красивой, удобной и предсказуемой Пак Субин.

Но если он, правда, хоть что-то ко мне испытывал — что-то за рамками дружеской привязанности — и не решился даже попробовать, я просто прибью его…

Как только об этом узнаю.

А чтобы узнать, я должна спросить прямо. Что сделать для этого? Снова напиться для храбрости?

Плохая идея, Рамирес. Пора бы уже научиться быть храброй без алкоголя.

Дождавшись, когда закипит чайник, иду заваривать чай с бергамотом.

Да, я настолько жалкая, что через две недели после того, как Спенсер забыл дорогу до моей квартиры, купила заварочный чайник, натуральный цейлонский чай и заказала сервиз прямиком из Китая. Оказывается, если заваривать чай правильно, то он может нравиться больше, чем кофе.

— Кстати, недурно, — Килл жеманно причмокивает, отпивая глоток из чашки, и, выставив мизинец, демонстративно машет им перед Спенсером. — В чем-то вы, англичане, знаете толк. Помимо игры в соккер.

— В Англии это футбол, — Спенс поправляет его беззлобно, но с легким вызовом.

— Парень, но ты не в Англии, — Килл скалится, но это скорее спортивный азарт — попытка узнать, надолго ли хватит спокойствия моего друга. — У нас в футбол играют настоящие мужчины, а не хрупкие барышни, — задумчиво оглядев Спенсера с головы до ног, он добавляет: — Ну ладно. Я вижу, вы там не только чай пьете. И ноги у тебя длинные. Бегаешь быстро, наверное?

Спенсер медленно ставит чашку. Его взгляд скользит по Киллиану — оценивающий, без прежнего раздражения.

— Бегаю быстро, но не приходилось. В футболе разбираешься? Или просто за словом в карман не лезешь?

— И то, и другое. На улице, где я рос, ты либо хорошо бегаешь и быстро соображаешь, либо получаешь по зубам. Привычка.

В этом коротком обмене нет прежней язвительности. Есть что-то вроде мгновенного, натянутого взаимного признания: каждый видит в другом не просто соперника, а достойного противника.

Внешне Спенсер держится невозмутимо. Я не знаю, чего добивается Килл. Это такой способ заставить Спенсера действовать? В ответ на мой прожигающий взгляд — я надеюсь, что именно таким он и кажется, — Килл едва заметно подмигивает и возвращается к чаю.

Тишина смешивается с неловкостью.

Не дождавшись, пока чай закончится, наливаю всем по второй чашке.

— Он не хочет уйти? — Килл допивает вторую и возвращается к роли моего парня.

В ответ Спенсер невозмутимо, будто и не расслышал полушутливый вопрос Киллиана, перебирается на диван вместе с чашкой.

Минут через пять я уже чувствую себя третьей лишней, и, не допив второй чай, встаю из-за стола, чтобы пройтись до раковины и помыть посуду. Стоя у раковины, прислушиваюсь к ощущениям в поврежденной ноге, двигаю по сторонам, слегка приседаю — будто ничего с ней и не было. Зато танцевать мне теперь нельзя.

Но это в теории. И по совету Сильвии Дэвис. Но когда это меня волновало мнение Сильвии?

— Скучно. — Я оглядываюсь по очереди на своих гостей и с грохотом опускаю в мойку посуду. — Не знаю, как вы. А я еду в клуб.

Что ж, с возвращением, Милли Рамирес.

Глава 8

Спенсер

Не знаю, быть может, кто-то нажал волшебную кнопку, ускоряющую ход времени, но я не заметил, как пролетело почти два часа. По ощущениям я моргнул-то всего пять раз. А невинное предложение Милли выпить чай у нее на кухне вылилось в струю текилы, которая теперь падает прямиком в ее горло уже с третьей по счету рюмки.

А я ведь приехал к ней, чтобы рассказать о планах собрать свою группу для конкурса…

Быстро спившийся Киллиан вызвал такси еще два трека назад. Милли его не останавливала, Киллу вообще было насрать на прыткость своей девушки, чья активность сегодня бьет все рекорды.