Релокация

Обстановка в коридоре была напряжённая, будто натянутая струна. Кто-то уселся вдоль стены и уставился в пол, кто-то переминался с ноги на ногу, уткнувшись в телефон; двое спорили вполголоса, не решаясь повысить тон. Взгляды то и дело скользили к Андрею, словно он сам стал центром невидимого поля напряжения. Все молчали, но ожидание давило всё сильнее.

Дверь резко распахнулась, и в коридор вышел инспектор Милошевич. Его шаги гулко отдавались по коридору, словно акцентируя тишину. Он окинул нас быстрым взглядом, задержал его на Андрее и, почти без паузы, произнёс твёрдо:

– Господин Терехов, пройдёмте со мной. – Его голос прозвучал как приказ, и жест рукой только закрепил требовательность.

Андрей молча проследовал за ним, не глядя ни на кого, и спокойно вошёл в кабинет. Дверь захлопнулась, но через некоторое время сквозь щель между старым деревянным проёмом и полом, до нас донеслись обрывки его разговора с Милошевичем:

– …не я был там… – …они всё время пили… – …виллу снимали официально… – …да сколько можно меня обвинять?!

Фразы звучали обрывками, но в тишине коридора они резали воздух, заставляя всех переглядываться. Время тянулось мучительно долго. Наконец, спустя полчаса дверь распахнулась. Андрей вышел злой, сжатые кулаки выдавали напряжение. Он прошёл мимо нас, не бросив ни единого взгляда. Я не выдержала и выскочила на улицу следом за ним.

Он стоял у входа, прикуривая сигарету от зажигалки.

– Ну ты как? Как всё прошло? – спросила я, стараясь говорить спокойно.

– Нормально, – коротко и резко бросил он, не оборачиваясь в мою сторону. Потом чуть смягчил интонацию, видимо, осознав, что допрос уже позади, и, выдыхая дым, добавил спокойнее: – Поговорим потом, ладно?

Я замялась, чувствуя неловкость:

– Ладно… тогда увидимся позже?

– Увидимся, – так же коротко ответил он и, не оборачиваясь, ушёл прочь.

Я вздохнула и вернулась внутрь, к коридору. Следом на допрос вызвали Дениса. Потом – Марину. Потом Алену, Ксюшу. В коридоре царила напряжённая суета: двери хлопали, кто-то барабанил пальцами по телефону, кто-то мерил шагами пространство, а кто-то бормотал себе под нос. Каждый, выходя из кабинета, словно терял часть сил: лица мрачные, губы сжатые, движения резкие.

Иногда из-за щели двери доносились обрывки фраз:

– …Андрей ругался… – …он всегда приносил выпивку… – …слышала, как спорили ночью…

Я уловила ещё несколько фраз, и сердце кольнуло: Милошевич слишком часто возвращался к имени Андрея. Почему он так настойчиво выводит разговор именно на него? Неужели причина кроется в политических разногласиях? Мысль жгла изнутри: если всё так, выходит, теперь Андрей под особым прицелом только из-за того, что осмеливался спорить вслух.

Время тянулось бесконечно, стрелки часов будто застыли. Ненавижу это ощущение ожидания – когда ты никак не можешь ускорить момент, но и уйти тоже нельзя. Каждая минута давила, превращаясь в вязкую тягучесть, а шаги и голоса вокруг только усиливали это чувство. К концу коридорного марафона наконец-то остались только мы с Ольгой.

– Агата Ветрова, пройдёмте за мной, – раздался голос Милошевича, сухой и отчётливый.

Я вошла. Кабинет оказался совсем не таким, как в кино. Ни зеркала Гезелла, ни видеокамер на потолке. Два стола, поставленные друг к другу, старый компьютер с видом на рабочий стол Windows XP, полка с папками, которые стоят там будто бы уже не первый десяток лет, запылённые окна. На подоконнике – горшок с алоэ. Запах старой бумаги и затхлой пыли – всё это больше напоминало учительскую в старой школе, чем место для полицейского допроса. Но при этом ощущение было максимально жутковатым… Все эти папки – о людях. О преступниках и подозреваемых.

Рядом с Милошевичем сидела девушка в форме – секретарь или помощница, я так и не поняла. Но факт оставался фактом: на этом «покаянии» у меня будет не один слушатель. Я заняла третий стул у торца.

– Вы свидетель, не подозреваемая, – начал он ровно. – Объясняю ваши права. Вы имеете право давать показания на родном языке или с переводчиком. Имеете право не подписывать протокол, если не согласны с его содержанием, право дополнять его своими замечаниями. Разговор ведётся под запись. По окончании вы подпишете протокол, который вам выдаст моя коллега – Милица. Согласны?

– Да, – коротко ответила я.

– Отлично. Итак, начнём, – сказал он и посмотрел прямо на меня. – Кем вы приходитесь умершему?

Я постаралась говорить спокойно, хотя внутри всё сжималось:

– Никем, я просто дружу с этими ребятами и хозяином виллы, – ответила я.

– Как вы нашли тело погибшего? Опишите подробно каждую минуту, – голос его был тяжёлым, без малейшего намёка на сочувствие.

– Я зашла на виллу, увидела Дениса, а после – Влада уже без сознания. Сначала подумала, что он просто упал или потерял сознание. Мы с Денисом позвонили в скорую и пытались привести его в чувство, но ничего не изменилось. Потом приехали вы…

– Когда именно вы видели умершего в последний раз до этого? – уточнил Милошевич, не отводя глаз.

– За ночь до его смерти, на террасе. Была вечеринка… как обычно. Он, как и все мы, разговаривал с ребятами, смеялся. Ничего не предвещало… – я запнулась.

– С кем именно он общался? Кто сидел рядом? – он перебил резко.

– Я… не помню всех деталей. Там были Денис, Марина, остальные…

– Постарайтесь вспомнить, – настаивал он. – Это важно.

Я сжала руки в замок, пытаясь сосредоточиться.

– Где вы находились в момент, когда решили зайти на виллу? – снова пошёл в атаку Милошевич.

– Возвращалась от маникюрщицы. Я забыла на вилле кардиган прошлой ночью и решила заглянуть… – ответила я.

– Кто мог знать, что вы туда пойдёте? – тут же последовал вопрос.

– Никто. Даже сестра не знала, – сказала я, чувствуя, как в горле пересохло.

Он кивал, но глаза оставались тяжёлыми, как прицельный прожектор.

– Когда вы вошли на территорию, дверь калитки была заперта или открыта?

– Приоткрыта.

– А почему, по-вашему? – в голосе сквозила проверка.

– Не знаю… может, кто-то забыл закрыть… Но вообще это нормальная практика в вашей стране – не закрывать двери. Разве нет?! – задала я встречный вопрос.

– Хорошо. Теперь скажите: какие у вас отношения с владельцем виллы, Андреем Тереховым? – спросил он после короткой паузы, резко меняя тему.

Вопрос ударил, как пощёчина. Я замолчала на секунду, потом собралась.

– Мы… просто общаемся. Ничего больше.

– Дружеские отношения? Или ближе? – он смотрел внимательно, будто пытался выловить малейшую дрожь в моём голосе.

– Дружеские, – твёрдо ответила я, хотя внутри всё горело.

– То есть вы хотите сказать, что между вами никогда не было ничего личного?

– Ничего, – повторила я, чувствуя, как напрягается каждая мышца.

– И всё же вы проводите с ним много времени. Вас видели вместе. Хотите сказать, что вас ничего не связывает? – Милошевич наклонился чуть ближе, словно хотел выбить из меня признание.

– Мы просто общаемся, – выдавила я.

Он что-то записал, но не отступил:

– Вы доверяете Андрею? – пауза повисла в воздухе. – Могли бы вы поручиться за него?

Я подняла глаза:

– Да. Верю ему.

– А как бы вы охарактеризовали господина Терехова? – внезапно сменил угол Милошевич.

– Он прямолинейный, вспыльчивый, но честный, – выдохнула я. – Хороший… И заботится о тех, кто рядом.

– Почему вы его защищаете? – прижал он. – У нас есть сведения, что двумя неделями ранее между господином Тереховым и господином Муренко произошёл конфликт. У него мог быть мотив.

– У Влада были конфликты и с Ольгой. Да и компания у них огромная – могли быть ссоры и с другими, – резко ответила я. – А к чему вы вообще спрашиваете? Я не понимаю. Это же естественная смерть. Очевидно. Видимо, у Влада просто от выпивки остановилось сердце… Такое же бывает?!

– Мы этого пока не знаем наверняка. Наша задача – собрать все данные, – спокойно парировал он.

После этого он ещё несколько минут давил на меня вопросами: куда я направилась вечером перед смертью Влада, кто может подтвердить мои слова, во сколько вернулась домой. Каждое уточнение звучало как скрытое обвинение. В какой-то момент я поймала себя на мысли: неужели он считает меня подозреваемой? Холодок пробежал по спине; я начала рвать кутикулу на пальце, видела, как выступает тонкая капля крови, но не могла остановиться.

Наконец Милошевич захлопнул блокнот и сказал:

– Что ж, на сегодня достаточно. Подпишите протокол, – и сразу же, почти не глядя на меня, обратился к коллеге на родном языке: – Милице, молим те одштампај протокол.*

Девушка в форме молча кивнула и ловко заскользила мышкой по столу; её движения были отточенными и буднично-деловыми. Комнату прорезал треск принтера, от которого моё сердце забилось быстрее. Я взяла лист, подписала и уже хотела встать, как Милошевич внезапно поднял голову:

– Ваши политические убеждения какие?

Вопрос прозвучал так, будто он добивал меня последним ударом. Я напряглась, но ответила твёрдо:

– Если бы мои убеждения были категоричными – я бы сейчас здесь не жила. Мы закончили?

– Понял вас. Что ж… Мы закончили. Благодарю за уделённое время. И, как уже говорил ранее, оставайтесь пока в Будве. Возможно, мы вызовем вас вновь – кивнул он.

– Хорошо, – коротко ответила я и вышла из кабинета выжатая, как лимон.

Едва успела перевести дыхание, как почти сразу навстречу шагнула Ольга. Мы встретились взглядами, я коротко бросила:

– Я тебя дождусь.

Она кивнула без лишних слов: «Давай», – и скрылась за дверью, в тот самый кабинет, где я только что сидела под прессингом.

Я шагнула наружу, прочь из этого злосчастного здания. Теперь я понимала, почему Андрей вышел отсюда таким взъерошенным: Милошевич умел ломать людей.

Когда появилась Ольга, её лицо сказало больше слов – усталость и отвращение. Мы молча пошли прочь от этого «эшафота откровения».

*Милице, молим те одштампај протокол. (срб.) – Милица, пожалуйста, распечатайте протокол

Глава 10

Оля вышла из отделения, хлопнув входной дверью тихо, но как-то обречённо. Всех присутствующих там сегодня здание выбрасывало обратно в реальность, как пережёванные, ненужные бумажки. Воздух казался слишком свежим, слишком нормальным для всего, что происходило внутри. Она даже не посмотрела на меня – просто кивнула куда-то вперёд, и мы пошли.

Её шаги были чуть шаткими, но уверенными – как у человека, который пытается держаться просто потому, что других вариантов нет.

– У меня есть пару часов, – сказала я, когда мы свернули с площади. – Потом домой. Завтра вставать рано, нужно в МУП подавать документы на ВНЖ.

– Понятно, – ответила она без интонации, почти автоматически.

Мы шли по направлению к «Кужине» – ресторанчику, который любили все местные. Месту, где можно сесть, выдохнуть и на секунду сделать вид, что жизнь идёт обычным ходом.

– Как у тебя всё прошло? Что спрашивал? – спросила я наконец.

Оля фыркнула.

– Как может пройти допрос о смерти человека, с которым ты, как ни крути, была связана? Как у всех, наверное, – резко ответила она, но после, видимо успокоив себя, добавила: – Он давит. Лезет в каждую трещину. Прям под кожу. Будто специально.

Смотрела она не на меня – куда-то мимо. Мы прошли ещё немного. Тишина повисла между нами, но не комфортная – тяжёлая, густая.

– Как ты сама? – спросила я.

Она остановилась и посмотрела на меня так, как будто мой вопрос был глупым.

– Как я могу быть, Агата? – сказала она, откидывая руки. – Мы с Владом… да, у нас было дерьмо. Да, мы ругались, иногда до истерики. Но я… – голос дрогнул, – …я любила его. По-своему. Как могла.

Я кивнула. Не знала, что сказать.

– Завтра мама Влада прилетает, – продолжила она. – Мне надо ехать в Подгорицу встречать. Что я ей скажу? Как вообще человек такие вещи говорит?

Мы дошли до «Кужины» молча. На террасе было почти пусто, и выбор пал на столик под навесом, который стоит тут круглый год, как отдельная вселенная: зимой, летом, в сезон и вне его.

Оля опустилась на стул резко, будто силы на плавный жест у неё закончились ещё в отделении. Меню она отодвинула сразу, даже не взглянув. Официант подошёл быстро, глянул на нас коротко – по взгляду Оли всё было предельно ясно:

– Може бьело вино, малу чашу*, – коротко сказала она официанту.

– Для мене – кувану кафу*, – добавила я.

Официант кивнул и отошёл, а через пару минут всё уже стояло на столе: вино, кофе и пепельница – выданная автоматически, как будто по умолчанию.

Я машинально отметила: забавно. Курить в заведениях официально нельзя, но на террасах курят все. И летники здесь везде. Кафе – как отдельный мир, который живёт по своим правилам.

Оля сразу же взяла бокал. Так жадно, будто ей нужен был глоток, чтобы вообще начать говорить. Глаза у неё блеснули – но не от вина.

– Мне ещё помогать его матери похороны готовить, – она уставилась в пустоту. – И понять, где его хоронить. Здесь? В Украине? Как? Кого спрашивать? Кто за что отвечает? У меня голова взорвётся.

Она допила бокал одним длинным глотком и сразу попросила второй.

– Ты думаешь, все на Андрея смотрят из-за той драки на Могрене? – спросила я осторожно, наблюдая за её реакцией.

Оля улыбнулась криво и уже довольно пьяно.

– Его подозревают, потому что он такой. Вспыльчивый, агрессивный, уверенный, что ему всё можно. Да, я думаю, что это мог быть он, – потом ещё немного помолчала, будто задумавшись, и коротко добавила: – Да, определённо он.

Я почувствовала, как между моими бровями автоматически появились морщинки на лбу, но это было уже не так важно:

– Почему ты так решила?

Она шумно выдохнула.

– Потому что, возможно, кто-то узнал… что мы с Андреем… переспали. Тогда. В первую неделю. По пьяни. – Она махнула рукой. – Чего ты так смотришь? Да, было. Случайно. И вообще – это было до тебя. Не делай таких глаз.

Я сглотнула.

– И… как вы теперь общаетесь? – спросила я.

– Да никак, – хмыкнула она. – Просто делаем вид, что ничего не было. Не вижу смысла драматизировать. Но Влад мог узнать. Он был такой… – она задумалась. – В общем, да. Это мотив. Более чем.

Не могу объяснить точно весь спектр эмоций, что я испытала в ту секунду. Я почувствовала и ненависть к ней, и презрение к Андрею от всей этой грязи и лжи, и осознание того, что…

Думать об этом было некогда, не то время и не то место. Она наклонилась ближе, понижая голос.

– Слушай, Агата… – глаза её прищурились, – …я в глубине души… – она замялась, – …я бы хотела, чтобы кто-то ради меня сделал что-то… ну вот… громкое… значимое. Понимаешь? Чтобы… чтобы любили так, чтобы из-за меня… – она не договорила и только махнула рукой. – Забей.

Я посмотрела на неё. В её пьяных глазах блестела смесь боли и какой-то опасной честности.

– Ты не думаешь, что он мог умереть сам? – тихо спросила я.

– Вполне, – Оля пожала плечами. – Ты же видишь, сколько мы пьём. Пили… – она моргнула, будто снова осознавая реальность. – Не знаю, как правильно теперь говорить. Но что ещё делать в этой стране? В Украину вернёшься – мобилизация. Здесь – работать, пить и сплетничать.

Она отпила ещё. Потом вдруг усмехнулась:

– Я знаю, что он тебе нравится. Этот твой Андрей… он совсем не такой, каким ты его себе рисуешь. Кстати, ты про его жену знаешь?

– Что он был женат и что у него ребёнок в Москве, – сказала я.

Оля покачала головой.

– Она ему развод не даёт. Любит его типа со школы. Он ей изменял. Уходил к любовнице. Жил с ней. Они в Москве "свистели" каждые выходные. А жена всё равно не ушла. Дома ждала. Дура.

– Нет… этого я не знала, – тихо сказала я.

А Оля будто ждала именно этого. Ухмыльнулась. Потому что поняла, что попала в самое больное.

– Вот. А ты ещё его защищаешь. Он эгоист, Агата. О таких надо знать правду. Ему плевать на всех. На тебя, на меня, на Влада. Его интересуют только секс, наркотики и деньги. Ну и чтобы его слушались все. А ты… наивная какая-то. Просто не хочешь это видеть.

У меня внутри что-то неприятно ёкнуло. Не потому что я верила ей – а потому что часть её слов звучала слишком уверенно.

Прошло ещё немного времени до того, как я допила свой кофе, который уже давно остыл, а Оля – какой-то там по счёту бокал вина.

Когда мы попросили счёт, её телефон завибрировал. На экране высветилось имя: Милошевич.

Она резко взяла трубку и, прислонив телефон к уху, облокотилась руками на стол.

– Да… да… – коротко говорила она. – Поняла. Хорошо, приду. Да, спасибо.

Она повесила трубку, взяла бокал, допила остаток вина и сказала:

– Чист твой Андрей. Белее не бывает. Можешь вздохнуть.

– В смысле?

– Всё. Сердце. Не геройские страсти, не криминал. Сердце. – И усмехнулась. – Милошевич завтра ждёт меня в морге. Прекрасное утро будет.

– Жаль, – прошептала я.

– Что? Что он умер или что Андрей ни при чём? – она приподняла бровь. – Ты уж определись для себя хоть с чем-то.

Я не стала отвечать на этот пьяный бред. Она встала из-за стола шатко. Мы расплатились по счёту и вышли из кафе.

На перекрёстке Оля остановилась.

– Ладно. Я в HDL. Ракию куплю. Напьюсь так, чтоб не помнить, как зовут. Помяну своего… милого, – она махнула рукой. – Неважно.

– Оля…

– Не начинай, Агата. Сейчас мне не нужны советы от людей, которые со своим мужиком разобраться не могут, – сказала она резко. И ушла.

Я смотрела ей вслед, пока она переходила дорогу, а потом направилась в сторону дома, чувствуя, как голова гудит от всего пережитого: от полиции, от её слов, от этой рваной черногорской реальности, которая сегодня казалась чужой, как будто подменённой.

Подъезд нашего дома встретил меня своим обычным видом – неработающим домофоном, чьим-то велосипедом, придушенным запахом стирального порошка из чьей-то квартиры. Лифт, как всегда, не работал, поэтому я поплелась пешком на четвёртый.

На каждой ступеньке чувствовала всё сильнее, как два разных мира сталкиваются внутри: тот, где полиция, Оля, Милошевич, Влад… и тот, где дома ждёт что-то нормальное, обычное, стабильное.

Когда я открыла дверь, в квартиру сразу ворвался шум: кто-то из сестёр громко смотрел кино, мама кого-то звала, папа что-то рассказывал – обычная семейная суета. Вечная, беспорядочная, живая.

И вот это обычное, тёплое, уютное мешалось с каким-то тёмным, грязным, тяжёлым миром, который я принесла с собой. Миром, о существовании которого здесь никто даже не догадывался.

Може бьело вино, малу чашу* (серб.) – Можно маленький бокал белого вина?

Для мене – кувану кафу* (серб.) – Мне – сваренный кофе