Релокация

Екатерина Сухорослова

Релокация

Глава 1

Эта зарисовка – художественное произведение. Все персонажи, события и описанные ситуации являются плодом воображения автора. Любые совпадения с реальными людьми или событиями случайны и неумышленны.

P.S. Если здесь есть проф редакторы – буду рада вашей обратной связи

– Уважаемые пассажиры, наш самолёт совершил посадку в аэропорту Кольцово города Екатеринбурга. Местное время – девять часов сорок две минуты. Просим вас оставаться на своих местах до полной остановки воздушного судна.

Сквозь наушники я услышала мягкий, спокойный голос пилота. Посмотрела в окно иллюминатора, на лице невольно появилась улыбка и единственная мысль:

– Ну наконец-то! Я дома. Привеееееет.

Пару дней передышки – выдохнуть, обнять родителей, поздравить отца с Днём защитника Отечества, посидеть на кухне… Я успела соскучиться по этой простоте, по своему маленькому городу.

Я привыкла жить на высокой скорости – работа, проекты, дедлайны. С двадцати лет вся моя жизнь крутилась вокруг этого громкого слова «карьера», и к двадцати восьми я наконец почувствовала: всё не зря.

Не будет скромностью, если скажу, что была тем человеком, о котором обычно говорят «сильная и независимая». У меня была удалённая работа на международном рынке, планы, расписанные на месяцы вперёд, и ощущение, что я держу свою жизнь под полным контролем.

Но только парадокс в том, что иногда жизнь вырывает всё из рук в одну секунду. Именно так и началась моя история.

Первый вечер прошёл так, как и все наши вечера до этого, после долгой разлуки: мы собрались на кухне, мама что-то готовила на плите, отец сидел на диване, слушая мои истории, фоном в телевизоре играли какие-то клипы. Сёстры то смеялись, то спорили, а я рассказывала о работе – о том, что сейчас в тренде на международном рынке, какие идеи обсуждаем с европейцами, куда, возможно, полечу весной, когда наступит период конференций.

Я любила такие вечера и наши встречи, особенно после долгой разлуки. Потому что все смеялись, шпыняли друг друга и разговаривали обо всём и ни о чём. В такие моменты я чувствовала спокойствие и радость. Как же здорово, что они все у меня есть.

Утром следующего дня всё рухнуло.

Проснувшись в номере небольшой гостиницы, куда я на время заехала, чтобы не беспокоить быт родителей и младших сестёр своим приездом, я потянулась к телефону и по привычке открыла новости – как делала это каждое утро на протяжении многих лет. И почти сразу пальцы замерли, а дыхание сбилось – словно организм не успевал понять, как реагировать.

На экране мелькали сообщения о начале так называемой «Специальной Военной Операции». Я перечитывала строки снова и снова, пытаясь ухватиться за мысль, что это ошибка, что это не может происходить по-настоящему, что вот сейчас открою другой источник, другой телеграм-канал, и там окажется, что это всё шутки или, как сейчас принято называть, «баян», но новости были одинаковы – сухие, холодные, беспощадные. 24 февраля. СВО.

Я очень чётко почувствовала, как внутри нарастает хаос и паника. Потом – что слишком морщу лоб и пытаюсь искать текст сквозь строчки в надежде, что это всего лишь розыгрыш. И только когда чашка с кофе предательски дрогнула в руках, стало ясно: всё действительно началось.

Я собрала вещи так быстро, будто от скорости зависело что-то жизненно важное, и помчалась к родителям.

Отец открыл дверь почти сразу, будто всё это время стоял у двери и ждал моего прихода. Его взгляд ударил сильнее любых новостей – такой же тяжёлый, как в далёком детстве, когда он вернулся из Чечни в 99-м. Я тогда была маленькой и не понимала, что именно вижу, но сейчас узнала это мгновенно: человек смотрит сквозь тебя, потому что перед глазами стоит то, о чём он не хочет говорить вслух.

Мама сидела в гостиной, сжалась на краю дивана и хаотично скроллила ленту новостей – так быстро, будто от этого могли измениться факты. Экран телефона отражался в её лице бледным, резким светом, и каждая новая строка только сильнее напрягала её плечи.

Следующие несколько часов превратились в какую-то вакханалию. В ту, где нет ни начала, ни конца. Мы снова оказались всей семьёй на той самой кухне, где вчера обсуждали, кто чем жил последние полгода, но сегодня разговоры были другими: каждый читал новости вслух, будто боялся пропустить хоть одну важную деталь, а информация приходила быстрее, чем мы успевали её переваривать.

Но чем активнее были одни, тем заметнее стали другие. В моём отделе были ребята из Брянска и Луганска. Они почти ничего не писали – не потому что игнорировали, а потому что им явно было не до разговоров. Наш дизайнер-артиллерист тоже молчал, и его тишина только подчёркивала хаос вокруг.

Впервые за всё время работы я видела, что людям не до дедлайнов, не до созвонов, не до стратегии развития. От слова «совсем». Я очень чётко поняла, что абсолютно каждый из всех, кого я знаю, именно в этот момент сидит, вцепившись в телефон, в сводки, в чаты с новостями, будто именно там должно было появиться объяснение происходящего или хотя бы ориентир, куда двигаться дальше.

Но никакого ориентира не было.

Через пару дней в почтовом ящике обнаружилась повестка на имя отца – белый прямоугольник бумаги, который выглядел слишком буднично для того ужаса, который он в себе нёс. Я держала этот лист в руках и не могла понять, почему он кажется таким тяжёлым, хотя весил, наверное, не больше нескольких граммов.

Отец прочитал текст молча, взглядом, который я знала слишком хорошо: спокойным, собранным, военным. Только теперь в этом спокойствии появилось что-то другое – усталость, старая, глубинная, из тех, что возвращаются из прошлого без предупреждения.

Мама стояла рядом, не двигаясь, будто боялась, что любое движение разрушит тонкий баланс между страхом и попыткой держаться. Несколько секунд никто не говорил ни слова, и тишина была такой плотной, что можно было услышать, как кто-то из соседей хлопнул дверью этажом ниже.

Потом мама выдохнула – резко, с надломом – и произнесла:

– Мы уезжаем.

Отец поднял на неё глаза, и в этом взгляде – впервые за очень много лет – читался не приказ, не уверенность, а растерянность.

– Но… как же… – начал он тихо, почти неуверенно, словно примеряя слова, которые раньше никогда не говорил.

Мама даже не дала ему договорить. Она шагнула ближе и сказала уже совсем другим голосом – голосом, полным боли и злости, накопленных годами:

– Ты что, под старость лет умереть хочешь? Тебе жить надоело? Тебе Чечни мало было? – её голос сорвался. – Я не хочу этого больше. Не позволю. Мы уезжаем.

Отец ничего не ответил. Он просто отступил на шаг и посмотрел куда-то в сторону. Спорить он не стал. В этот момент стало понятно, что решение принято окончательно, необратимо и бесповоротно.

– Мы? – спросила я, пытаясь, чтобы голос прозвучал спокойно, хотя внутри всё дрогнуло.

– Конечно, мы, – она посмотрела на меня прямо, словно проверяя, готова ли я услышать правду. – Здесь никому нельзя оставаться поодиночке. Ты знаешь вообще, что тебя здесь ждёт? Что будет дальше? Как ты работать собираешься?

И в этот момент до меня дошло: сколько бы ответственности я на себя ни брала, насколько бы самостоятельной ни была, сейчас, в этой реальности, не существовало такого варианта, в котором я могла бы позволить своей семье уехать без меня. Это было бы не про уверенность и не про взрослость – это было бы про отказ. Отказ от близких в момент, когда они больше всего нужны.

Что касается работы… Да, я любила её – возможно, даже слишком. На днях объявили, что Visa и MasterCard уходят из России, и эта новость вдруг стала каким-то символом – первым звонком того, что нас ждёт дальше. Коллеги обсуждали вероятность отключения платёжных систем, облачных сервисов, корпоративной инфраструктуры, доступа к рабочим инструментам, без которых любая международная деятельность превращалась в фикцию. Сайты, сервисы, VPN, обменники – всё это теперь висело на ниточке, натянутой настолько тонко, что было ясно: в любой момент она может оборваться. И самое пугающее – никто не понимал, как именно будет выглядеть рабочий день уже через неделю. Поэтому с точки зрения работы, точнее… чтобы её не потерять, уехать казалось отчасти правильным.

Ну а что касается друзей… Я знала, что мои друзья и подавно уедут. Почти все – айтишники, разработчики, дизайнеры, DevOps-инженеры. Люди, для которых стабильный интернет, доступ к зарубежным платформам и свободный рынок труда – не роскошь, а кислород. Они уже обсуждали Сербию, Германию, Грузию, Турцию – не потому, что так хотелось, а потому что иначе работать будет просто невозможно.

И вдруг в этой суматохе я очень ясно поняла: если я останусь здесь одна, то в какой-то момент окажусь в пустоте. Я не стала спорить, не стала придумывать оправданий или отговорок.

– Хорошо, – тихо сказала я. – Едем вместе.

Оставшись ещё на пару дней в Екатеринбурге, я ходила по городу словно на автопилоте – всё было привычным, знакомым, родным, но в то же время внутри постоянно гудела мысль, что это, возможно, последние спокойные дни здесь. Голова была забита списками: что взять, что оставить, что делать с вещами и квартирой. Ничего из этого не давало ясности, но помогало не свалиться в тревогу окончательно.

Вернувшись в Москву, я поймала себя на том, что привычный дорожно-деловой ритм города ощущается уже по-другому: слишком резко, слишком шумно, слишком нервно. Люди ходили с лицами, в которых смешались растерянность и усталость, в банках выстроились очереди, а новости летели так быстро, что невозможно было уследить даже за поверхностью происходящего.

Сборы превратились в отдельную реальность. За пять лет я обжила эту съёмную квартиру до мелочей – каждый ящик, каждая полка имели свой порядок, свою историю, и сейчас всё это приходилось упаковывать, разбирать, избавляться от лишнего. В какой-то момент я поняла, что кладу в чемоданы не только одежду, но и куски жизни, которые больше никогда не вернутся в прежнем виде.

Когда комната окончательно опустела, стало неожиданно тихо. Я стояла среди голых стен и вдруг почувствовала, что смотрю не на пространство, а на прожитое время – как будто передо мной стояла не квартира, а напоминание о том, кем я была эти годы.

Перед тем как уйти, я оглянулась ещё раз – просто чтобы задержать взгляд, запомнить, что всё это было, что я здесь жила, строила, мечтала и ошибалась.

И только потом смогла закрыть дверь.

___

Будва встретила нас странной тишиной – непривычной, как будто город тоже не понимал, в каком он сейчас времени и откуда в него попали мы. В съёмной комнате, которую успели снять родители, пока я добиралась из Москвы, пахло солью, сыростью и каким-то новеньким моющим средством, от которого становилось только ещё понятнее: это не отдых, не отпуск и не временная остановка. Это – другая жизнь. И она уже началась, нравится мне это или нет.

К полуночи я выбралась на балкон. Воздух оказался прохладнее, чем ожидалось, и пах не только морем, но и чем-то влажным, чужим. Издалека тянулся глухой шум волн – ровный, уверенный, будто ему всё равно, что у кого-то там рухнул привычный мир.

Я достала сигарету, зажигалка щёлкнула слишком громко, огонёк на секунду осветил мои руки – и только тогда я заметила, что пальцы дрожат.

Сделала затяжку – резкую, глубокую – и дым будто по-своему объяснил: да, ты здесь, да, всё действительно поменялось, и назад уже не вернуться.

Внизу кто-то закрыл калитку – тонкий металлический скрип разрезал ночь. Чуть дальше проехала машина, фарами скользнув по пустой улице, и звук мотора быстро растворился, как будто его и не было.

Я стояла, опершись на холодные перила, и понимала: дом – это не стены, не страны и даже не координаты на карте. Дом – это те, кого ты не можешь оставить. Но всё равно было до смешного страшно – до этой внутренней дрожи, когда не понимаешь, где твоё «здесь» начинается и чем твоё «там» закончилось. Что теперь? Где жить? На что ориентироваться?

Как вообще строится будущее после того, как одна дата разделила жизнь на «до» и «после»? Ответов не было. Да и откуда им взяться.

Только неровный ритм сердца, который, кажется, пытался подстроиться под новую реальность быстрее, чем могла это сделать я сама.

Глава 2

С тех пор как мы переехали в Черногорию, дни слились в однообразную, тягучую череду – будто бесконечная плёнка, где один и тот же кадр прокручивается снова и снова.

Утро – новости, день – новости, вечер – новости. И ещё – фоновый шум, который никуда не девался: тревога за отца. Мы не были готовы рисковать ни своей, ни тем более его жизнью, а значит – каждый новый заголовок был напоминанием, что обратной дороги пока нет.

Всё происходящее и внутри, и снаружи растворялось в этом бесконечном информационном потоке. Даже чашка кофе перестала бодрить. Мы не жили – мы застыли в каком-то тревожном ожидании. Ждали чего? Когда всё закончится? Когда станет легче? Или когда отпустит иллюзия, что когда-то всё вернётся назад?

СВО, как это принято теперь называть, была похожа на ледяной поток, который выбросил нас за борт – без предупреждения, без возможности вдохнуть, без права подготовиться. Оставалось только плыть.

Первым делом ударили деньги. Рубли на тот момент были лишь блеклыми цифрами в банковском приложении – и вдруг оказались практически бесполезными. Каждое действие с финансами стало акробатикой: перевести в крипту, потом в евро, а курс прыгал с такой скоростью, что порой казалось – проще поставить всё на зеро в казино. Это уже была не экономика, а русская рулетка: вставляешь патрон в барабан и молишься, чтобы не выстрелило.

Второй удар – язык. Я ловила знакомые слова в чужой речи – «добро», «како сте?» – но каждое слово казалось шершавым, как наждак, чужим и странным. Черногорцы улыбались, были вежливы, но будто держали невидимую стену между собой и нами, приезжими.

Здесь никто не спешил. Слова, сделки, решения – всё растягивалось на недели. В Москве моя жизнь текла по секундомеру, а здесь время будто стало густым и вязким, как мёд. У меня не было этого запаса вечности.

Третьим стало чувство чуждости. Яркая Будва, блестящая огнями и голосами, только подчёркивала моё одиночество. Страна – всего 700 тысяч человек; здесь каждый знал всех, и чужаки выделялись сразу. В Москве в толпе легко потеряться, здесь толпа наоборот сразу делает тебя заметным.

Да, рядом была семья. За эти недели мы сблизились так, как давно не были близки. Но этого не хватало. Не хватало привычного ритма, общения, «своих» лиц. Я чувствовала, будто мои внутренние корни вырвали из земли и выбросили на камни.

Чтобы не сойти с ума от одиночества, я решила пойти в коворкинг – единственный в Будве. Там пахло кофе, пластиком мебели и каким-то химическим дезинфектором. Было непривычно тихо, только шорох клавиш и редкие голоса – всё глуше, чем привычный московский шум. На ресепшене девушка каждый раз просила паспорт, и на третий день я не выдержала:

– Мы же уже…

– Правила, – мягко, но безапелляционно ответила она.

В Москве всё это давным-давно автоматизировано: QR-пропуск, турникет, приложение – никого не видишь, и всё работает автоматически. Здесь – наоборот: люди, улыбки, живое «здравствуйте» и при этом железные правила. И вдруг захотелось обратно в хаос, где тебе ничего не объясняют, но всё предельно понятно.

Я всё равно чувствовала себя лишней, но это было лучше, чем день за днём смотреть в одну точку экрана телефона, перебирая сводки новостей.

На третий день походов в коворкинг заметила троих: двое парней и девушка. В какой-то момент они встали и одновременно вышли покурить. Я немного помедлила, а потом всё же вышла за ними – схватилась за этот шанс под названием «хоть какая-то социализация», как за спасательный круг.

– Можно с вами? – мой голос немного дрожал, но руки уверенно тянулись к сигарете.

Они кивнули. Мы закурили, дым смешался с солёным запахом моря. За пару минут я узнала: они из Украины. Летели из Индонезии в Киев, но в Стамбуле узнали о том, что случилось, и оказались здесь, в Черногории. Говорили, что дальше поедут в Польшу – там проще, понятнее. Мы перекинулись ещё несколькими фразами, и я поймала знакомое ощущение: люди рядом, а ты всё равно как вне кадра. Выдохнула дым, наблюдая, как он исчезает в прозрачном воздухе.

– Ну что ж… опять одна.

Позже, в тот же вечер, я поняла: адаптация будет не просто сложной – она будет чужой, как это новое небо над головой. Людей вокруг было много – и ни одного, кто стал бы «своим».

– Может, зарегистрируешься в Тиндере? – однажды предложила Мия, моя младшая сестра. Мы не были так близки с детства, когда делили одну комнату, теперь вот – снова вместе, как тогда.

– Думаешь, это поможет? – я посмотрела на неё с иронией, но где-то внутри всё-таки мелькнула надежда.

– Хуже точно не будет, – пожала плечами Мия, и я невольно улыбнулась.

В ту ночь я скачала Тиндер. Пальцы нервно листали профили, пока внутри крутилась мысль: «Ну и что я тут ищу?»

Первый матч – черногорец. Высокий, спортивный, улыбка как в рекламе. Через пару дней мы встретились в кафе. Там пахло свежей выпечкой и кофе. Он говорил мало, больше смотрел – внимательно, будто я экспонат в музее. Официант не спешил, время растягивалось. Он был расслаблен, а я всё ещё жила московским темпом. Мы попрощались вежливо, и я поняла: это был наш первый и последний кофе.

Второй матч оказался ещё страннее: мужчина честно признался – женат, ищет «третью» для экспериментов в браке. Я не сдержала улыбки:

– Прости, но мне это точно не подходит.

Он только пожал плечами, будто это было обычным делом. Я ушла, чувствуя не столько неловкость, сколько облегчение: хотя бы честно.

Вернувшись домой, вдруг остро почувствовала усталость. То ли одиночество, то ли разочарование – не важно. Я вышла на балкон и вдохнула ночной воздух. Будва светилась жёлтыми огнями, внизу гремели бокалы, где-то доносился смех. Вдали, за крышами, слышались волны – чужая колыбельная.

Уже было решила удалить приложение, но в последний момент что-то меня остановило. «Ладно. Одна попытка. Если не получится – удалю».

Я листала бездумно, пока взгляд не зацепился за профиль мужчины лет тридцати шести–сорока. Худощавый, русоволосый, на одном фото – Балканы, на другом – Октоберфест, на третьем – здание парламента в Лондоне. Он жил путешествиями, и это стало сразу близко и понятно. В описании профиля было смешно и чуть самоуверенно: «Люблю горы, дороги и крепкий кофе. Паркуюсь с первого раза и быстро выбираю в меню». Поставила лайк.

Через несколько минут – уведомление: «Новое сообщение».

– Привет! А ты откуда?

Я не стала тянуть. После всех этих недель общения только с семьёй и случайными знакомыми в телеграм-чатах мне остро не хватало диалога.

– Привет! Из Будвы. А ты?

– Тоже. Давно здесь?

– Несколько недель. Привыкаю.

– Если хочешь разбавить адаптацию – давай завтра кофе?

Я на секунду замерла. Один голос говорил: «Зачем тебе это?» – другой: «Хуже уже точно не будет».

– Давай. Где встретимся?

– Я могу заехать за тобой. Где живёшь?

– Около автовокзала.

– Отлично. Я рядом с HDL-ом*. Напишу завтра, договоримся по времени.

– Ок. До завтра.

– До завтра, загадочная девушка из Будвы 😉

Я невольно улыбнулась – впервые не с надеждой, а с легкой иронией. Сколько раз я говорила себе: «Больше никаких ожиданий»? Всё равно, глядя на новое сообщение, внутри теплилась искра.

Ещё раз открыла его профиль. На фото он стоял на фоне гор – взгляд уверенный, чуть прищуренный, будто он знает что-то, о чём другие догадываются только во сне.

«Странный персонаж… но интересный», – подумала я, выключая телефон.

На балконе было свежо, ветер с моря холодил кожу. Где-то внизу смеялись люди, в окна доносился запах жареной рыбы. Я вдруг ощутила: завтра может быть другим. Пусть совсем немного, но другим. Тогда я ещё не знала, насколько.

*HDL – сеть продуктовых магазинов на Балканах

Глава 3

Утро началось стандартно: кофе, который я уже не пью для удовольствия, а просто по привычке, новости, которые давно никто не обсуждает вслух, и очередной семейный завтрак. На кухне снова крутился круговорот тем: продление ВНЖ, нюансы страховки, сроки подачи бумаг – и, конечно, «как бы нам в этот раз не мотаться в Боснию на визаран». За пару недель я уже начала различать оттенки усталости в голосе родителей: «мы не можем вернуться», «всё будет хорошо», «а что если…». Каждый раз мы приходили к одному и тому же: никакой новой информации и никаких новых решений.

На улице между тем наступила весна. В конце марта в Черногории это не условная дата, а реальное облегчение: страна меняется за считанные дни. Вчера ещё были лужи, мокрые ветки, серое небо, а сегодня – солнечные лучи за окном, теплый влажный воздух и привычный шум с улицы: черногорцы громкие, как итальянцы, обсуждают всё подряд на повышенных тонах, но атмосфера уже совсем другая. Даже горы выглядели иначе – снег почти растаял, и они вдруг стали как будто ближе, теплее и не так давили на настроение.

Я открыла новости, увидела очередной виток заголовков, закрыла. Проверила почту, пролистала телеграм-чаты – за неделю всё слилось в один непрерывный поток пересылок, вопросов и ссылок на сайты с “официальными источниками”.

Скука плюс фоновая тревога: ощущение, будто не живёшь, а стоишь в длинной очереди и бесконечно чего-то ждёшь.

В этот момент завибрировал телефон.

– Ты готова? Я приеду через минут 15.

– Да, почти, – быстро ответила я и пошла собираться.

Пригладила волосы руками, на лицо нанесла минимум косметики – немного пудры, подводка для глаз и помада. Поймала в зеркале отражение: слегка уставшее, но не раздражённое. Посмотрела на себя чуть дольше, чем обычно, будто пытаясь вернуть ту лёгкость, которая у меня была до переезда. Вроде бы выглядела нормально.

В целом, неплохо.

Взяла сумку, надела сабо, проверила – телефон, помада, всё на месте.

Перед выходом задержалась в коридоре. Заглянула на кухню: чайник, миска для кошки, кружки после завтрака – всё как всегда.

______

У подъезда уже стоял белый Mercedes S-класса – чистый, блестящий, сразу бросался в глаза среди местных черногорских машин. Мне вообще всегда нравились мерседесы, классная марка. Правда, если бы я выбирала себе, то мечтала бы о теплом коричневом цвете и рыжем салоне, но белый тоже смотрелся эффектно. Приятно, когда кто-то приезжает за тобой на такой машине – даже если это просто свидание.

Мужчина стоял, прислонившись к капоту, будто это его естественная поза. Высокий, спортивный, аккуратная стрижка, лёгкая щетина, спокойная полуулыбка и тот самый вайб из Tinder – но в жизни к его образу добавлялась какая-то своя ирония. Его точно можно было снимать для разворота журнала Tatler.

– Привет! Я Андрей, рад знакомству, – протянул руку.

– Привет, я Агата, – чуть улыбнулась.

Он открыл передо мной дверь – спокойно, без театральности. В салоне пахло кожей и чем-то сладким, вроде инжира или селективного парфюма. Я пристегнулась, он сел за руль. Машина тронулась мягко, никаких рывков.

– Ты давно тут? – спросил он, когда выехали со двора.

– Нет, пару недель всего. Мы только переехали.

– А я уже три года. У меня тут две виллы: одну сдаю, во второй сам живу, рядом с HDL.

– Сдаёшь сейчас кому-то?

– Да, там беженцы из Украины, IT-шники. Прилетели компанией, с семьями. Увидели мою виллу, постучались. Оказалось, искали дом на ПМЖ. Заплатили за год вперёд. Мне удобно, а они отличные ребята. Первый раз так легко сдал, сразу все три этажа! Представляешь?

Я кивнула. Он говорил об этом спокойно, но было видно – ситуация для него новая. На секунду мелькнула мысль: интересно, как вообще можно так быстро обустроиться в чужой стране. Но я не стала спрашивать – мне было достаточно просто слушать его рассказы. Тогда это казалось обычной деталью.

Приехали в Порто Монтенегро – местный «лакшери» район: порт, рестораны, яхты, идеальная чистота и полный контраст с обычной черногорской жизнью. Набережная была как с картинки из путеводителя: белые катера, кофейни, пальмы, блестящие витрины бутиков. Людей немного – сезон ещё впереди.

Я смотрела на воду, на яхты, слушала, как Андрей рассказывает про работу, переезд, виллы. В целом, разговор двух взрослых людей: каждому есть что сказать, но можно не раскрывать все карты сразу. Потом выбрали ресторан и сели ужинать. Я взяла бокал вина, он тоже.

– Не боишься пить за рулём? – спросила я.

Он усмехнулся, чуть приподнял бокал и, почти не глядя, бросил: