Студёная любовь. Во тьме
– Что случилось, отец?!
Он бросил на меня уничтожающий взгляд, мол, я же просил не высовываться!
Я безэмоционально отвернулась. Хватит игр, хочу вскрыть карты, и для этого мне нужно хоть что-то. Ну давайте же! Обвините меня в чем-нибудь еще…
– Отец, посмотри, – Ланьяр, что все это время топтался рядом, прошел к трону и вывалил из моей сумочки два пузырька.
Теперь я дернулась. Только не разбей, придурок белобрысый! Один он внешне в королеву пошел, с виду светлый и сияющий, да только нутро у него гнилое и черное.
Король и Синарьен, заметив мое движение, истолковали по-своему. Да все равно!
– Не тот ли это яд, которым принцессу отравили? – ехидно предположил Ланьяр. – Ведь, как Синарьен признался, Любава тоже прикасалась к отравленному кулону.
Что?
Я резко повернулась к старшему принцу, зло полоснув его по лицу взглядом. Он качнул головой, ступил к королю.
– Отец, это не она, ты же знаешь.
– Почему ты так уверен? – пророкотал устало король. – Что это? – ин-тэй показал на пузырьки в руках Ланьяра.
– Если вы позволите, покажу, – я протянула ладонь.
Средний принц колебался, я чувствовала, как он желает расправы надо мной, но король вдруг кивнул, позволяя отдать вещи. Я выхватила пузырьки и один выпила залпом.
Синарьен рядом только ахнул, а я стерла с губ сладковатую жидкость и твердо проговорила:
– Не хочу иметь детей от вашего сына, вот, пришлось воспользоваться услугами зельеварки, – я повернулась к замершему, словно его ударили по темечку, старшему принцу. – Но, увы, их должны пить оба, иначе… не… сработает.
Я не знала, что услышал в моем тоне Синар, но глаза его полыхнули сильнее лотты. Принц перехватил другой пузырек и тоже залпом выпил.
– Все? – он показал пустой сосуд, и тонкие грани весело засверкали на весь зал. – Мы можем теперь с Любавой уйти? Я утром отпустил ее за эликсиром вместе с личным стражем, потому что сам был занят более важными делами. Убедились? И хватит дергать девушку по пустякам, она не для этого находится в замке.
Ланьяр хотел что-то сказать, но король его остановил:
– Пусть идут. Никуда она не денется. Сейчас других проблем хватает. – И махнул в нашу сторону ладонью, мол, убирайтесь, пока я не передумал.
Я спрятала руки за спиной, чтобы не дай боже, король увидел, что сейчас на мне нет блок-браслетов, тогда меня точно не отпустят. Но, видимо, арест младшего сына и правда был слишком важным событием для Дэкуса. Он отвернулся и словно забыл обо мне.
– Ты что творишь? – зашипел Синарьен, когда мы прошли по коридору, несколько раз повернули и приблизились к его покоям.
Он толкнул дверь, а следом и меня внутрь.
Глава 8
Синарьен
Нэйша, как же я был зол!
Мягко толкнул Любаву к стене и, нависнув, сжал пальцы на тонкой шее, чтобы приподнять дурную, но такую умопомрачительно красивую голову, чтобы увидеть распахнувшиеся чувственные губы и утонуть в зеркале глаз.
Себя в них увидеть.
– Что. Ты. Творишь… Я же просил вести себя тихо, – качнулся вперед, чтобы вдохнуть запах…
Плувианского ветра и ландышей. Несочетаемый букет, но такой родной, нужный, отравляющий. От него все волоски на теле восстали, тепло скользнуло по ягодицам и ужом улеглось на пах. В камень превратилось.
– Я тебе и королю нужна живой, ничего бы не случилось, – пошевелила губами девушка и, судорожно сглотнув, перехватила мои руки, сжала их сильнее, будто разрешала себя задушить.
– Ты… – я приблизился, ее лицо осветилось мягким светом вышедшего на небо мауриса. – Что ты задумала, Любава?
Она молчала. Я посчитал с десяток ударов испуганного девичьего сердца под пальцами. Удивительно, но своего не услышал, будто оно давно смерзлось в ее груди и больше не бьется.
Да и мрак с ним…
– Я хочу… – наконец, выдохнула Белянка, облизала пересохшие губы, беспощадно привлекая к ним внимание, – хочу нормально дышать и не бояться говорить правду. Хочу свободы, Синарьен…
Меня обдало лютым холодом. Я настолько устал от беготни за весь день, что практически не понимал ее тонких намеков. Или они не тонкие?
Любава смотрела в мои глаза и не моргала.
Что ты пытаешься сказать? В чем я снова просчитался?
– Что было в том эликсире? – прошептал я, стряхивая изморозь, что сковала плечи.
– Я уже говорила. – Но густые белесые ресницы предательски дрогнули, а зрачки растянулись до невозможной величины и почти спрятали серебро радужек в бесконечной тьме.
– Не желаешь от меня детей, значит? – скрипнули зубы.
– Нет, – резанула сталью Любава, но снова заполошно моргнула, прогоняя с ресниц непрошенный бисер слез. Ох, и врушка.
– И сколько действует эта противозачаточная микстура? – я слегка толкнул ее к стене, заставив вздрогнуть.
Признавайся, ну же! Что ты пытаешься сделать, моя холодная девочка? Что за боль спряталась в тени твоих ресниц?
– Это навсегда, – сломанным голосом ответила Любава и только сейчас дернулась, но из моих объятий не смогла вырваться.
– В мире магии понятия «навсегда» не существует. Не знала?
– Существует, – она приподняла руку и показала шрам на запястье. – Такие уже не свести и… – потянулась к моему лицу, невесомо провела кончиками пальцев по грубой коже на виске, – такие тоже.
Меня словно током прошибло, горячие волны разлились по животу и разбились о камни груди.
Я повернул голову и нырнул лицом в ее раскрытую ладонь, прижался губами к горячей коже.
– Я хотел помнить, – вырвалось глухо.
– Кто я, чтобы запретить кронпринцу все помнить? – шепнула она.
Эти недосказанности сводили с ума, но я понимал, как сложно ей находить слова и не нарушать обет. Я бы, наверное, давно свихнулся. Одно дело догадываться об обручении, другое дело – знать правду. Хотя правда мне сейчас не поможет, а Любаве сделает хуже, поэтому не настаивал.
– Значит, никаких детей? – вопрос, заданный дважды, давал каждый раз новые оттенки эмоций.
На мгновение показалось, что черные зрачки девушки вытянулись в вертикальные и блеснули огнем, но они быстро снова растянулись в черные блюдца.
Она робко кивнула, передвинула ладони на мою грудь, слегка сжала ткань кителя.
– Зачем тебе дети от безродной? – слабо проговорила. – Не думаю, что у таких потомков есть будущее.
Отчего же так болезненно даже представлять, что она могла бы действительно так думать? Но я чувствовал ложь, ловил ее в дрожи красивых губ, в блеске влаги в уголках прекрасных глаз.
– Ты все верно понимаешь… от безродной мне дети ни к чему.
Что хочу малышей от нее одной, я жестоко умолчал, пусть ныряет в мои глаза и читает правду сама, не стану помогать. Должна же она наконец понять, что значит для меня больше, чем говорю!
Ее боль отразилась на искривленных губах, уголки рта дернулись вниз, а руки на моих плечах стали каменными.
– Отпусти, – пропустила Любава сквозь зубы.
– Зачем? – собрал ладонью густые волосы на ее затылке, оттянул голову немного назад, сильнее открывая для себя тонкую шею. – Эликсир же мы не зря выпили? Теперь будем развлекаться, раз уж ничего не страшно.
Склонившись, лизнул кожу за маленьким ушком. Какая она сладкая… так и слопал бы.
– Я все еще не простила тебе смерть Кирсы… – буркнула Любава, удобнее подставляя местечко на шее под поцелуи. В ее словах не было ни капли ярости и злости, лишь сожаление.
Я тоже об этом сожалею, поверь.
Жилка забилась под языком и губами в бешеном ритме, а пальцы, что до этого раскаленными прутьями толкались в грудь, сейчас перебежали по ключицам вверх и зарылись в моих коротких волосах. До ослепительной, но томной боли вцепились в них.
– Не прощай, – выдохнул прямо в ухо, скользнул языком внутрь, изучая раковину, глотая дрожь и дурея от переклички наших стонов. – Ни за что не прощай…
– Ненавижу тебя. – Любава выгнулась, позволив мне перебраться ладонями и ртом на горло.
Какая же хрупкая у нее шея. И волосы, будто шелк, путают пальцы и щекочут губы. С ума от нее схожу. Дурею!
– Скажи еще… – укусил ее за подбородок и, приподняв за ягодицы, понес в сторону спальни. До кровати не донес, опустил на топчан.
– Ненавижу… – говорила она, когда я расставлял ее ноги и стаскивал высокие сапожки на завязках. – Ненавижу… – шептала, когда я комкал мягкую кашемировую юбку и сдергивал колготки и белье одним махом.
Я требовал взглядом, чтобы говорила дальше, и Любава слушалась.
Лишь пока расстегивал китель и развязывал штаны, она, томно приоткрыв рот и тяжело дыша, упрямо молчала и цепко держалась за меня взглядом. Словно боялась, что растаю в темноте покоев, слегка окутанной синевой мауриса.
И снова ее глаза блеснули золотом, а зрачки на мгновение вытянулись. Какая интересная иллюзия.
Я встал рядом, дернул ее за талию вверх и, сев, притянул к себе. Руки оставались под юбкой, а губы тут же нашли мягкий живот и цепочкой поцелуев побрели к груди.
– Еще… говори… как ты меня… – выдохнул, разглядывая преграду – корсет. Он был мягким, но пришлось повозиться с завязками. Любава слегка подрагивала, пока я холодными пальцами добирался до самого сладкого.
– Не… – выдохнула, когда я от нетерпения сдернул кусок ненужной одежды на ее живот и жадно прикусил оголенную вишенку соска, – на… – притянул ближе, мягко усаживая на себя, направляя себя в нее, – вижу! – резко опуская и ловя прямой открытый взгляд ее сверкающих любовью глаз.
– Да… Я знаю, моя Любовь. Знаю…
Ее имя – сама любовь, ее дыхание – мое дыхание. Даже мое сердце теперь принадлежит только ей. И как же это правильно. Так же идеально точно мы подходили друг другу, как две фигуры, что могут быть целыми только когда вместе. Идеально сочетаясь, проникая друг в друга, растекаясь соками, пуская ростки.
Ее кристально-чистые глаза снова поменялись. В их зеркале просматривались всполохи огня. Впервые я видел Любаву такой, другой, это в стократ усиливало ощущения.
Внутри Любава была горячей и тесной. Когда я толкнулся, мы на несколько вдохов замерли друг напротив друга. Привыкая, впитывая эти знакомые, но каждый раз новые эмоции.
Под пальцами горела бархатная кожа, она словно сияла изнутри, украшенная полукругами и узорами.
Больше не было слов, только стоны, шарящие везде ладони и бессвязный шепот.
Сильные ножки стискивали мои бедра, девушка цеплялась за плечи, а сама отталкивалась и отклонялась назад, выставляя грудь для поцелуев.
Я облизывал ее кожу, будто она – самый уникальный десерт в мире, и терялся во времени. Не было мыслей о приближающейся войне, об аресте брата, даже о том, что нас с Любавой кто-то жестоко разлучил в прошлом.
И не было обид, ярости, злости. Наше единение словно задвинуло все эти незначительные вещи и позволило на мгновение стать собой.
И Любава открывалась мне.
Она была в этот миг свободной. Как и хотела.
Позволяя погружаться в нее максимально глубоко и находить новые краски наших отношений, девушка впервые лучилась в моих руках светом и теплом без примеси горечи. Широкие махи встречных движений смазывали темень ночи, а поступающие искры разрядки, затуманив разум, внезапно раскрыли между нами алый цвет стигмы.
Любава замерла и с протяжным криком сжалась внутри так сильно, что я подался последний раз вперед и… тоже разлетелся на осколки.
Белая магия рванула от нас во все стороны и застыла в воздухе сверкающей пыльцой.
Заморозить бы этот миг…
Навечно.
Да только пыль быстро развеялась, стигма спряталась, а Любава обессиленно упала в мои объятия. Благо я успел сомкнуть ладони и удержать ее.
Попытался к ней достучаться, звал, целовал в губы, но Любава не слышала. Лишь вяло болталась в моих руках.
Я осторожно поднялся на окрепшие ноги, перенес девушку на постель, внимательно всмотрелся в ее умиротворенное румяное лицо, прислушался к дыханию: она просто крепко спала. Слава Нэйше.
Раздел Любаву до конца, чтобы ничего не мешало отдыху, укутал в одеяло и лег рядом.
Но так и не уснул. Силы, что влила в меня Любава, буквально распирали, заставляя мой мозг усиленно работать. Я перебирал варианты нашего спасения, искал выходы и решил, что лучший способ все узнать – это спросить прямо. Но не у слабой девушки, на которую взвалили слишком много всего неподъемного, а у того, кто все это затеял.
Глава 9
Синарьен
Как только рассвет окрасил покои в золотой, я осторожно вылез из теплых объятий спящей девушки. Любава слабо застонала и поискала меня ладонью, пришлось на минуточку задержаться, прислониться щекой к ее щеке и дождаться, пока вновь крепко уснет.
Умывался наспех, одевался тоже. Тревожные вибрации шли из груди, казалось, что я упускаю нечто важное. Собираясь уходить, надолго задержался около Любавы, присел на корточки, пригладил ее шелковистые волосы, что разметались по подушке, легким прикосновением губ к нежным губам передал свое «спасибо» за прекрасную ночь.
Хотел сказать, что люблю… но язык камнем прилип к нёбу и не шевелился. Такие слова нужно говорить в открытые глаза, а не разбрасываться шепотками, которые покажутся Любаве жестокой иллюзией.
Не хотел уходить. До ужаса не хотел. Будто выдирал себя из покоев.
Но нужно действовать, так не может больше продолжаться.
По дороге в зал советов заглянул к маме, но ее не было у себя, слуги подсказали, что королева еще с вечера отсутствует. Меня уже второй день терзают мысли, о чем именно мама хотела поговорить с Любавой. Что за срочность?
Папа тоже уже не спал. Как всегда, в прочем. Мне еще в детстве казалось, что король никогда не отдыхает или встает раньше остальных в замке. Я даже представлял, как он обходит комнаты слуг, всех поднимает грозным голосом и заставляет идти работать. Это не так, конечно.
– Синар? – он обернулся на шорох одежды и щелчок двери. – Проходи.
– Доброе утро, отец. Ты как?
– Жив, как видишь, – он дернул плечом, но как-то совсем слабо, словно в нем не осталось сил.
– Что с Эври?
– Арестован. Что самое паршивое – он сам признался в убийстве принцессы и упрямо стоит на этом. Но я же знаю, что это чушь! – гаркнул отец и с надеждой посмотрел в мои глаза.
– Он врет. Само собой.
– Хуже всего, что его жизненная нить, – его взгляд потяжелел, – почернела, как и твоя.
– Как видишь, – я смахнул с рукава пыль, – это не так уж и страшно. Я все еще существую. И даже что-то чувствую.
Король сокрушительно качнул головой, совсем седые волосы, не завязанные сейчас в хвост, легли на широкие плечи серым полотном. Папа отвернулся, заложил руки за спину, сегодня слишком сутулую, и всмотрелся на поднимающееся яблоко лотта над горизонтом.
Показалось, что хороший момент начать разговор.
– Папа, я хотел с тобой поговорить на счет Любавы. Прошу, сними с нее обвинения. Ты ведь знаешь, что она не хотела причинить мне вред. Какая государственная измена? Я сам виноват. Зачем девушку наказывать за то, что она не делала?
Король повернулся с таким темным взглядом, что я немного отступил.
– Это невозможно, – зло брякнул папа.
– Но почему?! – я все-таки сел на свободное кресло, перекинул ногу на ногу.
Как ему не совестно, после всего, что Любава сделала для меня и нашей семьи?
– Она нарушила закон Криты, – припечатал отец, снова отвернувшись.
– Да это бред! Я ведь жив, – развел руками, показывая на себя в полном здравии. – Ну почти, если не считать легких заморозков. Пап, пожалуйста, прислушайся.
– Нет, – он пристально глянул на меня через плечо, явно считывая нити, – эта пигалица украла твою магию. Она всегда будет под арестом, и я не изменю своего мнения.
– Это ведь моя магия! – возмутился я, нахмурившись. – Дай самому решать, что делать с тем, кто ее украл.
– Ты уже нарешал. – Он показал в сторону южного крыла, где я строил свои колесницы. – Только цацками и занимался, лучше бы нормально женился, а не вот это вот все. И займись, наконец, государственными делами, сын. Неужели ты не наигрался в машинки? Безродная будет жить, пока нужна тебе. Если эту связь получится разорвать, она поплатится за все преступления против нашей семьи.
– Против семьи?! Какие преступления?! – выкрикнул я. – Ты несешь чушь, отец! Любава – женщина, юная наивная девушка, немного вспылила после моей выходки на балу, не нужно ее так сильно наказывать. Значит, если твой младший сын признается в убийстве, ты в это зло не веришь, а невинной девушке, что единственный раз оступилась, ты готов подписать смертный приговор? Она ведь тоже чья-то дочь!
Король скрипнул зубами.
– Пока она жива-живехонька, и ей ничего не угрожает. Хватит болтовни, у меня нет желания твою постельную девку обсуждать.
– Она не девка! – я поднялся, но обороты сбавил, сегодня совсем не хотелось ругаться с отцом. Но если он продолжит так говорить, точно взорвусь. Медленно выдохнул, пытаясь успокоиться. – Разреши хотя бы блоки снять, магу вредно сдерживаться, ты же знаешь. Любава ведь спасла Аларию… и меня вытаскивала из тьмы не раз.
– Синар, ты просишь о невозможном. – Отец прошел к креслу и устало сел. – Блоки снимать разрешаю только тебе и по необходимости.
– А если я скажу, что она умеет то, что не умеет никто не Энтаре?
Отец, внимательно глядя на меня, сложил на столе руки и после моих слов резко сжал пальцы.
И я неожиданно понял.
– Ты ведь и так знаешь, что Любава может лечить черноту? Верно?
– Синарьен, – отец взглянул на меня исподлобья, глубокие складки залегли на переносице и лбу. – Иди к себе.
– Конечно. Ты всегда так. Синарьен, иди к себе и помалкивай. Я пойду, но… – я недовольно тряхнул головой и живо пошел к двери.
Даже взялся за ручку, но вдруг решился:
– Я женюсь на ней.
Папа грохнул кулаком по столу.
– Этого не будет никогда! – полетели в спину жестокие слова. Они заставили меня развернуться и приблизиться к отцу. Дать ему договорить: – Это противоречит закону. Безродная не может стать женой ин-тэ.
Я склонился над столом, прижал ладони к гладкой деревянной поверхности, показывая папе, что совершенно не боюсь его гнева.
– Перепиши законы. Это ведь в твоей власти.
– Ради одной девки? – процедил он. – Ни за что.
– Эта девка, как ты говоришь, может спасти много магов Энтара. И меня. И наших близких.
– Не всех, – внезапно выдохнул отец, и глаза его суматошно забегали.
Я еще приблизился.
– Кого это – не всех? Кого не получилось вылечить?
Он пошевелил губами, словно задыхался, а я так сильно желал получить ответ, что навис над ним горой, не замечая, как отец вжался в кресло.
– Отвечай.
И в тот миг колокола на главной башне затрезвонили. Так сильно, что в груди взорвался резонанс, и пришлось отступить от короля, оставив вопрос без ответа.
Я бросился к окну. Цвет пламени, что лучом ударялся в небо, оранжевый – начинается подготовка к битве.
– Иман почти объявил войну, – сухо пояснил отец, остановившись за плечом. Языки пламени на сигнальной башне, отражались в его глазах. – Если за четверть оборота публично не казним Эврисия, – на имени младшего его голос совсем сорвался, – эти дикари начнут наступление. Ты не военнообязанный, Синарьен, из-за болезни я тебя отстраняю, но прошу, – он повернулся лицом, вскинул руки и стиснул до сильной боли мои плечи, – не загуби Криту. Береги ее, как свою жизнь.
– Ланьяр тебе в помощь.
Папа увел взгляд в сторону, будто есть нечто о моем брате, о чем он говорить не хочет.
– Ты старший наследник. Ты взойдешь на трон после меня.
– В старости, – засмеялся я, чувствуя, как в горле распускается что-то колючее. – Если доживу, конечно.
– Доживи, – и отец вдруг совсем сгорбился и обнял меня по-отцовски. Так крепко и сильно, что захрустели позвонки. Я даже растерялся. Уж лет двадцать таких нежностей не припоминаю.
Пользуясь тем, что старик размяк, я все-таки спросил:
– Зачем ты принудил Любаву разорвать наше обручение?
В глубине горячих глаз короля закрутилась магия. Он отвернулся, быстро убрал руки с моих плеч и отошел подальше.
– Ответь. Папа…
– Я не понимаю, о чем ты, – буркнул король и шумно уселся на свое место.
Колокол затих, а в дверь залетела мама. Она окинула нас с отцом встревоженным взглядом, а затем ринулась ко мне.
– Сбылось то, чего я так сильно боялась, Синаш. Новый ректор, который встал на пост после Патроуна, призвал Любаву и всех неучтенных магов Криты на обязательную учебу. Я не смогла повлиять, он даже слушать не стал. Что скажешь, Дэкус?
– Академия – фактически отдельное государство на Крите, они давно совету не подчиняются. Ты знаешь, как для Энтара важны маги, вырастить достойных невероятно сложно, особенно когда новые почти не рождаются, а живых из-за эпидемии слишком мало осталось. Здесь я ничем не могу помочь, у высших мастеров полномочия иногда превышают мои. Учебный обет почти такой же сильный, как и магическое обручение. Его нельзя отменить. Значит, девушка будет учиться.
– Но как же Синар? Он ведь без нее погибнет, – прошептала мама, заломив руки перед грудью.
– Будет навещать ее по необходимости, – сказал папа неуверенно и озадаченно потер бороду. – Ничего не остается.
– Дэкус, это закрытая академия! – пискнула мама. – Какие посещения?
– Что ты предлагаешь? – вспыхнул отец. – Я же сказал, что не имею права вмешиваться в дела высших. Они несут важную для Энтара миссию, без магов наш мир погибнет. Да что я объясняю!
– Поговори с новым ректором. Пусть он позволит Любаве жить во дворце и ездить на занятия.
– Она безродная! – еще гуще краснея, гаркнул отец. – У нее нет прав на такие привилегии.
– Зато у меня есть, – зашипел я, встревая в их перепалку. – Дай согласие на наш брак, и она не будет больше безродной.
– Ни за что.
– Тогда я тоже пойду учиться.
Папа покачал головой. Он прекрасно знал, что это невозможно. Мое обучение давным-давно закончилось на отлично по всем предметам, мастера меня просто на смех поднимут и в первый же день выбросят за ворота академии, не оглянувшись на статус ин-тэ. Да и в академию Агоса просто так не поступишь, это зачарованное заведение само выбирает, кому предстоит учиться. На одного мага уходит много ценных ресурсов, повторно никого не учат. Только ин-тэ могут брать домашнее обучение, я так и учился, остальные энтарцы обязаны явиться в Агос по призыву. Этому закону много сотен лет.
Правила в академии очень строги, повидать родных или покинуть территорию студенты могут только на каникулах, раз в полгода. Раз в полгода!
Даже отец встал и встревоженно почесал затылок.
Я дернулся к двери, чувствуя накатывающую панику.
– Мама, когда первый день обучения?
– Завтра. Я же это и пытаюсь вам сказать! – она вскинула ладони и недовольно хлопнула, отчего в стороны разлетелись искры огненной магии. – Сбор студентов уже начался!
Я рванул в коридор.
По дороге сбил стража, даже не извинился, потому что было некогда. Давно я так не бегал. Задыхаясь, распахнул дверь в покои.
Любава стояла в центре комнаты, сонная, испуганная и укутанная в одеяло, которым я ее укрывал. Она дернулась ко мне, но учебный портал, что уже раскрылся синей розеткой между нами, с мягким хлопком втянул ее в пустоту.
Я бросился вперед, но успел только скользнуть пальцами по локону белых волос. Девушка растворилась, оставив меня в полной тишине.
Почему она всегда ускользает из моих рук?
Глава 10
Любава
Это уже случалось однажды, но много лет назад. Портал, что собирает студентов на учебу, утащил меня прямо во время обеда с Патроуном. Я так, с вилкой в руках и не дожеванным куском куропатки, и выпала в главном холле академии.
