Студёная любовь. Во тьме
Диана Билык
Студёная любовь. Во тьме
Глава 1
Любава
Мне было где-то пятнадцать, когда я вывалилась на городской площади столицы из алого портала – так говорили очевидцы, сама смутно помню, как это произошло. Точно было холодно и тоскливо, а еще меня тогда накрыло полное бессилие – в груди разрослась тянущая пустота.
И мои пальцы на руках. Они были словно обожженными, обугленные косточки просматривались сквозь ошметки кожи. Жгло так, что я с трудом соображала, что делаю. Ползла куда-то, кричала сорванным голосом, искала кого-то, пока меня уличные не подобрали и не укрыли чьим-то плащом. Через неделю все раны затянулись сами по себе – остались только неприятные воспоминания, легкое покалывание и зуд кожи на изменение погоды, но и это последние лет пять не тревожило. Лекари все как один говорили, что у меня от природы чудесная регенерация – повезло.
До совершеннолетия меня распределили, как простеца, в обычный интернат Аганира. Городка, что находится в центральных землях страны, где хорошо чувствуются резкие северные ветра Мааса – холодного и пугающего океана.
Магию во мне обнаружить не удалось, как не пытались архимаги Криты. Они лишь задумчиво чесали себе лбы, рассматривая мои здоровые пальцы и выслушивая историю о чудесном излечении, что невозможно само по себе – шрамы бы остались. Либо я сильнейший маг-лекарь, а мой дар скрыт.
А я что? Обычные пальцы, обычная девочка, на которой все заживает как на собаке. Ничего особенного. Что они прицепились?
И магии у меня не было, не особо и хотелось.
О себе я мало могла рассказать, потому что ничего не помнила, кроме имени и возраста. Пожимала плечами, позволяя изредка приезжающим магам проводить бесполезные скучные тесты и учила все заново: язык, историю Энтара, географию стран, их флору и фауну, магическое мироустройство, звания. Читала научные и художественные книги – благо энтарский дался мне легко. Скажу честно – не все слова, были некоторые трудности с языком, я часто путалась, какие-то несуразности вставляла, что очень озадачивало учителей и веселило других воспитанников интерната. Но за несколько месяцев все сгладилось, и я уже говорила быстро и понятно, свободно писала и читала. Мастера даже подозревали, что я все-таки не попаданка, а уроженка этого мира, просто со мной случилось что-то крайне серьезное, что стерло память. По миру были разосланы поисковые жучки и слепки моей внешности для опознания, но никто не откликнулся. Или я никому не была нужна, или… я все-таки чужая для Энтара.
Прошло время, больше года, и на одном из групповых физических занятий в интернате, когда толстая Чильяна, самая старшая из нас, столкнула меня с тропинки, я почувствовала в себе изменения.
Девушка сделала это нарочно далеко от учебного здания и на повороте, откуда учителям ничего не было видно.
– Поганка-попаданка, вставай, – загоготала она надо мной, когда я, потеряв равновесие от толчка, неуклюже плюхнулась в грязь.
Я встряхнулась расстроенно, белые волосы моментально превратились в липкие пакли. Бежевую форму интерната, узкие брюки и рубашку свободного покроя из шерсти венши, от такой грязи мне не отстирать – пальцы в кровь сотру. А новую мне выдадут только когда размер не будет подходить. От обиды даже спину скрутило, зачесалось между лопатками и пальцы закололо.
Чильяна снова неприятно закряхтела:
– Из-за тебя всю группу заставят собачьи миски мыть. Шустрее! Двигай задом, облезлая!
Я приподнялась на локтях, чтобы встать. Девка тут же пнула меня в бок и наступила на волосы тяжелым ботинком, отчего я шлепнулась ладонями и лицом в грязь.
После сошедшего снега земля была мягкой, как масло, и мерзло-холодной, даже трава еще не проклюнулась, хотя в воздухе уже чувствовался скорый приход авиты, из-за этого занимались мы в одних рубахах.
Девочки, что бежали со мной последний круг, не стали задерживаться, никто не хотел связываться со злопамятной толстушкой.
Я понимала, что Чильяна просто мстит. Вчера после ужина, когда мы с другими воспитанницами собрались в умывальной комнате, она пыталась поджечь мне волосы свечой, но лишь оплавила себе челку: та теперь черной щеткой торчала над ее макушкой и делала девчонку совсем дурной. И ведь симпатичная, чаще б улыбалась – за ней бы все ребята интерната бегали, но характер искривил лицо до жути, сделав из нее брюзгу и отталкивающую личность.
– Что ты хочешь? – прохрипела я, с трудом выглянув через плечо. Шею и спину пронзило странным непреодолимым зудом. Он метнулся по всему телу и замер в области груди.
– Чтобы ты не была такой чистенькой, – плюнула она мне в лицо и сильнее вжала большой каблук в землю, натягивая волосы до хрустящей боли.
Я не раз пыталась сопротивляться ей, часто огрызалась, но она кобылица откормленная, высокая, с очень тяжелой рукой. Потому я часто отступала, смягчала конфликты, как могла, но и Чильяна не наглела раньше так сильно.
– Мойся чаще, тоже будешь чистой, – на свою беду, фыркнула я, сплевывая грязь.
Лапища девки резко опустилась на мой затылок и утопила лицо в луже. Горькая жижа набила рот, обожгла внутренности, стянула в узел живот. Спину снова обожгло, словно мне в наказание за дерзость влепили меж лопаток плетью с шипами.
До ан-тэй Ройла, нашего воспитателя, которого девочки между собой называли – Главный надзиратель, слишком далеко. Чтобы дозваться помощи, придется обежать огромное поле под сенью кленов до края тренировочной площадки, но я теперь не поднимусь и вряд ли смогу крикнуть.
– Здесь и свидетелей нет, тебе никто не поможет.
Над головой звякнуло, по затылку царапнуло холодом. Рука девки небрежно сжала мои волосы, больно потянула копну вверх, снова послышался звякающий скрип.
Я дернулась, пытаясь вырваться. Воздух сбился в легких и не хотел выходить, рот забило вязкой землей.
– Не дрыгайся, белобрысая… будешь у меня лысая, а то распустила тут косы на всю Криту.
Снова зазвенело.
Что-то свистнуло в ухе, побежало по голове через гортань и замерло в груди дрожащим огоньком.
– Что за… – зашипела Чильяна. И еще грубее: – Да ты черная ведьма! Твои патлы-веревки даже ножницы не берут!
Она дернула меня за плечо, перевернула на спину, прижала грязный ботинок к груди.
– Признавайся, Любава, какую защиту ты носишь? – носок обуви передвинулся к горлу, острое лезвие режущего инструмента уставилось в глаз. – Говори! Или зенки твои стеклянные разобью.
Я успела перехватить руками ботинок, прежде чем он вдавился в горло.
Закашлялась. Пытаясь увести голову в сторону, чтобы острие ножниц не коснулось склеры, прохрипела:
– Я не знаю… Нет у меня ничего. Отпусти…
– Ага, так и отпустила. Чтобы ты растрезвонила воспитателю, что я на тебя напала?! И меня вместо свободы от этих мерзлых стен в темницу бросили?! Ищи дуру получше. – Чильяна надавила каблуком сильнее, захрустели пальцы под его тяжестью, холодный металл скользнул по ресницам. Девчонка страшно зашипела: – Мне проще тебя убить. Скажу, что упала, бедная Любава, ударилась виском… – Чильяна оглянулась и, найдя поблизости булыжник, договорила ехидно: – Скажу, например, что ты бахнулась о камушек у дороги и скончалась на месте. Вон какая тощая и болезная, от ветра качаешься. Убить тебя – что в лужу плюнуть.
Я дернулась снова. Немыслимая сила давила под ребрами. Она чесалась-рвалась из спины, распирала тело до ужасного гула в ушах. И это тревожило меня больше, чем нападение Чильяны.
Девчонка угрожала, говорила грубости, но я не чувствовала от нее явной опасности, словно она не посмеет навредить. Во мне кипела встречная ярость, что внезапно проснулась под ребрами и заставляла сопротивляться. Я не желала ее выпускать, слишком было страшно.
Воздух от давления ботинка на горло перекрыло, пальцы, которыми я пыталась защитить шею, сильно вывернуло, кости захрустели.
Но… внезапно все оказалось незначительным и легким.
Я открыла глаза, спокойно посмотрела на свою обидчицу сквозь муть слез, и Чильяна отпустила меня.
Вдруг. Просто выровнялась, шагнула в сторону и чуть назад.
Ее будто оглушил мой взгляд. Она попятилась, замотала головой, зашамкала полными губами, не выдавив и слова, а потом споткнулась на ровном месте и упала прямо на тот самый булыжник затылком.
Звук, как трескается кожа и лопается череп, – до сих пор отдается где-то в моей голове, словно не Чильяна упала, а я.
И вся сила, что накапливалась под ребрами, изредка мучая меня зудом и тяжестью, вырвалась наружу.
Выплеснулась диким необузданным светом.
Это было больно. Словно все косточки в теле переломались и проткнули плоть.
Но это было и… как возрождение. Я будто вернула себе себя. Трудно передать восторг, но я тогда кричала от радости и плакала от боли.
Пока не выжалась: магия беспричинно вырвалась куда-то вперед, а я провалилась в темень. Какое-то время казалось, что меня засосала липкая грязь, в которую упала из-за Чильяны.
Свет пробивался медленно, мелкими лучиками, рассекая мрак.
Я приоткрыла веки, но тут же закрыла – такими они показались тяжелыми.
– Мы никогда такого не видели, ис-тэ, – прошептал смутно-знакомый голос в стороне. Кажется, наш воспитатель, только охрипший какой-то. – Девочка практически умерла, но… вдруг выжила. Это и не лечение, какая-то иномирная магия, очень опасная. Мокрая земля вокруг места, где все случилось, превратилась в пыль, а дерево, многолетний клен, рассыпалось ледяной крошкой.
– Такая уж опасная? – шутливо проворчал мягкий пожилой голос, перемещаясь по помещению. – Показывайте. Где причина вашего переполоха? Это она? – приблизился.
– Да. Не приходила в себя трое суток после… ну вы понимаете, ис-тэ.
– Почему раньше меня не вызвали? – в голосе незнакомца появились стальные ноты. – Вы должны незамедлительно сообщать обо всем подобном, это приказ короля.
– Не думали, – воспитатель заискивающе смягчился, – что все так серьезно. Поначалу казалось, просто случайность. Но… смотрите…
Послышались шаги, они замерли совсем рядом с моей кроватью. Захотелось спрятаться под одеяло, по-детски зажмурится, только бы остаться незамеченной.
– Удивительно… – протянул пожилой мужчина.
Тепло побежало от головы до ног и укрыло меня всю, словно одеялом.
– Видите, ис-тэ? – чуть ли не прыгая от радости, заискивающе сообщил ан-тэй Ройл. – Она точно маг. Маг же?
– Да… И такой маг – редкость, – проговорил второй.
Я открыла глаза.
Пожилой мужчина с пышной белой бородой склонился надо мной и тут же заметил, что я очнулась. Улыбаясь одними глазами, мягко спросил:
– Любава? Можешь говорить?
Я разомкнула губы, попыталась что-то выдохнуть, но сухость во рту стояла жуткая.
– Воды, ан-тэй, – приказал через плечо маг. Что он не такой, как остальные взрослые, что были здесь, в интернате, я убедилась по светящимся синевой радужкам. Он – архимаг высшей степени, кританец. Я хорошо изучала градацию магов Энтара, мне было это очень интересно, но воочию одаренного никогда не встречала.
Напившись воды из кружки, которую подал раскрасневшийся воспитатель, села поудобнее, подтянула повыше одеяло. Меня умыли, переодели, интернатовскую одежду сменили на что-то неформальное – ночную сорочку из нежного эсма с длинными рукавами и кружевами по горловине. Я слышала, что из такой ткани шьют одежду только богачам.
– Я могу рассчитывать на королевскую материальную помощь? – заплясал рядом Надзиратель. Его лысина сверкнула в лучах заходящего лотта, что заглядывал в окно. – Смотрите, какую девочку для вас нашли.
– Она сама нашлась, – отрезал архимаг, не оборачиваясь на воспитателя, а мне подмигнул. – Другое интересно: как ребенок оказался без присмотра и так эмоционально взорвался?
– Э… это случайность. Наверное. Никто не видел, что случилось на самом деле. Ис-тэ, мы хорошо следим за сиротками, никого не обижаем.
Его блеянье заставило меня закатить глаза, архимаг понимающе покачал головой.
– Так что на счет помощи? – не отставал воспитатель. – Я же всегда рад помочь стране, я верный подданный. Вон какую красоту сохранили, ни одной волосинки не упало с ее головы.
Вспомнила свечу и ножницы. Если бы не странная защита, я бы лишилась и волос, и чистой кожи.
Я прыснула себе под нос, удивляясь, как люди умеют врать, выкручиваться и не хотят признавать свою вину. Ведь это он не досмотрел и позволил Чильяне такое поведение, она у него в любимицах ходила.
Пожилой архимаг заметил мою реакцию и, склонившись ближе, вдруг протянул мне руку.
– Я ее забираю. И посмейте что-то вякнуть, тогда о вашей халатности узнает сам король Дэкус.
– Но… как же… она же…
– Любава, ты добровольно уходишь со мной из интерната и согласна быть моей личной воспитанницей до совершеннолетия? Меня зовут Патроун ис-тэ Орисс.
Я кивнула. Губы сами собой расплылись в счастливой улыбке.
– Ты должна произнести, детка, – подсказал архимаг. – Это магический договор. И назовись.
Прочистив горло, шепотом проговорила:
– Я – Любава безродная, согласна уйти с вами, Патроун ис-тэ Орисс, из интерната и стать вашей воспитанницей до совершеннолетия.
Наши руки подсветились синей магией, она закрутилась вокруг пальцев и потухла, рассыпавшись сверкающей крошкой.
– Конечно-конечно… – вякал за плечом архимага воспитатель, – забирайте, ис-тэ.
– Принесите девочке вещи, которые я привез, и помогите одеться в дорогу. Любава, – он выровнялся, – я должен это, – показал взглядом на мою грудь, – спрятать. Ты не против?
Я непонимающе осмотрелась. Под рубахой, словно застряла лампа с пучком люмитов, что-то сияло. Приложила ладонь – греет, покалывает, играется с моими пальцами. Неужели это та самая эссаха, средоточие магии, о которой я так много читала в книгах?
– Любава? – мягко повторил архимаг. – Я спрячу только видимое, чтобы люди не задавали лишних вопросов, магия останется с тобой навсегда, детка.
– Конечно, ис-тэ, можете спрятать.
И он плавно повел кистью, скрывая от любопытных глаз мой дар.
Колесницу Синара сильно качнуло, и я очнулась ото сна. Выглянула в окно.
Впереди показался особняк Патроуна, тонкими белыми шпилями башен прокалывающий тяжелое ночное небо над Антиалем.
Мой дом. Дом, в котором я была по-настоящему счастлива.
Глава 2
Синарьен
Вывести Любаву из замка без разрешения короля – оказалось труднее, чем я ожидал. Пришлось папины блоки перебрасывать на другого человека, потому что артефакты отслеживались и не давали девушке переступить границу усадьбы. Одно дело, когда я снимаю браслеты по нужде, другое – когда артефакт остается много часов без движения. Могут возникнуть подозрения.
С временной ношей в виде красивого браслета, который, увы, придется ото всех прятать, пока мы не вернемся, справилась Джесси – служанка Любавы.
Я мог, конечно, дождаться утра, выпросить у короля разрешение на перемещение Любавы под мою ответственность, но времени не было, а объяснять папе о причинах нашей скорой ночной поездки – это открывать все карты. Да и где гарантия, что он позволит Любаве сделать хоть шаг из замка?
Мирион хоть и дал слово снять все обвинения с девушки, но на это нужно время. Да и оставалось еще в невиновности Любавы убедить упрямого короля, а он и без суда может ее наказать – по собственной воле.
Киран отвлекал стражу, рискуя головой, пока мы с Любавой пробирались через лабораторию в амбар и оттуда уже выскользнули из усадьбы О’тэнли на одной из рабочих колесниц.
Пришлось на выезде подождать несколько минут, пока страж нас догонит и пересядет с коня за управление машиной. Я не мог вести, не восстановился до конца после всего, что случилось, голову вело, а тело знобило.
В дороге, что заняла несколько часов, Любава почти все время спала. Наверное, пыталась восстановить силы, чтобы их хватило на лечение подруги, но меня бесконечно грызло плохое предчувствие.
Киран тоже выглядел напряженно, часто оглядывался в салон и удрученно покачивал головой.
У меня всю дорогу горло сковывало: то ли от страха, то ли от необратимости, уснуть так и не смог. Если Любава не потянет лечение, она себя выжжет, а если… даже думать не хотелось, что будет, если мы не успеем.
Приехали за полночь. Небо плотным покрывалом спрятало звезды, улеглось толстым пузом на шпили белых башен. В окнах особняка покойного Патроуна уже не светилось, только боковые фонари-отслеживатели из люмитов вспыхнули, стоило нам приблизиться.
Любава прошла мимо загоревшегося фонаря, даже не взглянула на него и не испугалась, уверенно поднялась к центральной двери. Ласково провела ладонью по лепнине в виде птицы олефис и наклонила пышный хвост птицы, отчего замок щелкнул, а дверь перед девушкой распахнулась.
Я лишь рот открыл. Она здесь была раньше.
Возможно, ректор возил ее сюда, когда она училась. Или… или она была здесь до учебы в академии.
Так любовно на дом могут смотреть только те, кто его давным-давно покинул.
– Киран, это ты? – прилетел сверху слабый женский голос.
Навстречу к нам, спускаясь по центральной лестнице гостиной, в длинном темном халате и покрытыми черным платком волосами, шла Марисса.
Я дернулся к Любаве, чтобы ее удержать, потому что одного взгляда на изможденную эльфийку было достаточно: мы опоздали.
Марисса словно высохла. Худые косточки ключиц просвечивались сквозь бледную кожу в том месте, где от ее движения распахнулся халат.
– Где же ты была? – просипела девушка и с рыданиями бросилась к Любаве обниматься.
– Я не знала… – взвыла Белянка в ответ.
Мы переглянулись с Кираном. Воин выглядел ошарашенно и раздавлено, а в глубине темных глаз вертелось что-то злое и агрессивное. Он моргнул и отвернулся.
– Попрошу слуг приготовить комнаты, – буркнул страж.
– Комнату. Одну, – сказал я, и Киран перевел взгляд на Любаву, словно ждал ее согласия.
Любава же, услышав мой голос, дрогнула, отстранилась от Мариссы, медленно повернулась, зло стерла слезы со щек и с яростью прошептала:
– Это ты, Синарьен ин-тэ, виноват… Ты знал. Ты, мрак, все знал… и не помог. Я бы спасла девочку, успела бы…
Я держал удар. Понимал, что она права, но пытался выгородить себя:
– Ты была без сил. Я не мог так рисковать.
Любава дернулась от меня, словно я зараженный чернотой, и подняла ладони. На ее пальцах тут же заискрила магия.
Киран выступил вперед, чтобы меня защитить, но я махнул ему рукой, приказывая не вмешиваться.
– Из-за тебя я была без сил, – прорычала Любава, скручивая пальцы. Магия, что до этого лечила меня и согревала, закрутилась вокруг шеи и обожгла холодом кожу.
– Из-за меня… – прохрипел я, не смея поднять руки – позволял себя убить. Лучше уж от ее руки уйти во мрак, чем унизительно умереть от мерзлого дыхания, что преследовало каждый день и угрожало задушить во сне.
– Любава, что ты делаешь? – испуганно прошептала Марисса.
Эльфийка попыталась коснуться ее плеча, но Белянка агрессивно дернулась в сторону и закричала:
– Вы могли меня позвать! Я бы успела. И ты все знал! – перевела разочарованный влажный взгляд на Кирана, воин сразу же поник. – Его жизнь, – она глянула на меня, как на насекомое, – важнее остальных, да? Что вы за люди такие?!
– Лю… – попытался я.
– Молчать! – удавка стянулась сильнее. Любава будто выдохлась, голос потух: – Молчи лучше…
– Не хочу молчать, – прохрипел я сквозь боль, неосознанно вцепился пальцами в невидимый хомут на шее, но тут же убрал руки, уронил их вдоль тела. – Потому что устал. Я виноват. Признаю. Должен был сказать, что мы с девочками прилетели вместе. Но ты и сама знаешь, что не мог.
Любава застыла напротив. Я чувствовал по давлению на шее, что она на грани срыва.
– Не делай этого, – попытался встрять Киран, но девушка мотнула в сторону свободной рукой, и страж тоже схватился за шею. Незримая сила потащила его вверх, носки сапог оторвались от пола.
– Хватит! – закричала Марисса, срывая голос.
Нас с Кираном отбросило горячим воздухом в центр гостиной и накрыло защитным золотистым куполом.
Эльфийка упала на колени и обессилено прошептала:
– Хватит на сегодня смертей… Никто не виноват. Не всех можно вылечить. Любава, остановись.
И Белянка будто очнулась. Отступила. Затем еще на шаг. Ошарашенно посмотрела на свои руки, на кончиках пальцев все еще горел белый огонь. Он рассыпался, когда девушка перевела на меня взгляд.
Шею жгло от удавки, я придерживал ее рукой. Любава заполошно моргнула и отвернулась.
– Я хочу увидеть ее, – холодно сказала она, подавая руку Мариссе.
Эльфийка поднялась, всмотрелась в глаза подруги.
– Ты в порядке?
– Нет, – резко ответила Любава. – И никогда не буду.
– Ты его чуть не задушила, – прошептала Марисса. – Что на тебя нашло?
– Но не задушила же.
Киран сидел на полу, опустив голову на колени и, когда девушки ушли, вдруг заговорил:
– Патроуна больше нет, незачем хранить тайны. Я был здесь садовником и конюхом, когда он впервые привел худенькую беловолосую иномирку в дом.
Я тоже сел, повернул голову в его сторону, намекая, что готов слушать.
Но воин долго молчал. Опустив голову на грудь, перебирал между собой пальцы. Когда он заговорил, я дернулся от неожиданности – таким напряженным был его голос.
– Поначалу она почти не выходила из дома, я лишь изредка видел в окне ее бледное лицо, а потом ис-тэ попросил научить девушку ездить верхом.
– Это была Любава? – осторожно спросил я.
Киран, почесав повязку на глазу, только кивнул.
– Она в первый же день свалилась с лошади и сильно ушибла ногу. – Он перевел ладонь на голову и смял волосы. – Я думал, что Патроун меня уволит, но он был добрым стариком. Даже слишком. И на удивление ушиб, без вмешательства лекаря, быстро прошел, утром Любава уже пришла на занятие и держалась в седле лучше некоторых, кто годами ездит. Так мы и сдружились.
Тон, которым он это сказал, полоснул по груди, я стиснул челюсти. Ревность обожгла изнутри.
– А потом… – он тяжело поднялся. – Не знаю, зачем я вам это говорю.
– И что было потом?
– Я влюбился, – отрезал воин.
– А она? – меня окатило холодом. Может, Киран и есть тот самый, кому она в любви во сне признавалась?
Страж пожал плечами и пошел по коридору. Я за ним, и через несколько пролетов мы попали в широкую столовую с высокими стрельчатыми окнами. Сейчас на улице было темно, но свет полного мауриса окутывал синевой длинный стол и ряд деревянных стульев.
От нашего приближения загорелись бра из люмитов, ослепили.
– Она не отталкивала, – сказал Киран, – но и никогда не смотрела на меня… – вояка повернулся, сощурено окинул меня взглядом, – как на вас, ин-тэ. Да и теперь это не имеет значения… Мне лишь интересно, почему Любава вдруг стала такой холодной, безрассудно агрессивной? Я помню ее другой, вдумчивой, справедливой. Теплее человека не найти на всем Энтаре. Патроун не просто так обожал ее и называл дочкой. А сейчас я Любаву не узнаю, в ней будто часть души замерзла.
– Так и есть. И мне кажется, я знаю, в чем дело.
Киран поставил на стол кувшин и две кружки, плеснул напиток в обе и одну протянул мне.
– Я не имею права говорить, – резко охладел воин, – поэтому лучше оставим этот разговор.
– Говорить, о чем? О нашем с Любавой обручении?
Он моргнул одним глазом, залпом выпил из кружки, налил из кувшина еще.
Я пригубил напиток: терпкий, пахнет голубикой. Тоже выпил все и, попросив жестом добавки, продолжил:
– Я знаю, что обет разрыва накладывает много ограничений. Мне важно понять, как это исправить.
– Вспомнить все, – твердо сказал Киран. – Да только обет не позволит вам. Я знаю, о чем говорю.
– Это было одно из условий? – я выпил вторую кружку, в голове от напитка стало спокойно и тихо.
– Именно. Поэтому живите, как живется. Чудо, что после всего случившегося, вы с ней все равно нашли друг друга. Это судьба.
– Еще какая. А как же твои чувства к Любаве?
Киран отмахнулся, подтянул стул и сел на него верхом.
– Юношеская влюбленность и только. Когда Любава пошла учиться, все быстро отпустило. Да и Патроун не поддерживал мое увлечение своей протеже. Вот тогда он меня и уволил. Я попал на государственную службу, а там и… – почесал пальцем повязку на глазу, отмахнулся, – не важно. Но Любава – просто приятное воспоминание. Она мой друг, сестра, не знаю, как еще назвать, но я очень предан ей. И когда Любава страдает, не могу сдержать эмоции, хочется всех причастных голыми руками… Я, когда в тюрьме ее увидел, думал, что разнесу все в щепки, но ради безопасности девушки пришлось сдерживаться. Иначе бы нас с вами раскрыли.
