ЭХО 13. Род, которого нет. Том 1

Яков сделал паузу, потом продолжил:

– Каждое такое проклятие не срабатывает просто так – оно заранее записано на печати. У каждой церкви – десятки, сотни таких готовых формул. Их наносят специальные люди, те, кто умеет связывать структуру Эхо с живой материей. Вы смогли заметить, как нити Эхо расходятся по всему конверту?

Я медленно кивнул:

– Получается, когда печать накладывают – вся конструкция становится единым артефактом. Конверт и печать больше неразделимы. И, судя по следам, в основе действительно лежит биоматерия – части тварей из Разломов. Даже после обработки она жива. А значит, способна мимикрировать, связываться, сливаться. Это почти как симбиоз, только под контролем печати.

Я замолчал на секунду, и вдруг понял: я говорил это не думая. Просто знал. Как будто это было во мне изначально. Более того – мне казалось, я смогу это повторить. А может, и усовершенствовать.

Я наклонился ближе, провёл пальцем чуть в стороне от основной нити.

– Вот тут, – пробормотал я, – если струну пустить чуть иначе, ближе к краю… – я провёл взглядом по спирали, – …то можно не просто задать, кто имеет право открыть письмо, а ещё и записать, кто открыл. Имя, род, даже момент.

Дворецкий кивнул, не перебивая, но я уже видел, как в его взгляде что-то прищурилось – то ли одобрение, то ли осторожность.

– А вот эта нить, – продолжил я, – отвечает за привязку к Эхо. Если её чуть изменить, можно избежать срабатывания проклятия. Или наоборот – усилить его. Например, если вплести вот сюда – оно соединится с моим Эхо, и я не только получу письмо, но и часть его силы.

– Это… – тихо выдохнул Яков, – звучит так, будто вы собираетесь переписать церковную механику с нуля.

– Нет. – Я усмехнулся. – Просто у них руки из жопы. Столько магов – и такие схемы. Даже тут халтурят.

Он усмехнулся в ответ.

Я поймал себя на мысли, что последняя моя фраза прозвучала слишком по-молодому для человека с таким острым складом ума, прагматичностью и возрастом.

Странно. Словно тело медленно, но уверенно тянет за собой манеру говорить, жестикулировать, даже подбирать слова. Симбиоз… Похоже он идёт не только от меня к телу, но и обратно. В какой-то мере – это даже пугает. Или наоборот – заводит. Потому что быть моложе, быстрее, сильнее – это удобно. Это шанс начать заново. Только вот… как будто я начинаю звучать моложе, чем думаю. Это звучало так, как будто мне не сорок, а…

А кстати, а сколько мне лет? Пора это выяснить.

– Яков, – бросил я, не отрывая взгляда от письма, – сколько мне лет?

– Около сорока, по-моему, – отозвался тот и неожиданно рассмеялся вслух.

– Ха-ха, да ты издеваешься, – фыркнул я, глядя на него с прищуром. – Я не про себя спрашиваю. Я про того, кто был до меня. Сколько лет было этому парню, когда он, ну…

Дворецкий ответил не сразу.

В его глазах промелькнула едва заметная грусть. Он смотрел на меня – и не на меня одновременно. Взгляд, в котором было всё: признание, печаль, уважение.

– Шестнадцать, – сказал он тихо. – Молодому господину было шестнадцать, когда он пошёл на ритуал.

– Значит, шестнадцать… – повторил я вслух, обдумывая эту цифру. Возраст, с которого я, похоже, стал главой рода. Или должен был. – Подожди, Яков. А… разве в шестнадцать можно уже быть главой рода?

Яков кивнул, не удивившись вопросу:

– У нас главой рода может стать и пятилетний ребёнок, господин. Главное – чтобы он смог удержать свою землю. У нас нет формального запрета на власть по возрасту. И, замечу, у нас нет запрета на убийство, если для этого есть основания. У нас вы можете вызвать на дуэль почти любого, кто задел вашу честь, оскорбил род или как-то иначе перешёл черту. А если вы откажетесь от дуэли – такое тоже бывает – оскорблённый род имеет право объявить вам войну. Так что да, пятилетний может быть главой. Если выживет.

Я перевёл взгляд на него, и, немного помедлив, спросил:

– А в каком возрасте мой предшественник стал главой рода? И почему род до сих пор жив?

Яков опустил глаза, и впервые за всё время в его голосе появилась едва уловимая тяжесть.

– Вы стали главой в десять лет, господин. И если позволите… давайте уже будем говорить о вас. Не будем больше вспоминать прошлого господина. Эти воспоминания… не самые приятные для меня.

Он замолчал на мгновение, затем продолжил:

– Десять лет. Именно тогда вы потеряли родителей. Был большой прорыв монстров из разлома. Ваши отец и мать в тот момент находились в столице. Они пытались вернуться как можно скорее, но путь был долгим, а ситуация обострилась слишком быстро. Пока они добрались до окраин, монстры уже прорвались. Слишком много тварей вышло одновременно – их было не сдержать. И всё же они пытались. К ним присоединились четыре сильнейших бойцов рода, тех, кто ещё мог держать оружие. Это была не оборона, это была резня на выживание. Все они пали. Один за другим. Но успели. Удержали главную улицу, закрыли проход к центру, дали шанс деревне. Только вот вернуться уже не смогли.

Я помолчал – а потом задал вопрос, который крутился в голове с первой секунды:

– А ты, Яков… где тогда был ты?

Он не ответил сразу. Повернул голову чуть в сторону, будто слушал чей-то дальний голос. И только спустя паузу произнёс:

– Я не успел. Я пришёл только ко второй волне. Уже было поздно. Ваших родителей уже невозможно было спасти, – в его голосе не было ни капли оправданий. Только факт и грусть.

Я больше ничего не говорил. Просто слушал. Эти родители не были моими – и я это прекрасно понимал. Но всё равно фиксировал, как тело будто бы напряглось, как мышцы замерли, как будто внутри вспыхнул чужой, не мой, но знакомый отклик. Это была боль, реакция, отголосок.

И в этот момент снова вспыхнули образы. Не ясные, не точные – скорее, плотные тени в тумане. Но узнаваемые. Я знал: это были родители прошлого владельца тела. Отец и мать. Их силуэты, их ощущения, их… присутствие.

Мать. Худая, высокая, с алыми волосами с рубиновым отливом. Прямые, гладкие, будто стеклянные. У отца был вкус, определённо. Рядом с ней было ощущение тепла и ласки. Рядом с ней он в любой момент смог бы почувствовать себя маленьким.

Отец… чёрт. Он был громадный. Может, на самом деле – просто крепкий мужчина, но ребёнок видел его как великана. Почти два метра ростом, широкие плечи, чёрные волосы. Вспомнилась одна деталь: он всегда был рядом. Даже когда учил его убивать монстров из разломов – самых мелких, на которых обычно не обращают внимания, и я знал, что меня не сожрут. Потому что он рядом. В этом было ощущение безопасности. Не слепой веры, а уверенности в человеке, который умеет держать удар.

Я не видел их лиц. Образ был – но лица размыты. Может, потому что я не он. А может, потому что даже он их уже начал забывать.

Я перевёл взгляд на Якова. Он продолжал говорить, но теперь – чуть тише, сдержаннее:

– Но я скажу больше: вы в десять лет уже могли вести себя как взрослый аристократ. Даже больше – вы стали примером. Все деньги, что удалось собрать после трагедии, вы направили на восстановление домов подданных. Вы сами настояли на ремонте дорог, на поддержке оставшихся семей.

Он чуть склонил голову:

– Правда, вас тогда сильно обманули наши «доброжелательные соседи». Схема с арендой заводов… – Яков усмехнулся и не стал продолжать, в его усмешке проскользнула едва заметная горечь. – Но уже хорошо, что не убили. – он решил подытожить. – Хотя, признаться, это и моя заслуга. Я… немного постарался.

Он улыбнулся, словно хотел сбавить напряжение. Улыбка вышла мягкой – но слишком отточенной. В ней не было настоящей теплоты. Только мастерство.

Я отметил про себя: слишком правильная пауза, слишком уверенный тон, и даже дыхание выровнено. Скорее всего, тогда действительно что-то провернули по его приказу. А может – и подстроили, чтобы хоть как-то защитить меня.

Я подался немного вперёд, голос стал мягче, но в нём появилась другая интонация – более академическая, почти лекторская:

– Но сейчас я здесь. И во мне база знаний прошлого мира. Я знаю законы всех крупных стран, особенности систем собственности, налоговые и торговые лазейки. – Я провёл пальцами по кровати, будто рисуя схему. – Думаю, я смогу найти способ вернуть себе заводы рода. Через их же правила. Через их же ошибки.

Я вдруг поймал себя на мысли: вернулась та самая ясность. Не импульсы, не вспышки – а полноценный анализ, как раньше. Как тогда, когда я жил в другом мире, и собирал сложные модели из казалось бы несовместимых фактов.

Подросток отступает. Его всплески всё ещё внутри – но они больше не мешают. Наоборот: тело, рефлексы, манеры барона дополняют логику.

Пожалуй, мы с ним договорились. Симбиоз пошёл вглубь.

Если раньше это был конфликт двух сознаний – то теперь… теперь это похоже на обретение нового. Чего-то среднего. Может, двадцатипятилетнего. Но определённо – не подросткового.

Я кивнул, будто сам себе, и обратился к Якову:

– С заводом разберёмся позже. А сейчас – давай вернёмся к роду и к письму. Может, откроем его? Узнаем, что понадобилось от меня церкви. Если ты что-то об этом знаешь – расскажи, потому что пока память об этом мире возвращается пока медленно. Но я могу тебе сказать одно, что…

– Да, я заметил, – перебил меня Яков мягко, но уверенно. – Ваши души начинают синхронизироваться. Я всё реже вижу в вас моего прежнего господина. И одновременно – всё чаще. Это странно. Но, думаю, это и есть ваш путь.

Яков медленно развернул письмо и начал читать:

– Завтра, пятнадцатого октября, в ваше родовое поместье прибудет официальный представитель Церкви Святого Эха для проведения проверки статуса барона Станислава Мечёва после проведенного ритуала о…

«Прибудет официальный представитель Церкви.. – отлично, почему бы и нет, сейчас самое время.» Но в слух я сказал совсем другое.

– Стоп, – я удивленно перебил Якова. – Пятнадцатого октября?.. Подожди, это что, сейчас октябрь? – Я чуть нахмурился. – Красноярск, октябрь… Тогда почему здесь так тепло?

Я посмотрел на окно и прищурился. Там был день, близился вечер. Окно было распахнуто, и оттуда тянуло теплом – не просто осенним, а по-настоящему летним. Такое ощущение, будто я не в Сибири, а где-то ближе к югу. Может быть, не прям юг – но близко. Не душно, не жарко, и удивительно комфортно – особенно для середины октября.

– Я помню, в моём мире в это время тут был уже почти минус, иней, дыхание превращалось в пар, щёки мерзли. А тут… мягкое солнце, зелень. Влажность будто с юга. Это, простите, что – субтропики? – я усмехнулся, чувствуя, как интонация уходит в привычную, душновато-аналитическую.

Яков усмехнулся. Моя внимательность ему явно нравилась.

– Где живут люди – там климат всегда мягкий, Господин. Особенно в обжитых землях.

– Это как? – я приподнял брови. – То есть весь регион вокруг стабильно тёплый? Даже в октябре?

Дворецкий кивнул:

– Умеренно-тёплый. Почти без резких скачков. Осень, как правило, мягкая, зима – без лютых морозов. Вся Восточная часть Империи давно уже живёт в таком режиме. Равно как и Запад, и Центр. То же касается и других держав.

Я поджал губы, обдумывая. Слишком хорошо звучит. Это не может быть просто климатическое чудо. Даже в моём мире при всех возможностях мы не добились такого.

– Значит, вы хотите сказать, что почти весь обитаемый мир… стал удобным для жизни? – Я посмотрел на него в упор.

– Практически. Особенно там, где структура Эхо стабильна.

– То есть… Эхо влияет на климат? – уточнил я, уже зная ответ заранее, но желая услышать, как это сформулирует дворецкий.

Яков чуть прищурился:

– Не напрямую. Но после… изменений, климат стал подстраиваться. Под людей. Под биомагическую структуру. Районы – особенно обжитые – получили почти идеальные погодные условия. Города стали пригодными для жизни круглый год. Но, есть исключения.

– Север, – подсказал я, получив очередной всплеск памяти.

Судя по всему, прежний владелец тела был неплохо образован – по крайней мере, география у него была на уровне. Это дало мне нужную зацепку. Названия регионов, знакомые очертания – я понял: в этом мире топонимы изменились не сильно. В голове всплыли несколько городов, и я подтвердил свои догадки. Да, с географией проблем не будет.

– Именно, – подтвердил Яков. – Северное Королевство, регионы Заполярья, Ямал, крайний Восток. Там по-прежнему зима. Потому что это уже не просто климат. Это аномальные зоны. Объяснение этому никто толком дать не может. Церковь считает, что это Кара Эхо – мол, расплата за жадность северян, что черпают слишком много.

Сказав это, он едва заметно усмехнулся, и в его улыбке читалось больше, чем он хотел сказать. Словно знал, что истинные причины – иные. Но не спешил их озвучивать. Я отметил это про себя: жест, взгляд, тень иронии – всё говорило о том, что версия церкви, мягко говоря, не вся правда.

Мои догадки подтверждались. По его поведению я понимал, он явно знает намного больше.

– Кара Эхо?.. – переспросил я осторожно, внимательно глядя на дворецкого.

Яков на миг задержал взгляд, затем будто невзначай перевёл взгляд к окну. Его голос был ровным, и слишком отточенным:

– Церковь так считает. Говорит о грехах, жадности, нарушениях баланса. Красиво звучит. Удобно. – Он сделал паузу, почти незаметную, но в этой тишине чувствовалась нота… не то иронии, не то презрения. – А что такое правда, господин? – он снова посмотрел на меня. – То, во что верят миллионы, или то, что знают единицы?

Я уловил, как он сместил акцент. Он не ответил – он развернул вопрос обратно. Значит, церковной правды он либо не разделяет, либо знает другую.

– А учёные? – не отпуская, уточнил я. – У вас ведь они есть. Что говорят они?

На этот раз он ответил быстрее, но уже мягче:

– Они молчат. Разводят руками. Нет логики, нет модели. Разломы есть, но причин для стабильно сурового климата – нет. Всё работает как везде, только климат не меняется. Аномалия. – Он немного замолчал, будто прикидывая, стоит ли говорить дальше. – Но люди там живут. Даже без Эхо. Приспособились. Эволюция сделала своё. А Эхо… только ускорило процесс. Даже яблони, – он усмехнулся, – научились цвести под снегом. Есть один сорт, редкий, морозный. Очень дорогой. Считается деликатесом. Вся северная знать охотится за ним.

Я мысленно согласился. То, что он говорил, укладывалось в логику. Но… слишком многое требовало уточнения.

– Получается, Эхо влияет не только на магию… – я прищурился. – Оно ещё и меняет климат? Или, скорее, подстраивает его под тех, кто здесь обитает? Под людей, животных, растения?.. Адаптация работает не в одну сторону, а в обе.

И тут я вдруг понял одну странность. Все эти описания – «там, где живут люди», «в обжитых местах», «в зонах с населением»…

Яков постоянно делал на этом акцент. Словно Эхо не просто формирует климат, а формирует его только рядом с людьми. То есть, сама привязка происходила не к территории, не к географии, а к человеческому присутствию.

– Яков, – я снова поднял на него взгляд, – скажи, а что происходит с климатом дальше? Вот мы сейчас – под Красноярском. Вокруг тайга. И, насколько я понимаю, она тянется на сотни километров. Очевидно, что люди там не живут постоянно. Так климат в этих зонах – такой же стабильный, как здесь? Или меняется?

Он слегка кивнул, как будто и сам ожидал, когда я дойду до этого вопроса:

– Меняется. Чем дальше от присутствия людей, тем слабее воздействие стабилизированного климата. Возникает то, что мы называем «естественным доминированием». Если в зоне долгое время обитают звери или даже монстры – климат начинает мимикрировать под них. Иногда очень быстро. Особенно, если поблизости обитает мощный монстр с высоким запасом Эхо. Такое существо может задавать климатическую доминанту в регионе, перекрывая влияние всех остальных – даже если это глубинная тайга. В крайних случаях вокруг таких существ возникают целые микроклиматические зоны – от вечной мерзлоты до пустынь, если никто в округе не способен превзойти его по силе Эхо. Там условия могут становиться экстремальными – жара, холод, вечный дождь. Всё зависит от типа существ, их численности и энергии Эхо.

Я узнавал всё больше и многое начинало сходиться. Пазлы собирались.

Получалось, что Эхо не просто подстраивалось под разумных. Оно считывало сигналы среды – температуру тела, эмоциональные импульсы, структуру поведения – и адаптировало мир под них. Словно сама планета училась жить в симбиозе. Но если рядом не люди – она учится у других.

– А с курортами как? – спросил я, уже с лёгкой усмешкой. – Выходит, если везде комфортно, ездить на юг незачем?

Яков покачал головой:

– Как раз наоборот, господин. Курортные зоны сохранили свою привлекательность. Более того – стали ещё комфортнее.

На его лице мелькнула тёплая улыбка – он явно вспомнил что-то личное, возможно, отдых, который случился давно.

– Там всегда тёплая вода – если мы говорим о морях. Или пушистый снег – если о горах. Эхо будто знает, чего от этих мест ждут. Люди приезжают с одинаковым настроем: отдых, покой, восстановление. И Эхо не просто подстраивается – оно усиливает эффект. Создаёт особую атмосферу. Там даже сами монстры другие – менее агрессивные, мягкие, безопасные. Иногда их даже приручают – держат как питомцев.

Он сделал паузу.

– Есть мнение, что Эхо делает эти места местами отдыха не случайно. Что система мира как будто оставила нам уголки для передышки. Эмоциональные узлы, в которых человек может восстановиться. Эхо там даже другого фона – успокаивающего, восстанавливающего. Почти во всех регионах есть такие зоны. Где-то это отели, где-то санатории, где-то – целые города. Но попасть туда трудно. Очереди, конкуренция, политика. Ведь отдых – теперь не просто роскошь. Это часть системы равновесия.

– То есть… – я чуть замер, осознавая – и в то же время формулируя вслух, – Эхо улавливает не только наличие людей, но и то, чего они хотят от места, в котором находятся. Их ожидания. Настроения. Воспоминания. И строит климат – под это?

– Да, господин. Мир живёт в ответ. Именно так и устроена наша эпоха.

Я задержал взгляд на Якове.

Интонация, с которой он это произнёс, заставила меня насторожиться. Он говорил об этом с какой-то печальной уверенностью, будто за этими словами стояло больше, чем просто философия.

Я решил спросить напрямую – слишком многое не сходилось.

– Климат у вас всегда был таким? Или что-то произошло, что его изменило? – я посмотрел ему прямо в глаза, не давая возможности уйти от ответа. – Потому что, когда вы говорили о Севере, упомянули, что люди адаптировались. Но такая адаптация не происходит за столетия. Это требует миллионов лет. Это эволюция, а не просто привычка. Я могу поверить, что растения мутировали, что-то проросло за пару веков, но чтобы человек стал спокойно жить в условиях вечной зимы?.. Это не просто холод. Вы сами сказали – там по-настоящему сурово.

Ответ Якова был коротким, в нём снова чувствовалось что-то большее, чем просто знание.

– Вы правы, господин. Так было не всегда. Всё изменилось после Вспышки. Мир изменился. Мы изменились. И климат – тоже.

Он сделал паузу.

Мне хватило времени, чтобы рассмотреть его. Дворецкий говорил об этом всём так, словно видел это сам. Словно находился рядом, когда всё происходило. Это ощущалось не как пересказ чужой истории, а как воспоминание. Но не может же быть… На вид ему не больше сорока. Ну, максимум – сорок пять.

А вспышка, если верить его словам, изменила мир полностью. Значит, это произошло давно. Достаточно давно, чтобы даже магия не могла замаскировать возраст.

Я перевёл взгляд на светильник. Он же не на электричестве, а на магических элементах. А это значит, что вся инфраструктура давно уже работает на Эхо. Значит, прошло не двадцать и не тридцать лет. Такую систему не строят за одно поколение. Это требует веков – как минимум. Даже у нас с электричеством ушло десятилетие на внедрение. А тут – магия. Архитектура. Образование. Повседневность. Всё говорит о том, что прошло столетие. А может – и больше.

Он продолжил:

– Перемена произошла не сразу. Но со временем всё перестроилось. То, что вы видите сейчас – не естественный порядок. Это то, что осталось после.

– Расскажи мне про вспышку, – попросил я, не сводя с него глаз.

Он снова замолчал. Но в этот раз – не так, как прежде.

Раньше его паузы были просчитанными, почти техническими – он давал мне время, чтобы переварить его фразы, или подбирал слова, как хороший учитель. Сейчас это было иное. Это была его пауза. Его воспоминание. Его внутренний момент. Он не прерывался ради меня – он нырнул в себя.

И в этот миг я понял: мы играем. Всё это время – игра. Не битва, не дружба, не диалог. Покер. Он бросал карты – я смотрел на реакцию. Он щурился – я вычислял блеф. Я врал – он знал. Он лгал – я догадывался. Мы оба знали, что это поединок умов. И сейчас я впервые в жизни признал: передо мной игрок моего уровня. Человек, который мыслит так же точно, так же глубоко. И, возможно, так же одиноко.

Его голос изменился. Не просто стал тише – стал другим. В нём исчезла привычная маска. Он решил говорить прямо. Решил, что я достоин знать. А может, это была его новая ставка. И игра продолжается.

– Была Вспышка Эхо. Катастрофа. Много лет назад. Тогда изменилось всё. Не сразу. Но необратимо. С тех пор наш мир стал другим.

– Точнее? – Слово вылетело почти как фраза между ходами. Но прозвучало иначе. Не как вопрос – как команда.

Я хотел просто уточнить. Поддеть. Выиграть ход.

Это была фраза обоих. Барона, воспитанного приказывать, и меня – привыкшего давить точностью. Интонация сработала на автомате. Слово стало распоряжением. И сработало лучше, чем я рассчитывал.

Он выпрямился, как на плацу. Резко, чётко, без задержки.

– Пятого мая. После полудня. Тринадцать тридцать три. Четырёхсотого года.

Он сам понял, что подчинился. Усмехнулся уголком губ. В глазах мелькнуло лёгкое удивление – и, возможно, уважение. Он признал приказ. Признал того, кто его отдал.

Я почувствовал, как в теле что-то щёлкнуло. Барон внутри подтвердил: «Вот так и надо». И я не стал спорить.

– Ты знал точное время? – спросил я уже спокойным голосом, без нажима, но внимательно. Проверка.

Если он врёт – значит, лжёт и в остальном. Если нет… тогда мне придётся пересматривать всё, что я знал об этом мире.

Он не отвёл взгляда. Ответил спокойно, ровно.

– Я жил тогда.

Молчание.

Всё оказалось сложнее, чем выглядело на первый взгляд.

Мне предстоит подумать об очень многом.

Я вновь уставился на этот чёртов светильник на столе. Он бесил меня, как и раньше – спокойно, своими линиями Эхо. Я не хотел ни о чём думать.

Моему дворецкому – тысяча шестьсот двадцать пять лет. А выглядит он лучше, чем я в свои двадцать пять, в прошлом мире.

Да куда я попал?

Глава 5

– Я жил тогда.

Фраза прозвучала спокойно, но расколола воздух, как удар по стеклу.

Я медленно поднялся с кровати.

Движения были точными и уверенными. Исчезла начальная неуклюжесть, что сопровождала первые минуты после пробуждения.

Симбиоз разума и тела входил в финальную фазу.

Примерно восемьдесят процентов – именно так я бы оценил текущую синхронизацию. Выучка прежнего владельца тела проступала в каждом шаге: правильный разворот, перенесение веса, осанка. А под этой оболочкой – боевые паттерны.

Я прошел по комнате и сел в кресло у стола. Из окна подул свежий вечерний воздух. Прошёлся по голому торсу, спустился вниз по штанам и добрался до голых стоп.

Яков не пошевелился. Он знал: спешить – не время.

– Что ещё ты можешь мне рассказать? – я нарушил тишину.

Он понимал, откровений я не жду. Но и формальных ответов – не приму.

– Станислав Аркадьевич, – его голос был ровным, почти лишённым эмоций. – Сейчас вас знают именно так. Официально. Но это имя – временное. Настоящее имя – Аристарх. Однако, его пока рано называть вслух. Я бы с удовольствием рассказал больше. Что именно произошло. Почему. Как. – Он на миг опустил взгляд. – Но, к сожалению… не могу. Не потому, что мне запретили. А потому, что так устроен мир.

– Так устроен мир? – повторил я, чуть приподняв бровь.

– Да. Струны Эхо пронизывают всё: пространство, время, нас самих. Иногда они ограничивают. Не только действия – но и слова. Вы уже сталкивались с этим. Помните письмо? Это не просто защита. Это ограничение, вшитое в саму ткань реальности.

Он сделал едва заметный жест рукой – почти неуловимый.

Возможно, он активировал что-то. Но я не почувствовал ни всплеска, ни вибрации. Я по-прежнему не видел его Эхо. Не видел струн. Он был единственным, кто оставался невидимым. Серое пятно на фоне мерцающего мира.

– Хорошо, – я кивнул. – Тогда расскажи то, что можешь.