Попроси меня. Т. VIII

Используя демократические свободы, объявленные Временным правительством, большевики развернули чрезвычайно масштабную, с точки зрения финансирования, агитационную работу: организовали выпуск 41 наименования газет и листовок, печатавшихся миллионными тиражами; так, только газета «Правда» издавалась тиражом 420 тыс. экземпляров. Но первоначально партию большевиков серьезно никто не воспринимал, считая их несоответствующими реальности в своих задачах. «О Ленине, — вспоминал управляющий делами Временного правительства В. Набоков, — [на заседаниях правительства] почти никто не говорил. Помню, Керенский, уже в апреле, через некоторое время после приезда Ленина, как–то сказал, что он хочет побывать у Ленина и побеседовать с ним, а в ответ на недоуменные вопросы пояснил, что "ведь он живет в совершенно изолированной атмосфере, он ничего не знает, видит все через очки своего фанатизма, около него нет никого, кто бы хоть сколько–нибудь помог ему ориентироваться в том, что происходит»125.

Керенский поддерживал связи со многими видными политическими деятелями: А.И. Гучковым, М.В. Родзянко, Г.Е. Львовым, П.Н. Милюковым, И.Г. Церетели, В.М. Черновым, Ф.И. Даном, Н.С. Чхеидзе. Ленин же знал главное: на компромисс с Керенским (министр юстиции в марте–мае), а значит и с Временным правительством, большевики не пойдут, уклоняясь даже от личных встреч, чтобы «не запятнать себя пособничеством палачам»126, но в немалой степени — для сохранения политического антагонизма между ними.

Не обладая значительным политическим весом, большевики начали активно проникать — подобно «живому, густому человеческому повидлу» — в Таврический дворец и Смольный, предлагая сотрудничество. С Советами работать было легче, поскольку большинство их руководителей принадлежали к социал–демократии и были идеологически близки большевикам. Кроме того, Советы представляли собой фактическую власть в государстве, выражали интересы широких народных масс (все потребности населения удовлетворялись Советами через их многочисленный аппарат и разветвлённую сеть по всей стране), и само их название символизировало единение — совет всей земли. Для простого человека Советы обладали гораздо большим авторитетом, чем Дума или правительство. Не требовалось особой прозорливости, чтобы понять, на какую силу стоит опираться для продвижения партийных интересов в обстановке общей нестабильности. Дума, несмотря на усилия большевиков, сохраняла к ним консервативное отношение, тогда как Советы открывали двери всем противникам царского режима и уже являлись доступным каналом к власти. От сотрудничества с Советами до достижения полного контроля оставался лишь один шаг — ликвидация Временного правительства в критический момент под предлогом его неэффективности. Возможное соперничество с Думой не вызывало беспокойства. Ленин считал гражданскую войну оптимальным методом для окончательного устранения любой конкуренции «новому миру». «В конце концов, решает, как известно, вопросы общественной жизни классовая борьба в ее самой резкой, самой острой форме, именно в форме гражданской войны»127 — отмечал Ленин в статье «О конституционных иллюзиях», опубликованной в газете «Рабочий и Солдат» 4 и 5 августа 1917 года. Таким образом, Ленин и партия большевиков взяли курс на поддержку Советов, на что их лидеры первоначально реагировали с большой неприязнью (после Февральской революции председатель Петроградского совета Чхеидзе надеялся, что прибытие Ленина поможет объединить демократические силы для защиты «нашей революции», но после первых выступлений вождя большевиков возникло глубокое разочарование), пытаясь избежать этой нежелательной связи. Большевики, однако, не отступали, оказывая Советам энергичную пропагандистскую помощь.

Уже в эмиграции А.Т. Аверченко (1881–1925, русский писатель, высмеивавший большевистский строй в России и её вождей) напишет А.Ф. Керенскому, напомнив ему о мартовских днях: «Не скажете ли вы, что в прибытии Ленина и Троцкого виноваты немцы? Голубчик вы мой! Да ведь они воевали с нами. Это было одно из средств войны. Так же они могли бы прислать и поезд с динамитом, с баллонами удушливого газа или с сотней бешеных собак. / А вы этих бешеных собак приняли с полковой музыкой… Ну, что я могу сказать немцам? Скажу: зачем вы прислали нам такую ошеломляющую дрянь? / А они мне ответят: " — Вольно же вам, дуракам, было принимать. Мы бы на вашем месте тут же на границе их и перевешали, вроде как бывает атака удушливых газов и контратака". / А вы? Обрадовались! Товарищи, мол, приехали!»128 А ведь в самом деле, автор сам недопонимал ситуацию, — в страну возвращались настоящие упорные последователи бога Разума, крайние, бескомпромиссные гуманисты, та часть общества, которая отражала исторически–устойчивые дикие, старые духовные взгляды своего народа, — «бешеные собаки» — проявлявшиеся у них в устойчивом политическом радикализме.

Временное правительство первого состава просуществовало до мая 1917 г. Непосредственным поводом к его смене послужили неповоротливость, нерешительность во многих вопросах, разногласия между членами правительства, и то, что народ усматривал в нём преемника царизма. Правительство пыталось сгладить самые тяжёлые проблемы. С марта по июнь заработная плата рабочих выросла на 50%. В марте была введена хлебная монополия, продовольственные органы брали у крестьян весь хлеб на учёт, но те, ожидая роста цен, скрывали его. Остановка многих фабрик, заводов, рост безработицы, сбои на транспорте, активизация спекуляции являлись свидетельством того, что страной не управляют. Не было удовлетворено и самое серьёзное требование рабочих — установить 8–часовой рабочий день. Первый военный и морской министр Временного правительства А.И. Гучков в целях демократизации армии, в специально для этого созданных комиссиях, шёл на всевозможные уступки, но каждая новая уступка лишь вызывала новые требования. В результате, не добившись доверия солдат и матросов, Гучков утратил доверие и командного состава.

6 апреля 1917 г. США вступили в войну на стороне Антанты, что облегчало стратегическую задачу России: ей следовало лишь задержать на русском фронте германские войска до появления американских войск на Западном фронте. Все члены правительства были едины во мнении о доведении войны «до победного конца», но расходились в вопросах о её целях. Переутомлённая же трёхлетней войной русская армия слышать не хотела ни о каких завоеваниях, ни о каком Константинополе. «Самая глубокая и самая простая правда о 1917 г. состоит в том, что народные массы не пожелали продолжать непонятную и ненавистную войну. Лозунг "Долой войну!" все время был самым популярным, самым массовым, хотя и долго заглушался другими на него наброшенными благородными словами»129 — напишет спустя годы религиозный мыслитель, историк и публицист Г.П. Федотов.

Занявший пост министра иностранных дел П.Н. Милюков в общих чертах проводил политику своего предшественника С.Д. Сазонова. В согласованной же с Советом Декларации о целях войны, опубликованной 27 марта, сообщалось, что «цель свободной России — не господство над другими народами, не отнятие у них национального достояния, не насильственный захват чужих территорий, но утверждение прочного мира на основе самоопределения народов»130. Милюков не разделял стремления большинства в правительстве не накалять страсти вокруг вопроса о целях войны, а поскольку новые цели войны, опубликованные в Декларации, грозили свести на нет все плоды будущей победы, он, вопреки решению правительства, продолжал в своих публичных выступлениях и статьях говорить о неизменности внешней политики России. Такие заявления не могли не вызвать в левых кругах обвинение в адрес Временного правительства в неискренности и двойной игре.

18 апреля Милюков направил державам Антанты ноту, в которой подтвердил ранее заявленные цели войны и верность союзническим обязательствам. После публикации в прессе нота Милюкова вызвала бурю протеста на предприятиях и в казармах, поддержанную большевиками. Народ вышел на улицы; демонстрации, в которых приняли участие до 100 тыс. человек, проходили под лозунгами «Долой войну!» и «Вся власть Советам!». Одновременно на призыв ЦК партии кадетов на улицы вышли сторонники Временного правительства и продолжения войны. 21 апреля в ряде мест между этими демонстрациями произошли вооруженные столкновения. Петроградский совет срочно постановил запретить на два дня уличные шествия, после чего кризис был направлен в русло переговоров, итогом которых стало формирование 5 мая коалиционного правительства. Министры П.Н. Милюков и А.И. Гучков ушли в отставку. В коалиционном правительстве Львова были представлены все политические течения, кроме крайне правых и большевиков: шесть министров–социалистов (занявший пост военного министра Керенский, а также Скобелев, Церетели, Пешехонов, Чернов, Переверзев) и десять министров представляли буржуазные партии. Коалиционное правительство объявило о своем стремлении добиться скорейшего заключения мира без аннексий и контрибуций, установления контроля над производством, укрепления органов власти, ускорения созыва Учредительного собрания.

На короткое время удалось стабилизировать социально–экономическое положение в стране, дезертирство на фронте было остановлено. Однако социалисты, объединившись в правительстве с кадетами, не спешили выполнять все свои обещания. Общие настроения сводились к продолжению войны, казавшейся не столь далекой от окончательной победы, да и для упрочения своего положения как нельзя лучше подходила военная удача.

4 июня 1917 г. на вечернем заседании I Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов лидер меньшевиков Церетели заявил: «Я скажу прямо, товарищи, что в настоящий момент, когда мы ведем нашу международную политику за всеобщий мир, призываем подкреплять ее боевыми действиями нашего фронта, напрягаем все силы для того, чтобы организовать продовольствие страны, напрягаем все силы для того, чтобы добыть новые финансовые источники доходов государства, — если в этот момент начнется распад государства… и если власть не сможет справиться, тогда она должна отложить все свои законопроекты и мероприятия в области политики, ибо она должна считать, что если она не справиться с этими затруднениями, то все остальные будут сметены гражданской войной и развалом революции… Мы знаем, что в настоящий момент в России происходит упорная, ожесточенная борьба за власть. В настоящий момент в России нет политической партии, которая говорила бы: дайте в наши руки власть, уйдите, мы займем ваше место. Такой партии в России нет»131. Ленин с места заявил: «Есть». Церетели продолжил: «…Итак, господа, до сих пор в России не было ни одной партии, которая заявляла бы притязания на захват власти немедленно, но были такие заявления со стороны безответственных групп слева и справа…»132 Дождавшись своего выступления, Ленин сказал: «Он говорил, что нет в России политической партии, которая выразила бы готовность взять власть целиком на себя. Я отвечаю: есть, — ни одна партия от этого отказаться не может, и наша партия от этого не отказывается: каждую минуту она готова взять власть целиком. (Аплодисменты и смех). Вы можете смеяться, сколько угодно, но если гражданин министр поставил нас перед этим вопросом рядом с правой партией, то он получит надлежащий ответ…»133 6 июня газета «Новое время» заметила: «Почему в дни свободы протянулась откуда–то эта черная рука и двигает марионетками российской демократии? Ленин!.. Имя ему легион. На каждом перекрестке выскакивает Ленин. И очевидно становится, что здесь сила не в самом Ленине, а в восприимчивости почвы к семенам анархии и безумия»134. В это время большевики, используя финансовые возможности, все больше разворачивают свою работу среди солдат, крестьянства, студенчества. Их влияние увеличивается в фабзавкомах, профсоюзах, Советах, сеть их организаций охватывает все новые и новые районы.

К началу лета 1917 г. Ленин переходит к развитию идеи вооруженных методов борьбы за власть. «Церетели, показавший себя в своей речи явным контрреволюционером, заявил, что с большевиками надо бороться не словами, не революциями, а надо их лишить всех, имеющихся в их руках, технических средств… Он проявил дикое бешенство, он требовал, чтобы большевики были партией, стоящей вне рядов революционной демократии… Рабочие должны трезво учесть, что о мирной демонстрации теперь речи быть не может. Положение гораздо серьезнее, чем мы предполагали»135, — заявил лидер большевиков 11 июня на заседании ЦК РСДРП(б) и добавил: «Социалистический пролетариат и наша партия должны собрать все свое хладнокровие, проявить максимум стойкости и бдительности… Пролетариат Петрограда не даст им возможность сложить с себя ответственность. Он будет выжидать, копя свои силы и готовясь к отпору…»136 В стране складывалась ситуация, когда правительство и Советы всячески старались не допустить каких–либо массовых выступлений, а большевики, наоборот, всячески подстрекали народ на массовое выражение своего несогласия. «Всякие манифестации, раз они мирные, суть только агитация, и запретить агитацию или навязать единство агитации нельзя… Чтобы запрещать или предписывать, — утверждал Ленин в статье «Противоречивая позиция», опубликованной в «Правде» 27 июня, — надо быть властью в государстве. Станьте ей, господа теперешние вожди Совета, — и тогда вы будете запрещать или предписывать… Фразами о "ясно выраженной воли" и т. п. отделываться нельзя: воля, если она государственная, должна быть выражена как закон, установленный властью; иначе слово "воля" пустое сотрясение воздуха пустым звуком»137.

В отсутствие законодательных ограничений, большевики не прекращали пропагандистской деятельности, организовывали мирные манифестации и вовлекали широкие массы в революционные идеи. Политическая напряженность в государстве могла быть снижена только существенным повышением уровня жизни населения. Однако такие изменения не осуществлялись, что делало очевидной полную неспособность властей справиться с ситуацией.

P.S. Мистическая доктрина умеренного характера олицетворяла собой эзотерический принцип внутренней эволюции, а именно — развития социальных связей, которое так и не случилось. Общество, пребывавшее в мистическом умонастроении, ожидало позитивных перемен, которые должны были наступить благодаря упорядочиванию взаимодействия составных частей системы. Однако удержание и консервация данной системы в условиях всеобщего хаоса возможны исключительно через её «частичное замораживание», жёсткую фиксацию элементов для предотвращения их распада или враждебного противостояния друг другу. Интенсивность этой необходимости прямо связана с уровнем мистических уклонений в социуме, то есть степенью отдаления от божественного начала.

В период работы I Всероссийского съезда Советов (3–24 июня), на котором эсеро–меньшевистское большинство поддержало политику Временного правительства, отклонив требования большевиков о прекращении войны и передаче власти Советам, 8 июня в столице снова начались рабочие демонстрации. Используя недовольство политикой Временного правительства, большевики решили провести 10 июня демонстрацию солдат и рабочих с требованием перехода власти к Советам. Но накануне, 9 июня, съезд запретил её проведение, назначив новую демонстрацию на 18 июня под лозунгом доверия Временному правительству, на Марсовом поле и с возложением венков жертвам Февральской революции. На представительном совещании всех фракций Всероссийского съезда Советов, обсуждая вопрос о несостоявшейся накануне большевистской демонстрации, Ираклий Церетели сказал: «То, что произошло, является ни чем иным, как заговором, заговором для низвержения правительства и захвата власти большевиками, которые знают, что другим путём эта власть им никогда не достанется. Заговор был обезврежен в момент, когда мы его раскрыли. Но завтра он может повториться. Говорят, что контрреволюция подняла голову. Это неверно. Контрреволюция не подняла голову, а поникла головой. Контрреволюция может проникнуть к нам только через одну дверь: через большевиков. То, что делают теперь большевики, это уже не идейная пропаганда, это заговор. Оружие критики сменяется критикой оружия… Большевиков надо обезоружить…»138

Полумиллионная демонстрация и митинг на Марсовом поле в Петрограде, состоявшиеся 18 июня, прошли в основном под большевистскими лозунгами передачи власти в руки Советов. Увеличивающийся разрыв между правительством и массами подтвердили демонстрации в других городах: Москве, Киеве, Риге, Иваново–Вознесенске и др., а вместе с правительством, в глазах народа, падал авторитет и поддерживающего его Совета. На проходившей 16–23 июня в Петрограде Всероссийской конференции военных организаций большевиков некоторые её участники уже высказывались за подготовку вооружённого восстания.

В конце июня Ю. Мартов в частном письме в Швейцарию описывает общее положение: «Страна разорена (цены безумные, значение рубля равно 25–30 коп., не более). Город запущен до страшного, обыватели всего страшатся — гражданской войны, голода, бродящих солдат и т. д. Если не удастся привести очень скоро к миру, неизбежна катастрофа. Над всем тяготеет ощущение чрезвычайной "временности" всего, что совершается. Такое у всех чувство, что все это революционное великолепие на песке, что не сегодня–завтра что–то новое будет в России — то ли крутой поворот назад, то ли красный террор считающих себя большевиками…»139

Ситуация в армии была зеркальным повторением положений в тылу. В период Первой мировой войны русские войска продолжали функционировать согласно уставу 1874 года, установившему всеобщую воинскую повинность вне зависимости от происхождения. Данная мера представляла собой значительный прогресс в построении более справедливого общества, однако её реализация оказалась неполной, поскольку демократические начала не были воплощены в полной мере. Представители привилегированных сословий имели в своём распоряжении множество возможностей для уклонения от службы или сокращения её срока. В среде аристократии военное поприще не считалось равным по престижу гражданской жизни, а офицеры не обладали высоким авторитетом в общественном мнении. Тяготы службы, скудные льготы и распространённые антивоенные чувства приводили к тому, что комплектование офицерского состава постоянно встречало трудности, и его нехватка была хронической. Эта постоянная недостаточность открывала путь наверх выходцам из низших социальных слоёв, для которых армия становилась источником общественного положения. Сословная пестрота офицерства была налицо, и будущие руководители Белого движения, такие как М.В. Алексеев, Л.Г. Корнилов, А.И. Деникин, происходили из небогатых семей. В то же время сама армейская система была устроена так, что быт и условия солдат и командного состава кардинально различались. Между офицерами и солдатской массой существовала глубокая пропасть. Командиры нередко допускали унизительное обращение с подчинёнными, что порождало с их стороны ответную неприязнь. Противоречия и напряжённость наблюдались также между разными родами войск и частями. Так, в дореволюционный период императорскую гвардию специально оберегали, видя в ней кузницу кадров для аристократии. Служба в гвардейских полках была более комфортной, а продвижение по службе — значительно более быстрым. Антагонизм между гвардейскими и армейскими офицерами сохранился вплоть до Февральской революции и даже пережил её.

Уровень подготовки офицеров активно повышался с начала XX в., но строгий режим того времени прилагал огромные усилия, чтобы предотвратить распространение антиправительственных идей в военных организациях. Например, в юнкерских училищах современная русская литература не преподавалась, так как её идеи считались идеологически опасными. Деникин писал об офицерских настроениях: «Эти молодые люди пытались преодолеть все мировые проблемы, но делали это очень простым способом. С незапамятных времен они усвоили базовые вещи… Система ценностей для офицеров была предопределена как непоколебимый факт, не вызывающий ни сомнений, ни разногласий. "За веру, царя и отечество". Часто это превращалось в анекдоты, часто правдивые, но не ставящие под угрозу саму идею. Отечество воспринималось с пылкостью и страстностью, как единый организм, включающий в себя страну и людей, без анализа, знания его жизни, без копания в темных глубинах его интересов… Молодых офицеров едва ли интересовали социальные вопросы, которые они считали чем–то странным и скучным. В жизни они их просто не замечали; в книгах страницы, касающиеся социальных прав, с раздражением переворачивались, воспринимались как нечто, мешающее развитию сюжета… Хотя, в общем, и читали они не много»140. Разногласия, взаимное недолюбливание офицерского корпуса и интеллигенции увеличились во время войны и революции.

К маю 1917 г. русская армия состояла уже из 7 292 600 солдат и 133 тыс. и офицеров. Потери армии были гигантскими: согласно оценке генерала Н.Н. Головина, количество захваченных в плен, раненых и убитых составляло 7 млн 917 тыс.; из них 107 тыс. офицеров. Придя на смену выбывшим, новые офицеры частью впитали в себя старый дух офицерского корпуса, частью внесли эмоциональные изменения в сторону близости к образованному обществу, но по большей части промонархические настроения доминировали. Вместе с тем относительно действующего монарха, по вполне понятным причинам, офицерство разделяло взгляд русской интеллигенции; кроме этого, оно не могло допустить гражданскую войну, которая ослабила бы Россию в войне с внешним врагом.

Офицеры из Верховного командования приняли Февральскую революцию как нечто должное. Генерал М.В. Алексеев, начальник штаба Верховного главнокомандующего (1915–1917), помог убедить своего монарха отречься от престола. Главнокомандующие пятью фронтами — великий князь Николай Николаевич, генералы А.Е. Эверт, В.В. Сахаров, Н.В. Рузский и А.А. Брусилов — поддержали Алексеева. А генерал Л.Г. Корнилов, который трижды проявлял своеволие на войне141 и теперь назначенный командующим Петроградским военным округом, продемонстрировал мало преданности императорской семье; наделенный большой властью, именно он произвел арест царицы. Только два командующих корпусами, генерал граф Ф.А. Келлер и Г.Х. Нахичеванский, предложили свои войска для подавления революции. (После победы революции генерал Келлер предпочел уйти в отставку)

За день до отречения Николая II, 1 марта, Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов издал Приказ №1, относящийся к петроградским гарнизонам, но его непосредственное влияние ощутила вся армия. Приказ объявлял, что в политических выступлениях военные части подчиняются не офицерам, а Советам; в армии отменяются сословные титулы офицеров, вводится выборность командиров, солдатам предоставляются так называемые гражданские и политические права, в ротах, полках создаются солдатские комитеты. Приказ позволял солдатам подчиняться приказам Военной комиссии Государственной думы только если они не противоречат приказам Петроградского Совета (Временное правительство в это время еще не было сформировано). Троцкий назвал этот приказ, как «единственный достойный документ Февральской революции, хартия вольностей революционной армии»142, в то время как офицеры считали, что это способствует только разрушению армии. Проект, без сомнения, был пронизан духом неприязни к офицерам, и во время революционных событий в Петрограде офицеры просто потеряли контроль над своими солдатами. Приказ № 1 был только первым шагом изменения порядка в армии, за ним вскоре последовали другие. 15 марта обнародована Декларация о правах солдат, где офицеры потеряли право иметь денщика, право муштровать ограничивалось, солдатам разрешалось носить гражданскую одежду вне дежурства и получать почту и литературу без цензуры. Чтобы легче проводить в жизнь реформы по демократизации армии, сформированное Временное правительство устроило чистку Верховного командования: за несколько недель 150 офицеров, неспособных и тех, кто не желал сотрудничать с новым правительством, отправили в отставку. В ответ на такие действия Ставка провела свою чистку, где часто увольнялись генералы и полковники за то, что имели дружеские отношения с солдатскими комитетами, считая их предателями интересов и подхалимами. В такой атмосфере противостояния офицеров и Временного правительства солдаты, получившие некоторые права и теперь уверенные в своей почти полной свободе действий, начинались совместные предприятия армии и власти по ходу ведения войны.

19 июня 1917 г. верное союзническим обязательствам правительство предприняло первое, после свержения самодержавия, наступление русской армии на Юго–Западном фронте. Вскоре оно было поддержано отдельными частями Северного, Западного и Румынского фронтов. Во главе Ставки был поставлен опытный генерал А.А. Брусилов, который был более всех других генералов оптимистично настроен касательно боеспособности революционной армии. Однако наступление вскоре захлебнулось: техники и боеприпасов хватало (ситуация изменилась по сравнению с 1914 г.), но теперь не было желания у самих солдат воевать. За десять дней вялого наступления русская армия только на Юго–Западном фронте потеряла 60 тыс. убитыми и раненными, заняв Калуш и Галич. В ответ на наступление русских войск германские войска совместно с союзниками перешли в контрнаступление в Галиции. В результате русские войска отступили почти до старой русско–австрийской границы, оставив на Юге — Галицию, на Севере — Прибалтику, включая Ригу. Общие потери русской армии составили свыше 150 тыс. человек.