Попроси меня. Т. VIII

Александр Атрошенко

Попроси меня. Т. VIII

Исследование российской истории раскрывает динамику общественного развития через призму взаимосвязи человека и божественного начала. Автор обращается к фактам, которые прежде оставались вне поля зрения официальной науки, и осмысляет их сквозь призму христианского мировоззрения. В качестве примеров приводятся: формирование Древней Руси, имевшее как духовную, так и политическую основу; принятие христианства, которое, вопреки привычным трактовкам современной историографии, точнее назвать не крещением во спасение, а крещением в омоложение, не в милость, а в справедливость; «безумство» Ивана Грозного, в котором это русское крещение нашло свое полное воплощение и которое позже переросло в хаос Смутного времени; деятельность патриарха Никона, стремившегося не к новым основам, а к восстановлению прежних связей. Показано, как русская система оказывает сопротивление цивилизующему (творческому) воздействию, впадая в циклическое состояние, постоянно возвращаясь к собственной молодости (языческому, волшебному становлению). Ярким подтверждением этому служит деспотичное и одновременно реформаторское правление Петра I, а затем нравственно-политическая драма, развернувшаяся вокруг личностей Петра III, Екатерины II и Павла I, закономерным следствием чего стало нивелирование достижений правления Александра I, а затем и уничтожение всех реформаторских начинаний в России большевиками.

Рассматривается возникновение материалистической философии как естественный результат интереса к сверхъестественному. Представлен анализ работы Маркса «Капитал», который стал основой для «новой» эпохи в истории Восточной Европы (России) в XX веке — необычайной молодости высшей фазы общественного равенства, идеально воплотившейся в состоянии высокого достоинства кристаллизованного матриархата.

В восьмой книге описывает период смены власти, когда Временное правительство уступило место большевикам, а затем рассказывается о том, как партия удержала контроль в условиях Гражданской войны.

ПОПРОСИ МЕНЯ

8

ИСТОРИЯ РОССИИ И МИРА

В ФАКТОРЕ ЦЕЛОСТНОСТИ ПРИРОДЫ БЫТИЯ

И ВЛИЯНИЕ НА ЭТОТ МИР

ИЗОЛЯЦИОНИЗМА СОЗИДАТЕЛЬНОГО АКТА

БОГА–ТВОРЦА

ВРЕМЕННОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО Г. ЛЬВОВА

Несмотря на то, что Михаил Романов формально оставил себе возможность возглавить государство, все прекрасно понимали, что это фактически отречение, поскольку в народе наблюдалась крайняя непопулярность монархического образа правления, который, в первую очередь, заботился только о самом себе под любым видом и предлогом. Для одних царизм был механизмом, сковывающим мысль в узких рамках православной религиозности; для других — довлеющим экономическим гнетом; для третьих — медленной, неповоротливой системой управления, постоянно смотрящей на всё с оглядкой и опаской; для всех царизм стал синонимом тормоза страны. «Наевшись» царским деспотизмом, народ уже жил веяниями и ожиданиями нового времени — цветущей демократизацией, несущейся с (более христианского) Запада, что для русского человека морально было несопоставимо с понятием о монархии. Демократия как свобода, и в первую очередь как свобода морали, уже ложилась в России на колдовскую, спиритическо–мистическую основу души русского сознания с быстро подрастающими ростками фейербаховской галлюцинации и ницшеанским уклоном мировоззрения. Страна рвалась обратно — в высшую магию, в состояние «освобождения», языческое «рус», мистическую форму достоинства целостности.

В основе всех чувств недовольства монархизмом лежала идея о том, что русский, российский народ достоин лучшей жизни — достоин достоинства, чистых общественных отношений, лучшей морали и лучшего познания бытия — нежели всё то, что преломлялось через темное, гнетущее православное миропонимание и его монархическое представительство. Успех Февральской революции, пожалуй, даже в большей степени обуславливался общим развратным состоянием общества, особенно Петрограда, проявляя духовное развратное состояние всего российского народа со стремлением к достоинству и свободе. Совершив удачную «революцию разврата» — революцию достоинства, народ (и интеллигенция) теперь был эйфорично уверен в возможности построения более правильного строя на идеях гуманизма (свободы и достоинства), с более правильным распределением благ. Всякая же мораль, схожая с царско–православными взглядами, расценивалась интеллигенцией теперь как пережиток прошлого, не имеющий ничего общего с гуманистическими принципами. В наступившем XX веке Бог дал этому народу всё то, что он хотел, чем жил испокон веков, не мешая строить свой мир счастья. Российское общество жило чаяниями справедливости — древнего мировоззрения целостности бытия фалло–солярно–лунной символики — и будет наказываться Творцом в меру своего отступничества.

Свобода, равенство, справедливость, чувство

собственного достоинства, пальма первенства,

«первач» — бесценное состояние

Новая российская государственность как секта ухода от Бога–Творца, с мировоззрением «свобода–достоинство–справедливость — человек превыше всего», то есть «гуманизм», показательно рождалась во всеобщей атмосфере хаоса. А. Керенский потом вспоминал: «Ощущение неограниченной свободы; освобождение от всех, самых обязательных во всяком человеческом общежитии ограничений овладело населением империи в 170 с лишком миллионов. А тут же каждый вдруг почувствовал страшную усталость, переутомление от трехлетнего напряжения войны. Наступил какой–то паралич воли. Россия перестала — на фабриках работать, на фронте — сражаться. Население как будто утратило способность повиноваться. Начальство — приказывать и командовать»1.

Горький писал в апреле 1917 г.:

«Русский народ обвенчался со Свободой. Будем верить, что от этого союза в нашей стране, измученной и физически, и духовно, родятся новые сильные люди.

Будем крепко верить, что в русском человеке разгорятся ярким огнем силы его разума и воли, силы, погашенные и подавленные вековым гнетом полицейского строя жизни.

Но нам не следует забывать, что все мы — люди вчерашнего дня и что великое дело возрождения страны в руках людей, воспитанных тяжкими впечатлениями прошлого в духе недоверия друг к другу, неуважения к ближнему и уродливого эгоизма»2.

В первые месяцы после падения монархии более 50 политических партий развернули активную работу по привлечению масс на свою сторону, но лишь четыре партии — кадеты, большевики, эсеры и меньшевики — имели реальную поддержку народа и могли участвовать в политической жизни страны. Примечательно, что, несмотря на кажущиеся различия между собой, все партии являлись просоциалистического3 (то есть, надо понимать, прогуманистического) направления. Даже партия кадетов, пополнявшаяся членами бывших монархических партий и представителями русской интеллигенции (Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков, П. Б. Струве, М. И. Туган–Барановский), на VII съезде партии (март 1917 г.) исключила из своей программы требование конституционной монархии и серьезно полевела. У большинства российской интеллигенции было «стремление прикрыться фиговым листом социализма, причем никто не давал себе отчета, к чему последний обязывал. Он воспринимался как нечто гуманное, хорошее, согревающее, безобидно — мессианское»4.

Все политические силы высказывались в поддержу республиканского строя, за отделение церкви от государства и за максимальную свободу в религиозных вопросах. Даже большевики, на тот момент скрывавшие свои истинные намерения относительно религии, поддерживали идею «гражданских прав». То есть все партии стремились угодить либерально–мистическим настроениям народа — кто меньше, кто больше, кто с хитрецой…

Во главе Временного правительства встал князь Г. Львов. В его состав вошли такие фигуры, как П. Милюков, А. Гучков, А. Керенский, а также представители различных к тому времени оформившихся политических партий со своими лидерами. В день подписания великим князем Михаилом Александровичем акта об отречении, правительство обнародовало Декларацию. В ней провозглашались свобода слова, печати, союзов, собраний и стачек, отмена всех сословных, вероисповедных и национальных ограничений, политическая амнистия. Также объявлялось о замене полиции народной милицией, реорганизации органов местного самоуправления и предстоящем созыве Учредительного собрания для определения конституционного строя России.

Однако вместо национального единения и подъёма патриотизма, начавшаяся демократизация обнажила глубинные общественные противоречия. Среди крестьянства усиливалось недовольство и раскол по имущественному признаку. Квалифицированные рабочие, получавшие высокую оплату, выдвигали иные требования, нежели неквалифицированные и низкооплачиваемые. Взаимное непонимание между разными ветвями власти парализовало управление. «"Неужели, — произнес Керенский 29 апреля в Таврическом дворце перед членами Исполнительного Комитета, — русское свободное государство есть государство взбунтовавшихся рабов? Я жалею, что не умер два месяца тому назад: я бы умер с великой мечтой, что раз и навсегда для России загорелась новая жизнь, что мы умеем без хлыста и палки уважать друг друга и управлять своим государством не так, как старые деспоты". / Эти слова Керенского, — далее поясняет Церетели, — были воспроизведены с сочувственными комментариями многими газетами и имели среди читателей очень большой успех: правые газеты относили слова о "взбунтовавшихся рабах" к советской демократии, а демократические газеты — к крайним элементам, боровшимся против организованной демократии»5.

Национальные движения активизировались. Уже 4 марта из Киева пришло известие о создании Центральной Рады, которая, формально поддерживая Временное правительство, с первых дней взяла курс на независимость Украины, официально провозглашённую 23 июня 1917 года. На автономию претендовало казачество Кубанского, Терского, Уральского и других войск. Стремясь удержать польский вопрос в сфере российского влияния, 29 марта правительство обратилось к «Народу польскому», признав право Польши на независимость, но при условии установления восточной границы по этноконфессиональному принципу и заключения с Россией «свободного военного союза» (планы по расширению автономии Польши разрабатывались ещё при царском режиме). Волна автономистских настроений прокатилась по стране, имперская система рушилась, уступая место национальной.

Кандидатура князя Г.Е. Львова на посты премьер–министра и министра внутренних дел была окончательно утверждена большинством голосов членов Временного комитета Государственной думы.

Георгий Евгеньевич Львов родился 21 октября 1861 года. Он получил среднее образование в Поливановской гимназии в Москве, а в 1885 году окончил юридический факультет Московского университета. Его взгляды можно охарактеризовать как «прогрессивное монархическое народничество». В 1900 году Львов возглавил Тульскую земскую управу. Во время русско–японской войны он руководил земской инициативой по помощи раненым в Маньчжурии, что позволило ему завести полезные связи в правительственных кругах. Значительное влияние на его мировоззрение оказали морально–этические принципы учения Льва Толстого; главным препятствием для прогресса он считал бюрократию, «заслонившую царя от народа». В 1905 году Львов был избран в I Государственную думу от Тульской губернии, однако, по воспоминаниям современников, активной роли в её работе не играл. Он пользовался уважением благодаря своим связям в высших сферах. На выборах во II Думу он проиграл, но при поддержке П.А. Столыпина был назначен представителем правительственного врачебно–продовольственного комитета, что придало его деятельности новый импульс. С 1907 года Львов стал участником различных масонских объединений.

Масонство в России, известное с 1730–х годов и распространившееся среди образованного дворянства в XVIII веке, было запрещено указом Александра I в 1822 году. Несмотря на это, организации продолжали существовать нелегально. В начале XX века произошло их возрождение, так называемое «думское масонство» объединяло видных либеральных политиков. После Октябрьской революции 1917 года все ложи были ликвидированы.

Членство в масонской организации позволило Львову установить контакты с ключевыми политическими деятелями. В 1905 году он посетил Канаду и США для изучения вопросов переселения, а по возвращении активно занялся организацией помощи переселенцам, что способствовало росту его известности и популярности.

С началом Первой мировой войны значительно возросла роль земских учреждений, получивших поддержку со стороны власти. Уже 30 июля 1914 года в Москве был создан Всероссийский земский союз помощи больным и раненым воинам, объединивший все земства страны. Его возглавил Г. Львов. Совместно с Всероссийским союзом городов эта организация развернула широкую деятельность по снаряжению санитарных поездов и обеспечению армии обмундированием. В 1915 году оба союза объединились в «Земгор», руководство которым также принял на себя князь Львов.

На фоне обострения государственной ситуации усугублялся и внутриполитический кризис, что стимулировало активность противников самодержавной власти. Завершая 1916 год, руководство «Прогрессивного блока», сформированного из представителей буржуазно–помещичьих фракций IV Государственной думы, начало согласовывать персональный состав будущего кабинета «народного доверия». Первой кандидатурой в этом списке стал Г. Львов. Решающим фактором при его выборе выступила высокая популярность князя как руководителя влиятельной организации «Земгор», а также его масонские связи и либеральные убеждения, которые делали его компромиссной фигурой для противоборствующих сил. Большинство лидеров блока поддержали эту кандидатуру. После начала мартовской революции, вместо монархиста М. Родзянко, главой сформированного Временного правительства стал умеренно настроенный князь Львов.

Для предотвращения хаоса и внутренней смуты требовалась фигура, способная сплотить общество, однако сам Львов оказался лишь «удобным» для всех политиком. Первое же собрание нового кабинета вызвало у присутствующих разочарование. По воспоминаниям П.Н. Милюкова, члены правительства «не почувствовали перед собой вождя. Князь был уклончив и осторожен: он реагировал на события в мягких, расплывчатых формах и отделывался общими фразами»6. Изначально правительству не хватало политической воли, четкого плана действий, а обнародованная Декларация, по мнению современников, представляла собой лишь набор громких слов. Вскоре стало очевидно отсутствие у министров компетенций в насущных вопросах государственного управления, а также их прямая зависимость от Советов. Параллельно с этим Львов сознательно откладывал выборы в Учредительное собрание, рассчитывая, что успех на фронтах и экономическая стабильность позволят правительству занять более выгодную позицию.

В сложившихся условиях одним из приоритетов Львова стало реформирование системы местного самоуправления, однако полное непонимание реального положения дел привело к тому, что достойных результатов в части государственного переустройства достичь не удалось.

Затянувшаяся война и крах экономики вели к радикализации масс. Рабочие, не получившие от новой власти ничего, кроме декларативных свобод, вновь начали активно бастовать. В аграрном секторе правительство ограничилось лишь конфискацией владений Романовых, оставив полноценную реформу на перспективу разработки закона до созыва Учредительного собрания. Попытки крестьян самостоятельно захватывать земли министр земледелия клеймил как «самоуправство». Количество крестьянских волнений стремительно росло: с марта по апрель число инцидентов увеличилось с 257 до 3321. С осени 1917 г. крестьянские выступления все чаще принимают вооруженный характер.

Мягкотелость Львова привела к тому, что каждый член правительства был предоставлен самому себе. Практически все заседания начинались с опозданием, причем при отсутствии многих членов правительства, а на самих заседаниях министры «часто полу–дремали, чуть–чуть прислушиваясь к докладу»7. Некоторое оживление, и порой страстное, начиналось только иногда на закрытых заседаниях и в ходе совместных совещаний с контактной комиссией исполнительного комитета Петроградского совета. Немудрено, что спустя совсем непродолжительное время отчетливо обозначилась устойчивая тенденция падения авторитета и влияния Временного правительства. Сокращалась его социальная база, народ все больше возлагал свои надежды на Советы, имевшие обширную сеть местных отделений и направленных в первую очередь на решение проблем рабочих, крестьян и солдат.

Деятельность Советов по ряду причин пересекалась с работой Временного правительства. Она, входя во все сферы самоуправления, порой вызывала противоречия в народном хозяйстве, увеличивая тем самым деструктуризацию власти. Их деятельность в скором времени вообще стала противопоставляться Временному правительству, разжигаемая одной из радикальных группировок — партией большевиков РСДРП(б) во главе с В. Ульяновым, известным под одним из своих 146 псевдонимов как Ленин (взятым в 1901 г., вероятнее всего, из паспорта, одолженного для конспирации у Николая Егоровича Ленина). После многолетней эмиграции в апреле 1917 г. он возвратился в Россию, в Петроград. Это был прекрасный оратор, сторонник марксистской философии, страстной жизненной целью которого было вооруженное освободительное движение и построение нового мира всеобщего гуманизма.

ЛЕНИН

ВРЕМЕННОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО КЕРЕНСКОГО.

БОЛЬШЕВИСТСКИЙ ПЕРЕВОРОТ. СОЗДАНИЕ СНК.

РОСПУСК УЧРЕДИТЕЛЬНОГО СОБРАНИЯ.

ВЫХОД ИЗ ВОЙНЫ. КОНСТИТУЦИЯ.

ПЕРЕЕЗД ПРАВИТЕЛЬСТВА В МОСКВУ.

НАЧАЛО ТЕРРОРА. ПЕРВЫЙ ПОМЕСТНЫЙ СОБОР.

РАССТРЕЛ ЦАРСКОЙ СЕМЬИ. «КРАСНЫЙ ТЕРРОР»

Владимир Ильич Ульянов появился на свет 10 апреля 1870 года в городе Симбирске (ныне Ульяновск), расположенном на Волге, куда его семья переехала за год до этого события. Глава семейства, Илья Николаевич, был педагогом–математиком, дослужившимся до поста начальника народных училищ губернии. Благодаря своему усердию он удостоился государственных наград и чина действительного статского советника, что приравнивалось к генеральскому званию и сопровождалось пожалованием потомственного дворянства. Его супруга, Мария Александровна (урожденная Бланк), происходила из предпринимательской среды. Она была всесторонне развитой личностью: владела иностранными языками, прекрасно музицировала и, подготовившись самостоятельно, экстерном сдала экзамен на право преподавания в начальной школе. Вся её жизнь была подчинена заботе о детях, для которых она стала близким другом. В быту семье помогали наемный персонал, и нужды Ульяновы не знали: даже после кончины Ильи Николаевича в январе 1886 года вдова получала солидное по тем временам пенсионное обеспечение, дополняемое доходами от земельных владений под Казанью и Самарой. За 23 года брака Мария Александровна родила восьмерых детей, двое из которых умерли в раннем детстве. Остальные — Анна, Александр, Владимир, Ольга, Дмитрий и Мария — росли в атмосфере взаимного уважения, ценился интеллект, старшие наставляли младших.

Семейные корни Ульяновых уходили в простонародье. Дед Владимира по отцовской линии Николай Васильевич Ульянов происходил из крепостных крестьян, сам был крепостным одного из помещиков Нижегородской губернии. В конце XVIII в. он отправился в низовье реки Волги на заработки и к своему помещику не вернулся. Проживая позднее в Астрахани, дед Владимира Ильича некоторое время числился государственным крестьянином. Здесь он стал заниматься портняжным мастерством, и был приписан мещанскому сословью. Его женой стала Анна Алексеевна Смирнова, крещеная калмычка, которая была почти на 20 лет моложе мужа. Дед по материнской линии Александр (Сруль) Бланк был евреем, окончил университет, стал врачом, женился на Анне Гроссхонф (мать Анны была шведка, отец — немец, но оба жили в России). Таким образом, в разветвленной генеалогическом древе среди предков были русские, шведы, немцы, евреи, калмыки, православной, протестантской, иудейской и буддийской веры. Что в Ленине русского? — духовная невежественность. Мемуары Марии Ильиничны, Маняши, самой младшей сестры Владимира, вышедшей в неурезанном виде лишь в пору гласности свидетельствует, что в семье витал дух гуманизма и демократизма, сочувствие к обездоленному народу и одобрение реформ Александра II.

Соратник Ленина по партии Г.М. Кржижановский писал про Владимира Ильича: «Он говорил мне, что уже в пятом классе гимназии он резко покончил со всяческими вопросами религии: снял крест и бросил его в мусор»8. Очевидно, родители мало уделяли внимания религиозному воспитанию детей. Илья Николаевич часто бывал в разъездах по делам службы, неделями, а то и месяцами отсутствовал дома. Мария Александровна придерживалась левых взглядов, позволяя детям доставать у семейного доктора И.С. Покровского запрещенные книги (некоторые исследователи утверждают даже, что Мария Александровна и Иван Сидорович были любовниками, а Владимир — результат их романа, который иногда во вполне официальных бумагах вдруг менял свои инициалы, превращаясь во Владимира Ивановича). Кроме того, дух либерализма внушал Ульяновым, что кроме православия существуют и другие религии, претендующие на полноту истины. Поэтому охлаждение к православию было закономерным фактором, тем более с его давлением в общеобразовательной сфере.

«Загадка» семьи Ульяновых именно и состояла в том, что, воспитывая в детях честность и трудолюбие, чуткость и внимание к людям, родители вкладывали в них преимущественно понимание справедливости, стремление к улучшению общества только через человеческие взаимоотношения, взращивали в них позицию светскости, то есть действие духа гармонии мира с его постановкой принципа логической целесообразности, причем такой, которая у каждого своя, со своей степенью жертвенности. Честность и чуткость быстро исчезают, если исчезает целесообразность в них, например, вследствие идеи достижения высшей цели, высшего благоденствия. Другими словами, гармония–гуманизм афиширует благо, но несет страдание (и чем больше, тем лучше, поскольку это является выражением аскетического саморазвития). Он очень милостив, когда это ничего не стоит, и расчетлив, то есть эгоистичен, злобен в затруднительных обстоятельствах. Именно поэтому впоследствии все дети Ульяновых (кроме рано умершей Ольги), такие неравнодушные к несправедливостям царской системы, порядочные и образованные, встали на путь революционной борьбы, причем от повышенной внутренней степени гуманизма, придерживаясь крайнего экстремизма с сомнительными по чистоплотности, но целесообразными способами осуществления поставленных перед собой задач.

Среди детей семьи Володя был третьим ребенком, причем вначале трудным мальчиком, поскольку ходить он начал в три года, в связи с чем сам он сильно раздражался по этому поводу. В воспоминаниях его старшая сестра Анна Ульянова пишет: «Володя, наоборот, выучился ходить поздно, и если сестренка его падала неслышно — "шлепалась", по выражению няни9, — и поднималась, упираясь обеими ручонками в пол, самостоятельно, то он хлопался обязательно головой и поднимал отчаянный рев на весь дом. Вероятно, голова его перевешивала. Все сбегались к нему, и мать боялась, что он серьезно разобьет себе голову или будет дурачком. А знакомые, жившие в нижнем этаже, говорили, что они всегда слышат, как Володя головой об пол хлопается. "И мы говорим: либо очень умный, либо очень глупый он у них выйдет"»10.

P.S. Бог создает символические переносы на значимых для страны личностей. Долгая неспособность ходить Владимира Ульянова и его нервозность по этому поводу — это, с одной стороны, недоразвитость его психофизического состояния и, с другой, желание из этого состояния вырваться, что в переносе на страну можно целиком отнести к организму государственному, то есть неспособность русских на духовном уровне, приводившая к заторможенному состоянию их системы, и желание решить проблему импульсными энергетическими ударами, что в действительности является лишь новым тупиковым движением, битьем голов русских о стену тупика (мира справедливости), как муха, бьющаяся в стекло и не могущая сообразить вылететь в открытую рядом форточку. Другими словами — умные дураки, поскольку кажется, что без справедливости нет мира, но в действительности в справедливости нет мира.