Попроси меня. Т. VIII

Отсюда должно уже быть ясно, почему так много ошибок делают и наши товарищи, ставя "просто" вопрос: надо ли тотчас свернуть Временное Правительство?

Отвечаю: 1) его надо свергнуть, ибо оно олигархическое, буржуазное, а не общенародное, оно не может дать ни мира, ни хлеба, ни полной свободы; 2) eгo нельзя сейчас свергнуть, ибо оно держится прямым и косвенным, формальным и фактическим соглашением с Советами Раб. Деп. и главным Советом, Питерским, прежде всего; 3) eгo вообще нельзя "свергнуть" обычным способом, ибо оно опирается на "поддержку" буржуазии вторым правительством, Советом Рабочих Депутатов, а это правительство есть единственно возможное революционное правительство, прямо выражающее сознание и волю большинства рабочих и крестьян. Выше, лучше такого типа правительства, как Советы Рабочих, Батрацких, Крестьянских, Солдатских Депутатов, человечество не выработало, и мы до сих пор не знаем.

Чтобы стать властью, сознательные рабочие должны завоевать большинство на свою сторону: пока нет насилия над массами, нет иного пути к власти. Мы не бланкисты, не сторонники захвата власти меньшинством. Мы, марксисты, сторонники пролетарской классовой борьбы против мелкобуржуазного угара, шовинизма, оборончества, фразы, зависимости от буржуазии2…

Буржуазия за единовластие буржуазии.

Сознательные рабочие за единовластие Советов Раб., Батр., Кр. и Солд. Депутатов — за единовластие, подготовленное прояснением пролетарского сознания, освобождением его от влияния буржуазии, а не авантюрами.

Мелкая буржуазия, — "соц.–дем.", с.–р. и пр. и пр., — колеблется, мешая этому прояснению, этому освобождению.

Вот фактическое, классовое соотношение сил, определяющее наши задачи3»105.

Тот напор, с которым Ленин отстаивал свою точку зрения, полемическое мастерство, многих уверяло в правильности его позиции, и уже менее чем через две недели, сначала на Петроградской, а затем на 7–й Апрельской конференции большевиков ленинские тезисы были приняты как политическая программа партии. О психологической энергии и принципах Ленина писал эсеровский лидер В. Чернов:

«Ум у Ленина был энергический, но холодный. Я бы сказал даже: это был прежде всего насмешливый, язвительный, цинический ум. Для Ленина не могло быть ничего хуже сантиментальности. А сантиментальностью для него было всякое вмешивание в вопросы политики — морального, этического элемента. Все это было для него пустяком, ложью, "светским поповством". В политике есть лишь разсчет. В политике есть лишь одна заповедь: добиться победы. Одна добродетель: воля к власти для осуществления целиком своей программы. Одно преступление нерешительность, упускающая шансы успеха.

Военные говорят, что "война есть продолжение политики, только иными средствами". Ленин выворотил бы это положение наизнанку: политика есть продолжение войны, только иными средствами — средствами, маскирующими войну. В чем сущность войны для обычного "морального сознания"? В том, что воина узаконяет, возводит в принцип, в апофеоз, то, что в мирное время считается преступлением. Обращение цветущей страны в пустыню — война делает естественным тактическим приемом, грабежи — реквизицией, обман — военной хитростью, готовность выкупаться в крови врага — боевым энтузиазмом, безчувственность к жертвам — самообладанием, безпощадность и бѳзчеловѳчность — долгом. В войне "все позволено", в войне всего целесообразнее то, что всего недопустимее в нормальном общении человека с человеком. А так как политика есть лишь скрытая форма войны, то правила войны суть правила политики1…

После всех неудач, ударов судьбы, поражений, даже стыда и позора, он умел духовно выпрямляться и "начинать сначала". Его волевой темперамент был, как стальная пружина, которая тем сильнее "отдает", чем сильнее на нее нажимают. Это был сильный и крепкий партийный и политический боец, как раз такой, какие нужны, чтобы создавать и поддерживать в своих сторонниках подъем духа, и чтобы при неудаче предупреждать зарождение среди них паники, ободряя их силою личного примера и внушением неограниченной веры в себя, — и чтобы одергивать их в моменты удачи, когда так легко и так опасно превратиться — выражаясь словами Ленина — в "зазнавшуюся партию", способную почить на лаврах и проглядеть будущие опасности2…

Его ум был покладист, и эластичен, и изворотлив. Он послушно становился на запятки воли. Воля же Ленина, поистине, была из ряду вон выходящею психоэнергетическою величиною. Я думаю, что в лице Ленина сошел в могилу самый крупный характер из выдвинутых русскою революцией3…

Что же касается настоящей внутренней доброты, то ее Ленин вероятно считал одной из ненужных и мешающих людских слабостей. По крайней мере когда он хотел возможно презрительнее третировать кого–нибудь из своих противников–социалистов, то к его имени он прибавлял эпитет "добренький"… Этим было все сказано: значит — мягкотелость, размазня, слякоть4…

Ленин, действительно, по своему любил тех, кого ценил, как слуг "дела"; он легко им прощал их ошибки, даже их измены, хотя порой задавал им хорошие головомойки, чтобы их возвратить "на путь истинный": злопамятства, злобности в нем не было; но зато враги его дела для него были не живыми людьми, а подлежащими уничтожению абстрактными величинами; он ими не интересовался; они были для него лишь математическими точками приложения силы его ударов, мишенью для постоянного, беспощадного обстрела. За простую идейную оппозицию партии в критический для нее момент, он способен был, не моргнув глазом, обречь на разстрел десятки и сотни людей; а сам он любил беззаботно хохотать с детьми, любовно возиться с щенками и котятами5…

Его теория диктатуры пролетариата была, таким образом, целой системой диктаториальных кругов — подобных кругам Дантова ада — и в целом являлась универсальной теорией диктаториального, опекунского социализма. А, значит, — полной противоположностью настоящего социализма — социализма, как системы хозяйственной демократии. Эта излюбленная, интимнейшая, — единственная собственно ленинская — идея была — соntгаdіctіо іn аdjecto106. И это внутреннее противоречие не могло не явиться в конце концов источником внутреннего разложения и распада созданной им партии6»107.

Речь Ленина, всегда завораживающая своей энергией, простая и понятная любому человеку, разбавлялась такими народными словами, как проститутка, прислужник, иудушка, ренегат, прихвостень, трутень, царская шайка, оппортунист, подлец, предатель. По воспоминаниям А.Н. Потресова, знавшего Ленина с 1894 г. и впоследствии идейно разошедшегося с ним, прошедшего заключение в сталинских лагерях, написал о нем так: «Никто, как он, не умел так заражать своим планами, так импонировать своей волей, так покорять своей личности… Ни Плеханов, ни Мартов, ни кто–либо другой не обладали секретом излучавшегося Лениным прямо гипнотического воздействия на людей, я бы сказал господства над ними. Только за Лениным беспрекословно шли как за единственным бесспорным вождем, ибо только Ленин представлял собой, в особенности в России, редкостное явление человека железной воли, неукротимой энергии, сливаюшей фанатическую веру в движение, в дело, с неменьшей верой в себя. Эта своего рода волевая избранность Ленина производила когда–то и на меня впечатление»108.

Французский посол в России М. Палеолог продолжает свою запись в дневнике, сделанную 21 апреля 1917 г.: Ленин — «утопист и фанатик, пророк и метафизик, чуждый представлению о невозможном и абсурдном, недоступный никакому чувству справедливости и жалости, жестокий и коварный, безумно гордый. Ленин отдает на службу своим мессианистическим мечтам смелую и холодную волю, неумолимую логику, необыкновенную силу убеждения и уменье повелевать. / Судя по тому, что мне сообщают из его первых речей, он требует революционной диктатуры рабочих и крестьянских масс; он проповедует, что у пролетариата нет отечества, и от всей души желает поражения русской армии. Когда его химерам противопоставляют какое–нибудь возражение, взятое из действительности, у него на это есть великолепный ответ: "Тем хуже для действительности"… Субъект тем более опасен, что говорят, будто он целомудрен, умерен, аскет»109.

Ленин — это нахрапистая энергия невежественного мужика, облаченная в лоск университетской образованности. Он — порождение сознания глубинки, русской старины, этакий юродивый гуманист, Распутин в усовершенствованном виде, изрекающий истину бытия о величайшей справедливости всеобщего миропорядка. Его одновременно отвергают за наклонности впадения в шизофреническое сумасшествие, но в то же время маниакально почитают, следуя за ним в слепой надежде обрести мир всеобщей справедливости, очиститься от грехов–предрассудков, довлеющего мира несправедливости. В нём клокочет бунт против Бога, свойственный духу русской церкви, слышится эхо глубинного родства с северным богом, шепот тайных откровений о непогрешимости справедливости в её абсолютной чистоте и состоянии безграничного самосовершенствования.

Русский философ Н.В. Устрялов так описывает Ленина и российскую историю этого периода: «Мы переживаем теперь какое–то магическое оживотворение всей истории русской политической жизни на фоне глубокой болезни нашего государственного организма. И пусть образы этой мысли в их нынешней лихорадочной интерпретации нередко похожи на бред, — все же это бред великого народа… Нет, ни нам, ни "народу" невместно снимать с себя прямую ответственность за нынешний кризис — ни за темный, ни за светлый его лики. Он — наш, он — подлинно русский, он весь в нашей психологии, в нашем прошлом, − и ничего подобного не может быть и не будет на Западе… И если даже окажется математически доказанным, как это ныне не совсем удачно доказывается подчас, что девяносто процентов русских революционеров — инородцы, главным образом евреи, то это отнюдь не опровергает чисто русского характера явления. Если к нему и приклеиваются "чужие" руки, — душа у него, "нутро" его, худо ли, хорошо ли, все же исконно русское, — интеллигентское, преломленное сквозь психику народа»110.

Полнее и образнее охарактеризовал Ленина русский мыслитель Н.А. Бердяев: «Ленин был типически русский человек. В его характерном, выразительном лице было что–то русско–монгольское. В характере Ленина были типические русские черты и не специально интеллигенции, а русского народа: простота, цельность, грубоватость, нелюбовь к прикрасам и к риторике, практичность мысли, склонность к нигилистическому цинизму на моральной основе. По некоторым чертам своим он напоминает тот же русский тип, который нашел себе гениальное выражение в Л. Толстом, хотя он не обладал сложностью внутренней жизни Толстого… В нем черты русского интеллигента–сектанта сочетались с чертами русских людей, собиравших и строивших русское государство. Он соединял в себе черты Чернышевского, Нечаева, Ткачева, Желябова с чертами великих князей московских, Петра Великого и русских государственных деятелей деспотического типа… Он соединял в себе предельный максимализм революционной идеи, тоталитарного революционного миросозерцания с гибкостью и оппортунизмом в средствах борьбы, в практической политике1… В философии, в искусстве, в духовной культуре Ленин был очень отсталый и элементарный человек, у него были вкусы и симпатии людей 60–х и 70–х годов прошлого века. Он соединял социальную революционность с духовной реакционностью2»111.

Ленин хорошо ловил всё то настроение общества, которое витало в воздухе, сиюминутно поворачивая свою политику. Это подтверждают слова А. Рыкова перед С. Либерманом, специалистом лесного хозяйства: «Вот я сижу у руля социалистического строительства, в ВСНХ. Мне Ильич верит — и как все же трудно с ним! Никак нельзя на него положиться на 100%. Придешь, обсудишь, договоришься, и он тебе скажет: "Выступи, и я тебя поддержу". А как только он почувствует, что настроение большинства против этого предложения, он тут же тебя предаст… Владимир Ильич все предаст, от всего откажется, но все это во имя революции и социализма, оставаясь верным лишь основной идее — социализму, коммунизму»112.

Своё видение наиболее правильного устройства государства Ленин базировал на марксистских выводах опыта Парижской коммуны. «Опыт Коммуны, как бы он ни был мал, — отмечает Ленин в работе «Государство и революция», написанной им в августе–сентябре 1917 г., — Маркс подвергает… самому внимательному анализу1…: "…Первым декретом Коммуны было уничтожение постоянного войска и замена его вооруженным народом2…» К. Маркс считал, что «Коммуна должна быть не парламентарной, а работающей корпорацией, в одно и то же время и законодательствующей и исполняющей законы3»113. Попросту говоря, это что–то вроде маленького «общества ограниченной ответственности», где каждый работник является его членом–учредителем. «Разбить сразу старую чиновничью машину, — пишет Ленин, — и тотчас же начать строить новую, позволяющую постепенно сводить на нет всякое чиновничество, это не утопия, это — опыт1… Специфическое "начальствование" государственных чиновников можно и должно тот час же, с сегодня на завтра, начать заменять простыми функциями "надсмотрщиков и бухгалтеров", функциями, которые уже теперь вполне доступны уровню развития горожан вообще и вполне выполнимы за "заработную плату рабочего"2»114. Здесь Ленин предлагает минимизировать усложненность чиновничьей системы до уровня «надсмотрщиков и бухгалтеров», то есть работа и учет как главная идея коммуны. Но, зная характер людей (особенно русских) и оттого не доверяя даже идее централизованного распределения, Ленин из теории о строительстве системы новой отчётности выводит идею создания общества тотального контроля, где каждый член этого общества периодически принимает участие в надзоре за всеми ступенями чиновничества: «Все более упрощающиеся функции надсмотра и отчетности будут выполняться всеми по очереди, будут затем становиться привычкой и, наконец, отпадут, как особые функции особого слоя людей»115. То есть по ленинской идеи каждый член общества должен по очереди выполнять определенную работу, по принципу: сегодня — слесарь, завтра — механик, послезавтра — директор предприятия. Этот принцип схож с распространенным в России явлением монастырской жизни, где послушник выполняет любое указание своего духовного учителя (правда, игуменом послушник никогда не станет). Однако, все же сознавая, что принцип постоянной сменяемости кадров нереален для нормальной работы хотя бы даже одного предприятия, идея создания системы новой отчетности у Ленина переходит к позиции увеличения контроля над самим чиновничеством: «Самое главное, — пишет Ленин в брошюре "Удержат ли большевики государственную власть?", — внушить угнетенным и трудящимся доверие в свои силы, показать им на практике, что они могут и должны взяться сами за правильное, строжайше упорядоченное, организованное распределение хлеба, всякой пищи, молока, одежды, квартир и т. д. в интересах бедноты1… Пролетариат сделает так, когда победит: он посадит экономистов, инженеров, агрономов и пр. под контролем рабочих организаций за выработку "плана"… Мы заплатим за это экономистам, статистам, техникам хорошие деньги, но …но мы не дадим им кушать, если они не будут выполнять этой работы добросовестно и полно в интересах трудящихся2…»116 Теперь контролировать чиновничество должно все общество в лице народной милиции: «Советы депутатов есть тип государства, когда полиция невозможна. Здесь сам народ собой управляет… Армия и народ должны слиться — вот победа свободы! Все должны владеть оружием. Чтобы удержать свободу, необходимо поголовное вооружение народа, — вот в чем суть коммуны»117 — из речи на Петроградской конференции, 11–22 апреля 1917 г. «Демократия снизу, демократия без чиновников, без полиции, без постоянной армии. Несение общественной службы поголовно вооруженной, всенародно составленной милицией — вот залог такой свободы»118 — из статьи в газете «Правда» от 16 апреля 1917 г. «Рабочим нужно, чтобы не было оторванной от народа армии, чтобы рабочие, солдаты сливались в единую всенародную милицию1… Общественная служба через всенародную, действительно поголовную, мужскую и женскую, милицию2… Не удовлетворяйтесь буржуазной милицией ни в коем случае. Привлекайте женщин к несению общественной службы наравне с мужчинами… Учитесь демократии на практике, тотчас, сами, снизу3…»119 — из статьи «О пролетарской милиции» в газете «Правда» от 3 мая. «Во всех буржуазных республиках, даже наиболее демократических, полиция является главным орудием угнетения масс (как и постоянная армия)… Будучи отделена, от народа, образуя профессиональную касту, составляясь из людей, "натасканных" на насилие против беднейшего населения… полиция в каких угодно демократических республиках неизбежно остается, при господстве буржуазии, ее вернейшим орудием, оплотом, защитой… Всенародная милиция в замену полиции и постоянной армии — вот условие успешных муниципальных реформ в пользу трудящихся1… Как именно начать проводить всенародную милицию — дело практики… Дальнейший вопрос: …организовать сразу всеобщую обязательную службу всех взрослых мужчин и женщин в милицию, посвящающих этой службе одну или две недели в год и т. п. … Всенародная милиция, это значит воспитание и демократия действительно масс населения… Всенародная милиция, это значит надзор (за фабрикантами, за квартирами, за распределение продуктов и пр.) способен не остаться на бумаге. Всенародная милиция, это значит, что распределение хлеба пойдет без "хвостов", без всяких привилегий для богатых2»120 — из статьи «Позабыли главное» в газета «Правда», от 18 мая 1917. 17 мая Ленин выступил в газете «Правда» со статьей «Неминуемая катастрофа и безмерное обещание»: «Приступить к делу для спасения страны от неминуемой ужаснейшей катастрофы можно и должно немедленно1… Можно и должно в один день призвать весь народ приступить к делу, в один день издать указ, созывающий немедленно… Указ должен призвать весь народ к немедленному введению общей трудовой повинности через местные органы самоуправления, а для контроля и существования ее — вводить всенародную, поголовную милицию (сразу в деревнях, через рабочую милицию в городах и т. п.) Без всеобщей трудовой повинности не спасти страну от гибели. А без всенародной милиции нельзя осуществить всеобщей трудовой повинности2»121. Таким образом, по марксистско–ленинской теории общество должно существовать по принципу — работа и учет, следить же за всем должна постоянно сменяющаяся в кадрах и оттого беспристрастная в наведении порядка народная милиция, быстро вникающая во все тонкости управленческо–трудового бытия. «Учет и контроль — вот главное, что требуется для "налажения", для правильного функционирования первой фазы коммунистического общества. Все граждане превращаются здесь в служащих по найму у государства, каковым являются вооруженные рабочие. Все граждане становятся служащими и рабочими одного всенародного, государственного "синдиката". Все дело в том, чтобы они работали поровну, правильно соблюдая меру работы, и получали поровну. Учет этого, контроль за этим упрощен капитализмом до чрезвычайности, до необыкновенно простых, всякому грамотному человеку доступных операций наблюдения и записи, знания четырех действий арифметики и выдачи соответственных расписок»122. В антикапиталистическом обществе оплата за выполняемую работу должна выражаться в любом эквиваленте, лишь бы только не в деньгах. Ленину пришла простая мысль (взятая у Маркса) человеческую деятельность выражать в трудоднях. «Каждый член общества, выполняя известную долю общественно–необходимой работы, получает удостоверение от общества, что он такое–то количество работы отработал. По этому удостоверению он получает из общественных складов предметов потребления соответственное количество продуктов»123.

Концепция Ленина о использовании в российских условиях опыта марксистской Парижской коммуны зеркально повторяет суть православного монастырского уклада, где центральным занятием является труд для достижения материального достатка (пусть даже ради высших целей, но с обязательным условием — отсутствием оплаты), что противопоставлено главному посланию Христа — идти и свидетельствовать о Нем. Таким образом, действия большевиков станут практическим воплощением того, чем Русская церковь занималась исторически. Страна превратится в обособленную обитель по аналогии с Парижской коммуной: население сначала будут привлекать, затем принуждать к труду и подвергать заключению (соединяя это с идеологической обработкой общества и практическими потребностями). Компенсация за работу будет предельно низкой, к чему всегда тяготели монахи православные и все служители церкви в России, которые в прошлом фактически инициировали крепостную систему, приведенную в стране до состояния рабства.

После Апрельской конференции, покинув состав РСДРП, большевики формируются как самостоятельная политическая сила, становясь замкнутой структурой с единым лидером. Партийцы, воспринимавшие в Ленине мощную, магнетическую энергию, последовали за ним, и к середине апреля партия, занимая крайне левую позицию на широком и разнородном политическом поле, начала постепенно притягивать к себе их участников. Рост партии происходил также за счет тех, кто видел «спасение для России» в установлении диктатуры военного типа. К июню численность рядов партии достигла уже 240 тыс. человек; они получали массовую поддержку и быстро увеличивали политическое влияние.

В начале мая, совершив путь аналогичный ленинскому, из эмиграции возвращается Л.Д. Троцкий (у малоимущего эмигранта Бронштейна, направлявшегося в Россию в апреле 1917 года, в Галифаксе канадскими властями были конфискованы 10 тыс. долларов США). Между ним и Ленином практически сразу установился союз. Ленин нуждался в Троцком как в талантливом организаторе, как в человеке, имевшем связи в высших финансовых кругах Великобритании и США. В социал–демократическом движении Л.Д. Троцкий участвовал с 1896 года. С 1904 года он выступал за объединение большевистской и меньшевистской фракций. В ходе событий 1905–1907 годов он был фактическим руководителем Петербургского совета рабочих депутатов, редактором его газеты «Известия», а в 1908–1912 годах редактировал газету «Правда».

Базируясь на убеждении, что ведущая роль в революционном процессе принадлежит более развитым капиталистическим государствам, таким как Англия, США, Германия, в 1905 году Л.Д. Троцкий совместно с Парвусом разработали теорию так называемой перманентной (от латинского — остаюсь, продолжаюсь) революции. Согласно ей, революция, начавшись в одном месте и расширяясь, превратится в непрерывную последовательность революционных событий до достижения победы социализма в каждом уголке планеты (то есть, фактически, «воспроизвели» «вторую версию» Великой французской революции). Ленин же в период Первой мировой войны предложил вариант, что вследствие неравномерного экономического развития стран в начале XX столетия, условия, необходимые для перехода к социализму, формируются в них не одновременно, и поэтому социалистическая революция не сможет победить одновременно даже в нескольких государствах. Она осуществима лишь в отдельно взятой стране, где капитализм достиг среднего уровня развития. В условиях революционной ситуации станет возможным вооруженное восстание. Первое государство, победившее в построении социализма, станет базой для развития мировой пролетарской революции. Ленинское понимание перспектив мировой революции весьма близко к концепции Парвуса и Троцкого, а в некоторых аспектах почти совпадает. Это и обусловило их быстрое взаимное сближение. Но между ними существовали также различия, что в прошлом иногда вызывало резкие взаимные обвинения. Троцкий склонялся к более умеренным либеральным позициям. Он полагал, что Россия ещё не подготовлена к социалистической революции, поскольку в ней недостаточно развиты капиталистические отношения. Поэтому Троцкий, в некотором смысле, был наиболее радикальным среди экономистов. Так, ещё в 1904 году, последовав за своим учителем Парвусом, он изложил детальный план захвата власти пролетариатом в форме всеобщих стачек: «Оторвать рабочих от машин и станков, вывести за фабричные ворота на улицу, направить на соседний завод, провозгласить там прекращение работы, увлечь новые массы на улицу, и таким образом, от завода к заводу, от фабрики к фабрике, наростая и снося полицейские препятствия, увлекая прохожий речами и призывами, поглощая встречныя группы, заполняя улицы, завладевая пригодными помещениями для народных собраний, укрепляясь в этих помещениях, пользуясь ими для безпрерывных революционных митингов с постоянно обновляющейся аудиторией, внося порядок в передвижения масс, подымая их настроение, разъясняя им цель и смысл происходящаго, — в конце концов, превратить, таким образом, город в революционный лагерь…»124 Главным недостатком в революционной концепции Троцкого для Ленина была её либеральная направленность. Однако, став членом большевистской партии, и сразу вторым лицом после Ленина, Троцкий быстро адаптировался и старался избавиться от всех своих прежних буржуазных представлений.

Недоразвитость капиталистических отношений в России видел также Ленин, но он не уделял этому значительного внимания. После пребывания за границей Ленин radically изменил позицию, которой ранее тоже придерживался. Именно в силу своей отсталости Россия, где простой труд оценивается очень низко, где недовольство во всех сферах человеческой жизни проявляется мощно, именно здесь может осуществиться революционная трансформация. В отличие от Троцкого, предполагавшего революцию в форме всеобщей стачки, Ленин был настроен более решительно. Само настроение масс в масштабах всего государства его не очень интересовало, а успех дела основывал на точно организованном вооруженном перевороте. Однако этот переворот обязательно должен трактоваться как пролетарская революция, как результат возмущения масс пролетариата, как показатель их осознанного и целенаправленного выбора пути.