Проза жизни или формула счастливого бытия

— «Сильвер», потому что… — скосил на меня вопросительный взгляд Пепка.

— Я знаю, кто такой «Сильвер» — одноногий пират из романа Стивенсона «Остров сокровищ».

— Я знал, что мой внук — начитанный и умница, — гордо произнёс дед, выпячивая грудь с такой торжественностью, будто только что получил орден за особые заслуги перед отечеством.

— Извини, Артём, с твоего позволения продолжу — все на работу, а он на лавочке, костыль к забору прислонит, сидит, бражку пьёт, на солнышке греется. И ведь не просто греется, а с достоинством, с осознанием собственной значимости. Кто мимо идёт, он им гордо: «Имею право, инвалид». — Пепка хмыкнул. — А уж как он о травматологе том отзывался… Слушай, Артём, ты только представь: «Редкой души человек, — говорил, — побольше бы таких в больнице. Я бы с ним даже в разведку!» — Вот так и вышло: был Валерка — стал Сильвер.

Тогда больше травматолога только нарколог пил, — добавил дед, отодвигая пустую тарелку.

— Ну, с ним-то понятно, он должен знать болезнь изнутри, — вставил я, наполняя опустевшие стопки. — А дальше-то что с «Сильвером» стало?

— Уехал в город, к сестре на шею сел, так и не слезает. — ответил Пепка.

— Ну, за врачей, — предложил дед.

Мы выпили.

— Мне бы вашего друга на три ночи в полнолуние, он бы потом джигу танцевал! «Он темный, ему проще помочь», — произнес Шаман, закусывая.

— Ему и инвалидом хорошо, — возразил Пётр, допивая остатки ухи через край тарелки.

— У меня в Москве сосед был, Геной «Многолетником» за глаза звали, — Шаман усмехнулся, вспоминая. — Пятьдесят пять лет мужику, а энергии — как у юнца, будто время над ним не властно. Здоровьем своим трясся аки Кащей над златом: диеты, йога, бег по утрам — ЗОЖ в квадрате. Чуть кольнет где — бегом в поликлинику, врачей до смерти запугал. Семьей не обзавелся, детей не нажил, все стресса боялся, жил для себя, любовался собой, как Нарцисс на свое отражение. Мечтал до ста лет дотянуть, да еще и книгу о своем бессмертии написать.

— Темный сразу понятно, из ваших, — вставил Петр.

— Слишком черен, сплошной мрак в душе. Это и для меня перебор. — не согласился Эдуард.

— Как к одиннадцати туз, — пьяным голосом промурлыкал Пепка.

— Соседка, вечно уставшая от пьяных выходок мужа, ставила Геннадия в пример: «Вот, мол, золото, а не мужик! Не пьет, не курит – мечта!». Да только мечта эта обернулась кошмаром. Однажды подкараулил ревнивый муж Генку на лестничной площадке, опьянённый не только вином, но и злобой. Замахнулся было, да не успел. Генка, перепуганный до смерти, шарахнулся в сторону, оступился… и полетел в бездну лестничного пролёта. Компрессионный перелом, страшный ушиб спинного мозга – приговор. Три года Генка прикован к постели, парализован. Живёт, а вернее, существует, в заточении собственного тела. Сердце, проклятое, бьётся ровно и сильно, жизнь теплится, будто издеваясь. Лежит горемыка, мечтает о смерти, как о спасении, вот она – злая ирония судьбы.

Мы выпили молча, погрузившись в свои мысли. Повисшую тишину разорвала курица, с громким кудахтаньем и хлопотам крыльев взлетев на стол и опрокинув миски с недоеденной ухой.

— Тфу, дура напугала, — выругался дед.

Небольшая перепалка деда с чернушкой окончательно выдернула меня из небытия и развеяла дурные мысли из моей головы, как ветер дым от костра.

«— Пора, а то мне еще до города два часа пилить», — сказал я.

Мы попрощались, выпили на посошок и тронулись в обратный путь. За руль сел дед, ругая изрядно захмелевшего Пепку: «Мерин ты двухстопочный, с литра на четверых так окосел».

Такси показалось вдали на краю села. «— Будем прощаться», — говорю я, крепко пожимая руку Деда Дениса. Мы смотрели друг другу в пьяные глаза, в которых читалась и радость встречи, и боль расставания, и надежда, что все у нас еще впереди.

Неожиданно Пепка крепко обнял меня со словами, произнесенными дрожащим пьяненьким голосом: «Не бросай Нас Артем, приезжай, будем ждать тебя каждый день». Я обнял его в ответ. Через его плечо я смотрел на деда и улыбался, а он улыбался в ответ.

А в голове навязчиво напевал крошка-енот:

«От улыбки хмурый день светлей,

От улыбки в небе радуга проснется.

Поделись улыбкою своей,

И она к тебе не раз еще вернется».

Глава № 3. Дом, дом… милый дом.

Родион проспал с завтрака субботы до обеда воскресного дня. Похмельный сон был неспокойным и прерывистым. С трудом поднявшись, он размял задеревеневшее тело, окатил себя контрастным душем, сбрил щетину, пригладил растрепанные волосы, облачился в чистое, поставив чайник, и почти ощутил себя вернувшимся к жизни.

В этот момент в замке щелкнул ключ, и на пороге возникла Наталья Борисовна, мать Родиона. Ее взгляд скользнул по захламленной квартире, унаследованной Родионом от бабушки, и, водрузив на стол неподъемные пакеты, она изрекла: «Ну и свинарник!»

— Иисус тоже родился в хлеву, — произнес Родя, стараясь придать своему голосу оттенок смирения и вид святого праведника.

— Только я не дева Мария, и не через непорочное зачатие тебя родила, а от конкретного мудака, — резко ответила Наталья Борисовна.

— Получается, я не виноват. Все мои пороки — не более чем печальный итог наследственных факторов и, быть может, каких-нибудь генетических казусов, — с напускной учёностью изрёк Родя, явно гордясь тем, что сумел ввернуть в разговор пару мудрых слов из области генетики и психологии. — Эх, мама, мама… Надо было тебе, право слово, поосмотрительнее выбирать спутника жизни. Подумать как следует, взвесить все «за» и «против», а не бросаться в омут неустойчивых социальных связей с головой.

Наталья Борисовна молчала. Взгляд её скользил по сыну, словно по диковинному, но до крайности неудобному биологическому феномену. В этом взгляде читалось всё: и смиренное принятие непостижимых загадок мироздания, и горькая уверенность, что иные эволюционные эксперименты лучше бы и вовсе не начинать — пусть остаются незавершёнными, дабы не плодить лишних недоразумений.

— Лучше бы тебя цыгане в детстве украли, ей-богу, — тяжело, с тоской вздохнула Наталья Борисовна, пытаясь скрыть раздражение. — Отревела бы своё, мысленно попрощалась — и жила бы дальше спокойно. А теперь… Теперь до самой смерти ты меня мучить будешь.

— Да, цыгане — это хорошо, — с энтузиазмом подхватил Родя, мгновенно переключившись на новую тему. — У них большая часть мужского населения не вовлечена в трудовую деятельность. Только танцуют и песни поют у костра… Мечта, а не жизнь! — Он мечтательно закатил глаза, явно воображая себя в роли свободного кочевника.

«— Иди на улицу подыши, балабол», — примирительно сказала Наталья Борисовна, осознавая, что ее аргументация в данном диспуте не находит должного отклика. — Я убираться буду.

У подъезда на лавочке сидел Вадим, сожитель Нинки. Взгляд его был прикован к тлеющей сигарете, зажатой меж пальцев, будто он пытался вычитать в призрачном танце дыма ответы на мучившие его вопросы. Поздоровавшись, Родион плюхнулся рядом, заметив у лавочки большую клетчатую сумку с пожитками.