Проза жизни или формула счастливого бытия

Глава №2. Дед и другие немногочисленные жители села.

Денис Андреевич возвышался на резном крыльце старинного купеческого дома, словно капитан на мостике корабля. Кирпичный полуподвал, увенчанная мезонином крыша и опоясанный огромной стеклянной верандой крепкий дом, смотрел на речку, что серебряной змейкой вилась вдоль села и исчезала в изумрудной чаще леса. Новая обшивка стен, выкрашенная в нежный оттенок теплого серого, гармонировала с брусничной сталью крыши, а резные наличники на окнах, казалось, дышали стариной и мастерством. Этот дом, словно дерзкий, солнечный мазок на холсте старой деревни, искрился свежестью среди потемневших от времени избушек.

— Утро доброе, Денис Андреевич, — произнес я, зачарованный увиденным. — Да это же не дом, а живая история! Памятник культурного наследия, не меньше! Да что там — энциклопедия русской души, запечатлённая в брёвнах и наличниках!

— Здравствуй, Артём, спасибо, что приехал, — отозвался он с кривой усмешкой. — Про памятник — это ты брось. Упаси боже. Тут тогда без официального разрешения и гвоздя в стену не вобьешь. Да и то сперва три комиссии пройдут, потом протокол составят, потом ещё подумают годика два... Если повезёт, бумажку с разрешением выдадут лет через пять.

— Хотелось бы увидеть это великолепие изнутри.

— Ну, тогда проходи на веранду, я там стол накрыл. Позавтракаешь с дороги, да и по чуть-чуть выпьем, чтоб разговор ладился.

– Семь утра – рановато для спиртного.

– Питие должно быть в лучах солнца, дабы помыслы оставались светлы и чисты, а дух преисполнялся благодати и добродушия. Ибо, как гласит народная мудрость: «Вино и солнце – день чудесный». А вечерние возлияния – прямой путь к непотребствам, бытовым дрязгам и поножовщине. Статистика – вещь неумолимая, – заключил он, словно подводя итог научной диссертации. – Да и разговор у нас долгий предстоит, одним днем не управимся.

Стол для завтрака был слишком богато накрыт, я выставил из сумки две бутылки французской водки.

— Хороша, — причмокнул губами дед, — но цена, брат, несусветная. За воду со спиртом, что дубовой бочки не нюхала, дерут как за десятилетний коньяк.

— Сам бы ни в жизнь не купил — презент, — отозвался я. — Вот и пригодился. Сам-то я больше по коньячку, но он хорош в кругу закадычных друзей, под душевный разговор. А для сближения с людьми малознакомыми, пусть даже и родственниками, водочка — самое то. Сближает, знаете ли…

– Резонно, – согласился дед. – Только разливай понемногу, дай организму время настроиться на волну откровений.

— Ну, за знакомство, и давай на «ты», — произнес он тоном, не терпящим возражений, и опрокинул рюмку залпом.

Закусили, помолчали, давая алкоголю шанс проложить первые мостки к взаимопониманию.

— Я, Артём, не стану оправдываться и тонуть в извинениях. Время было сумасшедшее: Союз рухнул, занавес взвился, мир распахнулся, а тут пелёнки, быт… Не выдержал, оказался слаб духом. Заманили меня заокеанские дали. И понесло Дениса по свету. Что сделано, то сделано, назад не вернуть. Когда прилетал мать хоронить, встретился с сыном, твоим отцом, но не сложилось, не простил он меня.

— Цветы на могилу родителей в годовщину ты приносишь? — спросил я, жадно ища ответ на терзавший меня вопрос.

— Да, живого потерял, а после смерти обрёл… Вот такой парадокс, — тихо ответил он.

— Я тоже два дня готовился к обвинительной речи о трудном детстве без мужской руки. Но всё это нужно оставить в прошлом. Сегодняшний день — нулевая точка отсчета наших взаимоотношений… Начнем отсюда, а там — как пойдет, — заключил я, стараясь придать голосу уверенность.

— Согласен. Кредит доверия я исчерпал, больше не подведу, — кивнул дед, в его глазах промелькнула тень раскаяния.

— Твой товар почти весь реализовал, твою долю могу наличными, могу переводом.

— Я же говорил, мне не надо. Мне моих сбережений с излишком, много ли старику нужно… Думаю, еще и правнуку останется, — возразил дед, отмахиваясь рукой.

Рюмочка за рюмочкой, и беседа потекла рекой, искрясь дедовым юмором и приправленная колоритными заграничными байками. Незаметно завтрак перерос в обед, а истории всё лились и лились.

Внезапный стук в дверь, и, не дождавшись ответа, в комнату протиснулся мужчина лет шестидесяти. Лысина его поблескивала в лучах солнца, а редкие волосы были тщательно зачесаны назад. На носу криво восседали очки в старомодной оправе с толстенными линзами, непомерно увеличивающими глаза, делая их похожими на огромные блюдца из японских аниме. Под мышкой он держал видавшую виды деревянную шахматную коробку, а за пояс заткнул потрёпанную синюю тетрадь.

— День добрый, Денис Андреевич, смотрю, у вас гости, — проскрипел незнакомец.

— А… Пепка. Здравствуй… Проходи, ко мне внук приехал, Артёмом зовут. Ты вовремя, на вторую бутылку всегда третьего не хватает… чтоб разговор разогнать, — приветствовал гостя дед. — Знакомьтесь, это мой сосед, Пётр Мамченко, поэт и тракторист. Хотя нет, наоборот: тракторист и поэт. Потому что тракторист из него хоть какой-то, а поэт… никакой.

Кивнув в знак приветствия, я пожал загрубевшую крепкую руку тракториста, в котором поэта разглядеть было невозможно.

— Садись за стол, а шахматы на комод водрузи, не до них сегодня, — пригласил дед, разливая водку по рюмкам. Выпили за знакомство. Молча закусили.

— Стихи пишете? — спросил я, обращаясь к Петру, заполняя неловкую паузу.

— Ещё при советской власти начал, да не печатали нигде. Считал себя диссидентом. Власть сменилась, цензура ушла, а всё равно не издают, — вместо Пепки ответил дед, сочувственно качая головой.

— Стихи сейчас не в моде, романы со страстями подавай, — скорбно добавил Пётр, махнув рукой.

— Ну давай прочти нам что-нибудь, только не длинное, повесели нас с внуком, — попросил дед, лукаво подмигнув мне

. Он достал синюю тетрадь из-за пояса, открыл нужную страницу, прокашлялся и выдержал небольшую театральную паузу, чтобы настроить себя эмоционально. Затем, сильным и громким голосом, он начал декламировать:

"Здравствуй друг мой МТЗ-80, конь железный,

Как распашем полюшко,

Да засеем хлебушком.

Эх жалко только одуванчики..."

— Да это ж танка! — говорю я, пытаясь сохранить серьёзность. Но улыбка, упрямая зараза, всё равно пробивается.

— МТЗ80 — трактор, а Т34 — танк, — терпеливо, как ребёнку, объясняет Пепка. —Вы, молодёжь, совсем разницы не чуете! В вашем возрасте я уже по отпечаткам шин мог определить, что за машина, — да не просто марку, а год выпуска, завод и даже фамилию мастера, который её собирал!

– Танка – это пятистишие японское, поэзия, – уточняю я, стараясь придать голосу серьезность.

– А-А-А... Ах, вот почему на Руси меня не поняли и отвергли! — вздыхает он, хлопая себя руками по ляжкам. — Скажи, Артём, у тебя есть знакомые трактористы из страны восходящего солнца?! Ну, там, из тех, кто на рисовых полях пашет и при этом знает толк в поэзии? Вы же в своих интернетах все как родные — дружите, переписываетесь, виртуально саке пьёте. А я бы им эти строки посвятил! Чтобы хоть кто-то оценил — пусть даже японец в комбинезоне и резиновых сапогах!

– К сожалению, нет, вы первый тракторист в моей жизни, – отвечаю я.

Дед взял тетрадь открыл посередине и зачитал:

поэма "стена и маляр"

Стена сказала маляру,

Помажь меня и подшпаклюй,

Я огражу тебя от бед,

На много-много-много лет.

Мы с Ним прыснули звонким искренним смехом, удержать его внутри было просто невозможно.

— Да ну вас... Это заказ был на день строителя. — обиженно пробубнил Пётр. — Хватит скалиться, наливайте уже.

— Отчего же у вас в селе такая тишь? Ни людей не видать, ни псов не слыхать, — вопросил я у стариков, разливая «сорокоградусную» по стопкам.

— Так ведь нас, коренных, всего двое и осталось, — с грустью отозвался дед. — Третий был Валентин, да год назад на рыбалке утоп...

– Не иначе как Вальку-рыбака водяной к себе прибрал… Точно говорю, – перебил его Пепка. – Ссора у них вышла. Обидел он водяного, хоть и не со зла, а по нечаянности. Валек сам мне сказывал, пока жив был. Дело было в августе позапрошлого года. Поплыл он, значит, на рыбалку, на дальнюю заводь, с похмелья. Потому и пивка с собой две полторашки прихватил.

– Короче говоря, пьяный был, – подытожил дед.

– Да что для Валька те полторашки? Так, горло промочить, – возразил Петр. – Якорь бросил аккурат посреди заводи, удочку закинул, сидит, пивко попивает, туманом закусывает, – заглотив кусок колбасы, Пепка громко причмокнул от удовольствия губами и продолжил: – Туманы наши утренние, скажу тебе, Артем, целебные, с похмелья – самое то! Ну, с пива Вальку по нужде сильно и приспичило. К берегу плыть лень, заводь-то большая. Ну, встал он да прямо с лодки в воду и зажурчал. Зажмурился от удовольствия. Тишина, покой… Только на берегу, за туманом, птицы тихонько щебечут. И вдруг – стук снизу в дно лодки…

БАМ! БАМ! БАМ! – громко постучал по столу кулаком Пепка, окинув собеседников тревожным взглядом из-под запотевших от волнения стекол очков.

– Опускает медленно Валентин голову, а из-под воды рожа страхолюдная, – выдержав театральную паузу, взволнованным голосом продолжил Петр, – вся в пиявках, глаза как у жабы, вместо волос водоросли, а струя Валькина точно в центр бьет меж глаз… Как с якоря снялся, как дома очутился, не помнит. Три дня ни капли в рот... И к реке ни ногой.

Дед захохотал, приглаживая серебристую шевелюру. – Да... С бодуна свою собственную харю в отражении не признал! Улыбнуться надо было своему отражению! «От улыбки станет всем светлей», как в мультике про Крошку Енота поется. Ты, Артём, поди, на других мультфильмах вырос, – обернулся он ко мне.

– Да я, можно сказать, пропитан духом советской мультипликации! От Чебурашки до Серой Шейки – всё отсмотрено, вдоль и поперёк. Бабушка у меня была старой школы, не признавала ничего, кроме нашего, родного, – возразил я, с лёгкой усмешкой. – Дисней для меня – так, факультатив по выходным.

– Эх, если б всё так просто, – Пепка понизил голос, придав ему таинственности. – После того случая отвернулось рыбацкое счастье от Валька. Жор дикий, а у него – ни поклёвки. Сеть поставит – одни коряги. То лодка течь даст, то весло сломается. Он и подношение Водяному сделал – пол-литра беленькой в заводь вылил. А для Валентина водку мимо рта пролить – всё равно что палец себе отрезать. И прощения в полнолуние у реки вымаливал – ничего не помогло. Не ловится рыба, хоть топись… Запил он тогда жутко. Полгода к реке не подходил, а по весне поутру в чистое оделся, сел в лодку и уплыл... Так и сгинул, только лодку ниже по течению нашли, - трагично закончил свой рассказ Пепка, - наливай, Артем, выпьем, не чокаясь... Помянем. А на майские дачники подъедут, закипит жизнь в селе потихоньку...

Солнце, догорев за кромкой леса, бросало на веранду последние багровые отблески. Пепка, свернувшись калачиком в кресле, мирно посапывал, обнимая себя за плечи. Мы с дедом, погруженные в жаркий спор об искусстве, держали в руках кружки с давно остывшим чаем.

— Передвижники, там всё понятно: тон, цвет, композиция, а что ваша абстракция? Это грязная палитра в раме на стене, — возбуждённо доказывал мне дед, размахивая вилкой в воздухе, словно водил кисточкой по незримому холсту.

— Передвижники прекрасны для своего времени, но с появлением цветной фотографии реалистичное изображение натуры утратило актуальность. Теперь «Рожь» Шишкина украшает этикетки водочных бутылок. Искусство должно развиваться вместе с прогрессом, иначе оно так и застынет в виде наскальных рисунков, — парировал я. — Импрессионисты не побоялись отойти от монументальной академической живописи. Мане, Дега, Сезанн, Ван Гог, наш Коровин — сколько гениальных шедевров, это был настоящий прорыв!

— Да, шаг, ну два, три, Пикассо, Дали… Но дальше — тупик. Малевич своим чёрным квадратом поставил жирную точку. Всё, дальше некуда экспериментировать, табу! — упрямо твердил дед.

— Не точку, а прорубил окно в новые измерения искусства, — не сдавался я. — Неужели среди современных художников никто не вызывает у тебя симпатии?

— Ну почему же, Бато Дугаржапов, к примеру, очень талантлив, — признался дед.

— Да, но в последних работах он упрощает формы, что свойственно наивному искусству, импрессионизм смешивается с абстракцией. Но работы всё равно прекрасны, притягивают взгляд, — добивал я деда.

— Он мастер, всем всё доказал… Может себе позволить и похулиганить, — не сдавался дед.

—Хорошо. На этом и закончим. Правда у каждого своя, а истина где-то посередине, — примирительно добавляю я.

— Ну и славно, а то расшумелись на ночь глядя. Чай давно остыл. Пора спать, комната в конце коридора, там уже постель застелена.

— Я планировал вечером домой.

— Дома тебя никто не ждёт, ложись, а завтра в гости поедем на местное капище, не пожалеешь, — зевая, не терпящим возражений голосом заявил дед.

— Я с вами, — не открывая глаз, пробубнил Пепка.

— Куда уж без тебя, — вставая из-за стола, сонно помахав всем ручкой промямлил Денис Андреевич. — Всё, отбой. Спать, спать, спать…

Утро выдалось не по-весеннему тёплым. С чашкой ароматного кофе я вышел на веранду. На дубовом резном столе лежала мятая бумажная салфетка со строфами, написанными карандашом неровным корявым почерком:

Я сахар в кружку положу,

Чаинки вихрем закружу.

Глотни отвар…

И разгадай вселенную мою.

— Ну точно японские корни, — подумал я, наблюдая за окном, как Пётр на реке прикручивает мотор к лодке.

— Ну что, готов? — Я вздрогнул, не услышав, как дед подошёл сзади.

— Куда мы? — вопросом на вопрос спросил я.

— В гости к московскому шаману.

— А разве такие бывают? — повернув голову к деду, удивился я.

— Коренной москвич, книжек по эзотерике начитался, квартиру бабкину продал, к нам приехал, место силы нашёл, землянку выкопал и живёт там с курицей. Три дома в селе купил для последователей, но пока никто не приехал, — ухмыльнулся дед.

— Да, иногда много читать вредно.

— Это точно, одевайся потеплей и выходи, — поторопил меня Андреевич.

— Готовы? — спросил Пётр и дёрнул стартер японского мотора. Ямаха весело заурчала.

— Умеют самураи не только стихи писать, — перекрикивая гул, показываю на лодочный мотор.

После села река петляла по густому лесу, ветки деревьев с молодой весенней зеленью склонялись к воде, иногда нежно, а то и хлестко поглаживали нас по головам. Небольшие островки, зарастающие молодым папоротником, рассекали русло на две части, постоянно заставляя Петра делать выбор: плыть налево или направо. Из прибрежных камышей с кряком взлетали вверх напуганные утки, недовольные внезапным появлением гостей. Встречный весенний ветер холодил голову, выгоняя остатки вчерашнего хмеля. «Как же здесь хорошо», — думал я.

Пётр заглушил мотор и на остаточной энергии ловко припарковал алюминиевую «казанку» к деревянным мосткам. Место и в правду было потрясающим, вокруг большой поляны тесно жался дремучий ельник, не смея переступить незримую черту, а в центре, широко раскинув ветви, высился огромный вековой дуб. В его тени стоял грубо сколоченный стол и две лавки, во главе стола в потрёпанном холщовом шезлонге вальяжно восседал с тёмным, прокопчённым от дыма костров лицом мужичок неопределённого возраста от 40 до 50 лет в бухарском национальном халате, местами испачканном птичьим помётом, и низко натянутой папахе, украшенной по периметру разно видовыми птичьими перьями. На спинке шезлонга сидела чёрная курица, периодически что-то выклевывая в густом меху его головного убора.

— С утра вас жду, не соврала Чернушка, — скосив глаза на курицу, улыбнулся шаман. — Садитесь за стол, уха уже на подходе.

— Уха с похмелья — то, что организму надо, — довольно облизнулся Пепка.

Дед представил нас друг другу:

— Это Артём, мой внук, а это Эдик.

— Просто Шаман, — перебил деда Эдуард. — Очень приятно, рад знакомству.

— Взаимно, — коротко бросил я.

Из большой корзины дед, словно фокусник из котелка, достал сначала скатерть, затем столовые походные приборы, тарелки из нержавеющей стали и такие же стопки, сыр, колбасу, хлеб и в финале, вместо кролика, литровую бутыль самогона. Настоянную по рецепту Петра с громким названием «Слеза Комбайнера».

— Первую надо обязательно выпить под холодные закуски, а дальше под горячее, — торопливо разливая самогон по стопкам, со знанием знатока заявил Пётр.

— Небольшой ритуал, — Эдик поводил чёрным пером над столом, что-то бормоча себе под нос. — Теперь можно.

Все дружно выпили и уставились на меня, застывшего с поднятой стопкой в воздухе.

Чем выше я поднимал стопку, тем дальше поднимался тошнотворный комок по пищеводу вверх к горлу, опуская руку вниз, откатывала и тошнота.

— Не могу, — выдавил я. — Желудок с рюмкой как сообщающиеся сосуды: опустеет один, опустошится и другой.

— Надо резко, на опережение, — посоветовал Пепка. — Вливай и не дыши, первая уляжется, а дальше легче пойдёт.

Зажмурившись, я буквально выплеснул содержимое в горло, следом отправил клюквенный морс, чтоб ополоснуть раздражённые вкусовые рецепторы.

«— Слишком много в тебе света, Артём, таким в нашем тёмном мире жить нелегко», — произнёс Шаман.

— Мы с Денисом Андреевичем тоже на светлой стороне, тоже за мораль и этику, — с укоризной посмотрев на Шамана, заявил Пепка тоном, не терпящим возражений.

— В тебе, Пётр, едва лучина тлеет, у Андреевича свечной огарок догорает, а у него, — перстом указав на меня, — канделябр аж на семь свечей.

Я, не моргнув глазом, позволил себе ироничную ремарку, да ещё и с лёгким поклоном:«Освещаю путь во мраке».

— Выгоришь ты быстро изнутри, если свет не погасишь, — продолжал Шаман.

— Почему как лучина? Я церковь сельскую помогаю восстанавливать, — не сдавался Пётр.

— Богов вы измыслили по образу и подобию своему, воздвигли им храмы земные, а Ему то не надобно. Купола золотом кроете, иконостасы пышные ставите — всё то от гордыни людской, тщеславия ради. Боги ваши в зеркалах обитают, а истинный Бог — что? — Шаман обвел нас по очереди пронзающим взглядом. Он — кристально чистый свет, незамутнённый, без примеси. А где свет, там и тень. Мы же — порождения тени, нам к свету нельзя, испепелит он нас, выжжет дотла.

— Чем во мраке непроглядном сидеть, лучше мотыльком на свет костра, — шутливым тоном возразил я, не отводя взгляда от пляшущих языков пламени костра.

— Вот и порхаете потом с тлеющими крылышками, вроде и светло вокруг вас, да недолго, пока крылья не догорят.

Я покачал головой, наигранно тяжело выдохнул и с грустью произнёс: — Напишут про меня некролог в газете… В разделе «Прощание»: «Скончался от переизбытка просветления». А друзья потом будут вспоминать: «Ну, он всегда был слишком ярким для этого мира…»

— Как у Маяковского: «Светить всегда, светить везде, до дней последних донца, светить — и никаких гвоздей! Вот лозунг мой и солнца!» — грянул в мою поддержку Пётр, ткнув себя кулаком в грудь, а затем пронзил небо указательным перстом, будто лично давал указания светилу.

— Сам не одобряю, но выбор ваш уважаю, — примирительно признал Эдик.

— А ну, освобождай центр стола, — зычно крикнул дед, снимая уху с костра. — Дошла, родимая.

Разложили по тарелкам пахучую, с репчатым луком и укропом.

— Выпивай да налетай, — скомандовал Пепка, разливая самогон.

Вторая зашла лучше, лишь слегка ударив в нос.

После нескольких ложек рыбного бульона в животе наступил мир и покой.

— А ты чего себе рыбы не положил? Одной воды с картошкой в тарелку наплескал, — обратился ко мне дед.

— Медицина у нас пока на должном уровне, не хочу рисковать. Был уже горький опыт, — я заглянул в бездну печальных воспоминаний и начал свой рассказ: — Поужинал я рыбкой, но неудачно. Кость застряла поперек горла. Час мучился, обглодал все хлебные корки, но ей хоть бы что. Пришлось вызывать скорую.

Через полчаса приехали двое молодых ребят — парень и девушка. Они сразу спросили: «Вы корку хлебную глотали? Это должно помочь».

— Разве стоило вам ехать? Могли бы и по телефону этой гениальной идеей поделиться. Я и коркой пробовал, и мякишем. В общем, хлеб в доме закончился, но кость как сидела, так и сидит. Даже воду пить больно. Нужно вынимать хирургически.

— Мы не умеем, — ответили они после паузы, смущенно опуская глаза и переминаясь с ноги на ногу, как школьники, пойманные за курением в туалете.

— Ну что же, — говорю я им. — Поехали тогда в больницу.

— Сегодня дежурного врача-отоларинголога нет на месте.

— А хирург? — спрашиваю я без особой надежды.

— Он скажет, что это не его дело, — равнодушно отвечает медработник, разглядывая внимательно то потолок, то свои ноги.

— Он же клятву давал… — возмущаюсь я, и в голосе моём зазвенела та самая укоризна, с которой пророк обличает грешников. — Или он, быть может, свято чтит трудовой кодекс? Более свято, нежели Гиппократову клятву?

Они усмехнулись, переглянулись и одновременно пожали плечами.

— Ладно, — с трудом выдохнула девушка, словно преодолевая внутреннее сопротивление. Было видно, что она сомневается: «А вдруг прилетит сверху?» — Собирайтесь, поедем в областную больницу, если местная не примет.

— Не стоит, — отмахнулся я. — Нечего беспокоить светил из-за какой-то рыбной кости. Полтора часа тряски в уазике туда-обратно… Нет уж, увольте. Давайте, попробуйте сами. У всех когда-то бывает этот "первый раз".

Спустя мучительные десять минут безуспешных раскопок в своих необъятных чемоданах они, с оттенком горького поражения в голосе, констатировали: пинцета нет.

«Подождите, сейчас принесу, только протрите спиртом», — предлагаю им вариант.

«Спирт есть, не переживайте», — успокоил меня парень.

Меня усадили на стул под люстру, хорошо, что не привязали. Девушка светила фонариком с телефона, а парень, с видом хирурга-самоучки, полез мне в рот с пинцетом, будто на минное поле.

— Ага, вот она! Вижу, вижу! — воскликнул он, и тут его рука предательски задрожала, а пинцет, кажется, принялся считать мои зубы.

— Стоп, братья по несчастью! — взмолился я, хватая его за руку. — Меняйтесь ролями. Теперь ты светишь, она орудует. А то мне после вашего «сеанса» прямая дорога к дорогостоящему стоматологу.

И надо же такому случиться, мой дом огласился ликованием, когда кость наконец извлекли на свет божий. Они, кажется, готовы были пуститься в пляс с этой злополучной костью в руках.

— Да уж, — с сочувствием протянул Шаман.

— Я понимаю, что молодым опыта набираться где-то надо, но лучше на других, — заключил я, делясь горьким плодом пережитого.

— За медицину, — провозгласил дед, поднимая стопку.

«Слушайте, братцы, — затянул Пепка, — даже плохой врач, бывает, во благо действует. Курьез, а? — начал повествование захмелевший Пепка, всё глубже погружаясь в хмельную пучину воспоминаний. — Вот вам история — из тех, что не выдумаешь, хоть тресни. Было это, когда наш колхоз уже корчился в предсмертных судорогах. Ну, знаешь, как бывает: техника — хлам, люди — тени, а надежда — как дырка от бублика. И вот, представь, движок с лебёдки — р-раз! — и срывается. Прямо на ногу Валерке, нашему механику. Такой вопль огласил окрестности, что стёкла в избах задрожали, а на дальнем пастбище бык цепь стальную порвал и в лес, ошалевший, умчался. Два дня всем миром искали, как сквозь землю провалился. Ну да ладно, отвлекся я. Повезли Валерона в районную больницу, в дорогу, чтоб не надрывался от боли, влили пол-литра доброго самогона. Привезли, значит, в состоянии «тёпленький и весёлый». А травматолог у нас был… особый. Грешен, любил приложиться. С утра — врач как врач, а к концу смены — в стельку. Один мычит невнятно, другой понять не может. Медсестра в крик: «Рентген нужен срочно!», а травматолог ей в ответ: «Да на кой ляд мне твой рентген, я и так вижу — ушиб, гипсуй к чертям и домой!». Так и сделали. А как сделали, так и срослось — криво-косо. Стал Валерон калекой. Десять месяцев по больничным койкам провалялся, а потом группу инвалидности получил. Травматолог, видать, совесть заела, посодействовал, как мог. Был Валерон, а стал «одноногий Сильвер».