Проза жизни или формула счастливого бытия

– С утра вас жду, не соврала Чернушка, – скосив глаза на курицу, улыбнулся шаман. – Садитесь за стол, уха уже на подходе.

– Уха с похмелья – то, что организму надо, – довольно облизнулся Пепка.

Дед представил нас друг другу:

– Это Артём, мой внук, а это Эдик.

– Просто Шаман, – перебил деда Эдуард. – Очень приятно, рад знакомству.

– Взаимно, – коротко бросил я.

Из большой корзины дед, словно фокусник из котелка, достал сначала скатерть, затем столовые походные приборы, тарелки из нержавеющей стали и такие же стопки, сыр, колбасу, хлеб и в финале, вместо кролика, литровую бутыль самогона. Настоянную по рецепту Петра с громким названием «Слеза Комбайнера».

– Первую надо обязательно выпить под холодные закуски, а дальше под горячее, – торопливо разливая самогон по стопкам, со знанием знатока заявил Пётр.

– Небольшой ритуал, – Эдик поводил чёрным пером над столом, что-то бормоча себе под нос. – Теперь можно.

Все дружно выпили и уставились на меня, застывшего с поднятой стопкой в воздухе.

Чем выше я поднимал стопку, тем дальше поднимался тошнотворный комок по пищеводу вверх к горлу, опуская руку вниз, откатывала и тошнота.

– Не могу, – выдавил я. – Желудок с рюмкой как сообщающиеся сосуды: опустеет один, опустошится и другой.

– Надо резко, на опережение, – посоветовал Пепка. – Вливай и не дыши, первая уляжется, а дальше легче пойдёт.

Зажмурившись, я буквально выплеснул содержимое в горло, следом отправил клюквенный морс, чтоб ополоснуть раздражённые вкусовые рецепторы.

«– Слишком много в тебе света, Артём, таким в нашем тёмном мире жить нелегко», – произнёс Шаман.

– Мы с Денисом Андреевичем тоже на светлой стороне, тоже за мораль и этику, – с укоризной посмотрев на Шамана, заявил Пепка тоном, не терпящим возражений.

– В тебе, Пётр, едва лучина тлеет, у Андреевича свечной огарок догорает, а у него, – перстом указав на меня, – канделябр аж на семь свечей.

Я, не моргнув глазом, позволил себе ироничную ремарку, да ещё и с лёгким поклоном:«Освещаю путь во мраке».

– Выгоришь ты быстро изнутри, если свет не погасишь, – продолжал Шаман.

– Почему как лучина? Я церковь сельскую помогаю восстанавливать, – не сдавался Пётр.

– Богов вы измыслили по образу и подобию своему, воздвигли им храмы земные, а Ему то не надобно. Купола золотом кроете, иконостасы пышные ставите – всё то от гордыни людской, тщеславия ради. Боги ваши в зеркалах обитают, а истинный Бог – что? – Шаман обвел нас по очереди пронзающим взглядом. Он – кристально чистый свет, незамутнённый, без примеси. А где свет, там и тень. Мы же – порождения тени, нам к свету нельзя, испепелит он нас, выжжет дотла.

– Чем во мраке непроглядном сидеть, лучше мотыльком на свет костра, – шутливым тоном возразил я, не отводя взгляда от пляшущих языков пламени костра.

– Вот и порхаете потом с тлеющими крылышками, вроде и светло вокруг вас, да недолго, пока крылья не догорят.

Я покачал головой, наигранно тяжело выдохнул и с грустью произнёс: – Напишут про меня некролог в газете… В разделе «Прощание»: «Скончался от переизбытка просветления». А друзья потом будут вспоминать: «Ну, он всегда был слишком ярким для этого мира…»

– Как у Маяковского: «Светить всегда, светить везде, до дней последних донца, светить – и никаких гвоздей! Вот лозунг мой и солнца!» – грянул в мою поддержку Пётр, ткнув себя кулаком в грудь, а затем пронзил небо указательным перстом, будто лично давал указания светилу.

– Сам не одобряю, но выбор ваш уважаю, – примирительно признал Эдик.

– А ну, освобождай центр стола, – зычно крикнул дед, снимая уху с костра. – Дошла, родимая.

Разложили по тарелкам пахучую, с репчатым луком и укропом.

– Выпивай да налетай, – скомандовал Пепка, разливая самогон.

Вторая зашла лучше, лишь слегка ударив в нос.

После нескольких ложек рыбного бульона в животе наступил мир и покой.

– А ты чего себе рыбы не положил? Одной воды с картошкой в тарелку наплескал, – обратился ко мне дед.

– Медицина у нас пока на должном уровне, не хочу рисковать. Был уже горький опыт, – я заглянул в бездну печальных воспоминаний и начал свой рассказ: – Поужинал я рыбкой, но неудачно. Кость застряла поперек горла. Час мучился, обглодал все хлебные корки, но ей хоть бы что. Пришлось вызывать скорую.

Через полчаса приехали двое молодых ребят – парень и девушка. Они сразу спросили: «Вы корку хлебную глотали? Это должно помочь».

– Разве стоило вам ехать? Могли бы и по телефону этой гениальной идеей поделиться. Я и коркой пробовал, и мякишем. В общем, хлеб в доме закончился, но кость как сидела, так и сидит. Даже воду пить больно. Нужно вынимать хирургически.

– Мы не умеем, – ответили они после паузы, смущенно опуская глаза и переминаясь с ноги на ногу, как школьники, пойманные за курением в туалете.

– Ну что же, – говорю я им. – Поехали тогда в больницу.

– Сегодня дежурного врача-отоларинголога нет на месте.

– А хирург? – спрашиваю я без особой надежды.

– Он скажет, что это не его дело, – равнодушно отвечает медработник, разглядывая внимательно то потолок, то свои ноги.

– Он же клятву давал… – возмущаюсь я, и в голосе моём зазвенела та самая укоризна, с которой пророк обличает грешников. – Или он, быть может, свято чтит трудовой кодекс? Более свято, нежели Гиппократову клятву?

Они усмехнулись, переглянулись и одновременно пожали плечами.

– Ладно, – с трудом выдохнула девушка, словно преодолевая внутреннее сопротивление. Было видно, что она сомневается: «А вдруг прилетит сверху?» – Собирайтесь, поедем в областную больницу, если местная не примет.

– Не стоит, – отмахнулся я. – Нечего беспокоить светил из-за какой-то рыбной кости. Полтора часа тряски в уазике туда-обратно… Нет уж, увольте. Давайте, попробуйте сами. У всех когда-то бывает этот "первый раз".

Спустя мучительные десять минут безуспешных раскопок в своих необъятных чемоданах они, с оттенком горького поражения в голосе, констатировали: пинцета нет.

«Подождите, сейчас принесу, только протрите спиртом», – предлагаю им вариант.

«Спирт есть, не переживайте», – успокоил меня парень.

Меня усадили на стул под люстру, хорошо, что не привязали. Девушка светила фонариком с телефона, а парень, с видом хирурга-самоучки, полез мне в рот с пинцетом, будто на минное поле.

– Ага, вот она! Вижу, вижу! – воскликнул он, и тут его рука предательски задрожала, а пинцет, кажется, принялся считать мои зубы.

– Стоп, братья по несчастью! – взмолился я, хватая его за руку. – Меняйтесь ролями. Теперь ты светишь, она орудует. А то мне после вашего «сеанса» прямая дорога к дорогостоящему стоматологу.

И надо же такому случиться, мой дом огласился ликованием, когда кость наконец извлекли на свет божий. Они, кажется, готовы были пуститься в пляс с этой злополучной костью в руках.

– Да уж, – с сочувствием протянул Шаман.

– Я понимаю, что молодым опыта набираться где-то надо, но лучше на других, – заключил я, делясь горьким плодом пережитого.

– За медицину, – провозгласил дед, поднимая стопку.

«Слушайте, братцы, – затянул Пепка, – даже плохой врач, бывает, во благо действует. Курьез, а? – начал повествование захмелевший Пепка, всё глубже погружаясь в хмельную пучину воспоминаний. – Вот вам история – из тех, что не выдумаешь, хоть тресни. Было это, когда наш колхоз уже корчился в предсмертных судорогах. Ну, знаешь, как бывает: техника – хлам, люди – тени, а надежда – как дырка от бублика. И вот, представь, движок с лебёдки – р-раз! – и срывается. Прямо на ногу Валерке, нашему механику. Такой вопль огласил окрестности, что стёкла в избах задрожали, а на дальнем пастбище бык цепь стальную порвал и в лес, ошалевший, умчался. Два дня всем миром искали, как сквозь землю провалился. Ну да ладно, отвлекся я. Повезли Валерона в районную больницу, в дорогу, чтоб не надрывался от боли, влили пол-литра доброго самогона. Привезли, значит, в состоянии «тёпленький и весёлый». А травматолог у нас был… особый. Грешен, любил приложиться. С утра – врач как врач, а к концу смены – в стельку. Один мычит невнятно, другой понять не может. Медсестра в крик: «Рентген нужен срочно!», а травматолог ей в ответ: «Да на кой ляд мне твой рентген, я и так вижу – ушиб, гипсуй к чертям и домой!». Так и сделали. А как сделали, так и срослось – криво-косо. Стал Валерон калекой. Десять месяцев по больничным койкам провалялся, а потом группу инвалидности получил. Травматолог, видать, совесть заела, посодействовал, как мог. Был Валерон, а стал «одноногий Сильвер».

– «Сильвер», потому что… – скосил на меня вопросительный взгляд Пепка.

– Я знаю, кто такой «Сильвер» – одноногий пират из романа Стивенсона «Остров сокровищ».

– Я знал, что мой внук – начитанный и умница, – гордо произнёс дед, выпячивая грудь с такой торжественностью, будто только что получил орден за особые заслуги перед отечеством.

– Извини, Артём, с твоего позволения продолжу – все на работу, а он на лавочке, костыль к забору прислонит, сидит, бражку пьёт, на солнышке греется. И ведь не просто греется, а с достоинством, с осознанием собственной значимости. Кто мимо идёт, он им гордо: «Имею право, инвалид». – Пепка хмыкнул. – А уж как он о травматологе том отзывался… Слушай, Артём, ты только представь: «Редкой души человек, – говорил, – побольше бы таких в больнице. Я бы с ним даже в разведку!» – Вот так и вышло: был Валерка – стал Сильвер.

Тогда больше травматолога только нарколог пил, – добавил дед, отодвигая пустую тарелку.

– Ну, с ним-то понятно, он должен знать болезнь изнутри, – вставил я, наполняя опустевшие стопки. – А дальше-то что с «Сильвером» стало?

– Уехал в город, к сестре на шею сел, так и не слезает. – ответил Пепка.

– Ну, за врачей, – предложил дед.

Мы выпили.

– Мне бы вашего друга на три ночи в полнолуние, он бы потом джигу танцевал! «Он темный, ему проще помочь», – произнес Шаман, закусывая.

– Ему и инвалидом хорошо, – возразил Пётр, допивая остатки ухи через край тарелки.

– У меня в Москве сосед был, Геной «Многолетником» за глаза звали, – Шаман усмехнулся, вспоминая. – Пятьдесят пять лет мужику, а энергии – как у юнца, будто время над ним не властно. Здоровьем своим трясся аки Кащей над златом: диеты, йога, бег по утрам – ЗОЖ в квадрате. Чуть кольнет где – бегом в поликлинику, врачей до смерти запугал. Семьей не обзавелся, детей не нажил, все стресса боялся, жил для себя, любовался собой, как Нарцисс на свое отражение. Мечтал до ста лет дотянуть, да еще и книгу о своем бессмертии написать.

– Темный сразу понятно, из ваших, – вставил Петр.

– Слишком черен, сплошной мрак в душе. Это и для меня перебор. – не согласился Эдуард.

– Как к одиннадцати туз, – пьяным голосом промурлыкал Пепка.

– Соседка, вечно уставшая от пьяных выходок мужа, ставила Геннадия в пример: «Вот, мол, золото, а не мужик! Не пьет, не курит – мечта!». Да только мечта эта обернулась кошмаром. Однажды подкараулил ревнивый муж Генку на лестничной площадке, опьянённый не только вином, но и злобой. Замахнулся было, да не успел. Генка, перепуганный до смерти, шарахнулся в сторону, оступился… и полетел в бездну лестничного пролёта. Компрессионный перелом, страшный ушиб спинного мозга – приговор. Три года Генка прикован к постели, парализован. Живёт, а вернее, существует, в заточении собственного тела. Сердце, проклятое, бьётся ровно и сильно, жизнь теплится, будто издеваясь. Лежит горемыка, мечтает о смерти, как о спасении, вот она – злая ирония судьбы.

Мы выпили молча, погрузившись в свои мысли. Повисшую тишину разорвала курица, с громким кудахтаньем и хлопотам крыльев взлетев на стол и опрокинув миски с недоеденной ухой.

– Тфу, дура напугала, – выругался дед.

Небольшая перепалка деда с чернушкой окончательно выдернула меня из небытия и развеяла дурные мысли из моей головы, как ветер дым от костра.

«– Пора, а то мне еще до города два часа пилить», – сказал я.

Мы попрощались, выпили на посошок и тронулись в обратный путь. За руль сел дед, ругая изрядно захмелевшего Пепку: «Мерин ты двухстопочный, с литра на четверых так окосел».

Такси показалось вдали на краю села. «– Будем прощаться», – говорю я, крепко пожимая руку Деда Дениса. Мы смотрели друг другу в пьяные глаза, в которых читалась и радость встречи, и боль расставания, и надежда, что все у нас еще впереди.

Неожиданно Пепка крепко обнял меня со словами, произнесенными дрожащим пьяненьким голосом: «Не бросай Нас Артем, приезжай, будем ждать тебя каждый день». Я обнял его в ответ. Через его плечо я смотрел на деда и улыбался, а он улыбался в ответ.

А в голове навязчиво напевал крошка-енот:

«От улыбки хмурый день светлей,

От улыбки в небе радуга проснется.

Поделись улыбкою своей,

И она к тебе не раз еще вернется».

Глава № 3. Дом, дом… милый дом.

Родион проспал с завтрака субботы до обеда воскресного дня. Похмельный сон был неспокойным и прерывистым. С трудом поднявшись, он размял задеревеневшее тело, окатил себя контрастным душем, сбрил щетину, пригладил растрепанные волосы, облачился в чистое, поставив чайник, и почти ощутил себя вернувшимся к жизни.

В этот момент в замке щелкнул ключ, и на пороге возникла Наталья Борисовна, мать Родиона. Ее взгляд скользнул по захламленной квартире, унаследованной Родионом от бабушки, и, водрузив на стол неподъемные пакеты, она изрекла: «Ну и свинарник!»

– Иисус тоже родился в хлеву, – произнес Родя, стараясь придать своему голосу оттенок смирения и вид святого праведника.

– Только я не дева Мария, и не через непорочное зачатие тебя родила, а от конкретного мудака, – резко ответила Наталья Борисовна.

– Получается, я не виноват. Все мои пороки – не более чем печальный итог наследственных факторов и, быть может, каких-нибудь генетических казусов, – с напускной учёностью изрёк Родя, явно гордясь тем, что сумел ввернуть в разговор пару мудрых слов из области генетики и психологии. – Эх, мама, мама… Надо было тебе, право слово, поосмотрительнее выбирать спутника жизни. Подумать как следует, взвесить все «за» и «против», а не бросаться в омут неустойчивых социальных связей с головой.

Наталья Борисовна молчала. Взгляд её скользил по сыну, словно по диковинному, но до крайности неудобному биологическому феномену. В этом взгляде читалось всё: и смиренное принятие непостижимых загадок мироздания, и горькая уверенность, что иные эволюционные эксперименты лучше бы и вовсе не начинать – пусть остаются незавершёнными, дабы не плодить лишних недоразумений.

– Лучше бы тебя цыгане в детстве украли, ей-богу, – тяжело, с тоской вздохнула Наталья Борисовна, пытаясь скрыть раздражение. – Отревела бы своё, мысленно попрощалась – и жила бы дальше спокойно. А теперь… Теперь до самой смерти ты меня мучить будешь.

– Да, цыгане – это хорошо, – с энтузиазмом подхватил Родя, мгновенно переключившись на новую тему. – У них большая часть мужского населения не вовлечена в трудовую деятельность. Только танцуют и песни поют у костра… Мечта, а не жизнь! – Он мечтательно закатил глаза, явно воображая себя в роли свободного кочевника.

«– Иди на улицу подыши, балабол», – примирительно сказала Наталья Борисовна, осознавая, что ее аргументация в данном диспуте не находит должного отклика. – Я убираться буду.

У подъезда на лавочке сидел Вадим, сожитель Нинки. Взгляд его был прикован к тлеющей сигарете, зажатой меж пальцев, будто он пытался вычитать в призрачном танце дыма ответы на мучившие его вопросы. Поздоровавшись, Родион плюхнулся рядом, заметив у лавочки большую клетчатую сумку с пожитками.

– Нинка выставила? – участливо поинтересовался он. – Что на этот раз учудил?

Вадим, казалось, не расслышал вопроса. Подняв на Родиона печальный взгляд, он выпалил: – Не одолжишь сотню тысяч?

– Ого, ты никак свадьбу с Нинель сыграть собрался? Извини, но такой суммой я не располагаю.

– Да какая там свадьба! – Вадим махнул рукой. – Тут дело такое… долг по коммуналке горит. У нас с Нинкой уговор: она на кухне колдует, а я за квартиру плачу. А зарплата у меня небольшая, три раза красиво погулял – и пусто. Раз не заплатил, два, а там как снежный ком. Короче, доставал квитанции и просто сжигал.

– И ритуальный танец исполнял у погребального костра, – философски продолжил Родя. – Да ты у нас еще, оказывается, пироман. Надо было контору жечь, квитанции – это полумеры.

– Исполняй хоть с бубном, хоть без… Это не поможет. Я наивно полагал, что отсутствие квитанции аннулирует и обязательства по платежу. Нет бумажки – нет и долга. Однако вчера произошло неожиданное событие: был отключен свет. А сегодня – газ. Почти год я жил в неведении, наслаждаясь жизнью, но вчера мои иллюзии были разрушены… – Затянувшись жадным глотком дыма от догорающей сигареты, он бросил взгляд на Родиона.

– Нинка отходит быстро, как похмелье после рассола. Мне бы где‑нибудь пересидеть месяц – а там, глядишь, и простит. Может, у тебя?.. Что скажешь?

– Не вариант, я лунатизмом страдаю, по ночам я могу ходить по квартире, в том числе с опасными предметами вроде ножа. Утром я обнаруживаю лишь следы своей активности, например, вспоротые подушки.

– Да ты точно гонишь, – прищурился Вадим. В его взгляде плескалось столько недоверия, что им можно было бы наполнить бассейн для скептиков.

Родя кивнул на открытое окно своей квартиры, где тенью мелькал силуэт матери.

– Вот поэтому матушка моя навещает меня строго в дневные часы. Как в учреждении: «Посещение строго с 9:00 до 18:00». Перед визитом – обязательный звонок.

– Так я на ночь закрываться буду, – не сдавался Вадим.

– А вдруг по пьянке забудешь? – Родя покачал головой. – А мне потом срок в психушке мотать. Знаешь, как там говорят? «Лунатик – это не диагноз, это стиль жизни. Но жить с ним – уже диагноз».

***

Аделаида всерьез задумалась о переезде. Соседи и раньше не питали к ней особой симпатии, а теперь и вовсе принялись перешептываться и бросать насмешливые взгляды вслед.

– Жалкие, заскорузлые души! – с презрением думала Аделаида. – Ни полета, ни проблеска вдохновения. Где им принять Музу, способную окрылять не только поэтов и художников, но и самых обыденных людей. Ее кредо – одна для всех!

Выбор нового места – дело тонкое. Благополучный район, конечно, важен, но главное – под чьим началом будет дом. Рассудительный и чуткий начальник, слесари – крепкие красавцы со стальными нервами, да улыбчивые, слегка застенчивые электрики – вот главные критерии. Хотя бы два из трех должны сойтись.

В приемный день она распахнула дверь конторы с броской вывеской ООО УК "Уютный дом".

– Мне бы к начальнику, – обратилась она к хрупкой девушке-диспетчеру.

– По коридору прямо, – не поднимая глаз и продолжая барабанить по клавишам, отрезала та.

Дверь с табличкой "Заместитель директора по работе с населением. Лев Борисович Пичуга" едва приоткрылась, выпуская в коридор миниатюрную старушку. Голову ее покрывал цветастый платок, поверх которого нелепо восседал бесформенный вязаный берет, напоминавший залежалую коровью лепешку. – Умаялся начальник, настрадался… Заснул, бедняга… За всех у Левушки душа болит, – прошептала она сочувственно. – Чутка обожди, дай отдохнуть.

Аделаида Тимуровна ждать не стала. Решительно переступив порог кабинета, она с гулким стуком захлопнула за собой дверь – так, что дремавший за столом пятидесятилетний лысоватый мужчина вздрогнул всем телом. Он оторвал от столешницы багровую, будто варёный рак, голову и уставился на незваную гостью мутным, заплывшим глазом. Второй глаз был наглухо запечатан прилипшим к щеке мятым листом бумаги формата А4.

– Здесь вам не психбольница, а серьезное учреждение… Целый день городские сумасшедшие идут и идут… Там на вывеске что написано? "Желтый дом"?

– Нет… "Уютный", – спокойно ответила Аделаида.

– Сразу видно, адекватная женщина, – прохрипел он, отхлебывая из пивной кружки некое подобие «ирландского кофе» по собственному рецепту: семьдесят процентов коньяка, остальное – неважно, хоть чай из пакетика. – Вот послушайте, – оторвал лист от лица он и зачитал:

заявление

Прошу принять срочные меры. Мой сосед сушит в подвале картошку, включая огромный вентилятор под моей квартирой от сильного ветра из-под пола срывает обои со стен, сижу под одеялом на диване как на айсберге.

Попкова А.И.

– Что это… Записка из сумасшедшего дома, что ли?

– Весеннее обострение, – констатировала Аделаида с усталой усмешкой.

– Я здесь для того, чтобы чинить… трубы, стены, а не лечить души! – взорвался Лев Борисыч. – Мне бы самому кто помог…

В глубине души он давно поставил на человечестве жирный крест – без апелляции, без надежды, без права на помилование. На пенсии он видел себя в глуши: хутор, домик, забор, тишина. Чтобы ни картошки, ни соседей, ни этих бесконечных жалоб. Только покой. Одиночество. И, может, бутылка.

Хотя на прошлой неделе он чуть было не решил этот вопрос радикально. Убийство с особой жестокостью.Пожизненное заключение. Одиночка.Но – без спиртного. Это и остановило.

Причина? Слабоумная старушка— фанатичная блюстительница качества линолеума на лестничных площадках.

– Это же третий сорт! – восклицала она с негодованием. – Одни сучки!

Он терпеливо объяснял: сучки – всего лишь рисунок, художественный замысел, призванный придать уют общественному пространству. Она же в ответ извлекала из недр своей сумки .потрёпанные советские ГОСТы и рукотворную таблицу:

– У вас трёхкратное превышение допустимого количества сучков на квадратный метр! – заявляла она, тыкая пальцем в столбцы цифр, словно в доказательства его вины.

Он выкладывал ей доводы – чёткие, выверенные, с доказательствами. Демонстрировал сертификаты на высокий класс износостойкости при различных нагрузках, документы о пожарной безопасности напольного покрытия, санитарно‑гигиенические заключения, протоколы лабораторных испытаний – всё по полочкам, всё с подписями и печатями.

А в ответ – хамское, примитивное: «Сам дурак». Словно плевок на свежевымытый пол.

И ведь что обидно: у врача в психбольнице есть весомый аргумент шприц с галоперидолом – средство радикальное, но действенное. Укол – и буйный пациент затихает, мир восстанавливается, порядок торжествует. А у него – только слово. Одно‑единственное, бессильное слово против этой стены наглой, беспросветной глупости.

И самое досадное – он знал: никакие новые факты, никакие рациональные доводы уже не помогут. Перед ним находилась не оппонентка, а неприступная крепость, чьи ворота наглухо заперты от любых доводов разума.

Он невольно бросал взгляд на забытый слесарный молоток, валявшийся на подоконнике. Тот лежал там давно – ещё с прошлой недели, когда чинили шкаф в углу. Тяжёлый, основательный, с удобной деревянной ручкой…

Несколько раз он вставал, будто бы размяться, и всякий раз оказывался возле подоконника. Рука сама тянулась – сначала просто коснуться, потом погладить шершавую поверхность ручки, затем сжать её в ладони. Молоток оказался на удивление увесистым, словно ждал своего часа.

Мысли были недобрые. В голове сами собой складывались картины: вот он берёт инструмент, вот делает шаг вперёд…

– Кхе-кхе, – деликатно напомнила о себе Аделаида, выдергивая Льва Борисовича из пучины воспоминаний в реальность.

– Да уж… Та еще работенка, – протянул он, выплывая из тягостного омута недавнего прошлого.

Лев Борисович машинально сложил из заявления гражданки Попковой А. И. бумажный самолётик и отправил его в полёт. Плавно покачивая крыльями, облетев кабинет, он мягко приземлился у ног Аделаиды.

– А слесари у вас, наверно, ко всему привыкшие? – неожиданно спросила посетительница, глядя на самолётик с непонятной улыбкой.

Лев Борисович хмыкнул, провёл рукой по седеющим вискам, скользнул взглядом по захламлённому столу – стопки бумаг, полупустая кружка, сломанный степлер, фотография в потрёпанной рамке – и уставился в окно.

– Пьют как не в себя, каждый день… – произнёс он глухо, словно разговаривал сам с собой. – Здесь полный дурдом, никакое молоко за вредность не спасёт… Только горькая, без неё никак.

Лев Борисович осушил кружку одним огромным глотком – так, будто пытался разом выпить не только содержимое, но и всю безысходность этого места: и бесконечную череду бессмысленных распоряжений, и споры пьяных слесарей, и собственную усталость, въевшуюся в кости.

– Можно я разденусь?

– Да пожалуйста, сколько угодно, – пробормотал он, тяжело, но вместе с тем как-то нежно опуская голову на стол, тихо засопев.

– Шарага, а не контора, – зло выплюнула Аделаида и, хлопнув дверью, вышла вон.