Вытрезвитель

– . -

Война когда-нибудь должна заканчиваться. Венценосный полководец, уже, видно, уставший от тяжести и лишений кровопролитных военных сражений, как лицо, занимающее императорский престол, в силу чего отвечающее не только за происходящее, но и за последствия, начинал задумываться о дальнейшей участи своих подданных. Негромкие его рассуждения все в большей части касались восстановления мирной жизнедеятельности. Прежде всего, император счел необходимым подойти с соответствующим предложением к представителю вражеской армии. Он поправил эполет на левом плече, поманил своего ручного зверя, барс послушно направился за хозяином. Вместе они подошли к, склонившемуся над сраженным героем, партизану. Император сочувственно положил партизану на плечо ладонь и примиряюще произнес:

– Не сердитесь, если я на первых порах буду обращаться с Вами, как с этими нервнобольными…

– Гхы, – ответил партизан.

Варвар оказался невоспитанным. Он не знал, как обращаться к лицу императорской фамилии.

– Собственно говоря, – сдержанно продолжал император, – Я советую Вам отказаться от мысли прийти сюда во второй раз, но для начала, очевидно, Вам придется разобраться с некоторыми из них.

– Слушай, сиди! А? – ответил ему партизан.

“Слушаюсь, Сир”, – донеслось до уроненного, придушенного маленького человека. Затуманенный взгляд лицезрел, как, произнесший слово “Cир”, снова склонился над павшим героем. Выполняя не подлежащее какому-либо сомнению указание сиятельного лица, он оттаскивал раненых в устроенный, там за дымкой, полевой лазарет, где их поджидал врач в помятом колпаке и хрустящем белом халате.

За действиями врача настороженно наблюдала императорская кошка. А сам император, посетив лазарет, высказал недоумение, отсталостью применяемых там методов.

– Я вижу, Вы не особо доверяете последним исследованиям психоанализа, – заметил он лазаретному врачу, – А ваши пациенты с ними вообще не знакомы. Боюсь, что в наказание Вам придется поделиться терапевтической помощью, с самоучками, знахарями и мистиками, столь презираемыми Вами…

– Фрейда начитались? – отозвался врача.

А потом из тумана снова появлялся корабль, с причала подавали трап, император поднимался на палубу. Он проиграл последнее сражение и теперь отплывал на дальний остров, какой-то святой защитницы. Толи Елены, толи еще кого. Император проиграл, но от этого стал еще более величественным, ореол мученика засиял вокруг его венценосной головы.

– Чур, чур, – шептал маленький человек.

Шептал уже не боязливо, скорее восхищенно. Словно с надеждой. Император – лицо божественное. Он гораздо лучше нас знает наши беды, знает, как справиться с ними. Надо только поддержать его, и он сможет, он сумеет нас защитить, он непременно спасет нас. Он, наверное, больше никогда никого не будет душить…

– Уйди с кушетки! – гаркнул партизан императору.

Но этого маленький человек уже не слышал. Примеренный со своими страхами он свернулся калачиком и уснул в отдаленном от грядущих событий углу.

Он спал и не видел, как уже там, на дальнем острове, варвар заставил императора спуститься с дерматиновой лежанки. Но может это и к лучшему. На море разыгралась волна. Стоять на палубе корабля становилось опасно.

Глава 7

Картошка подгорела. Котлеты тоже. Все ужарилось, умялось, от чего сильно уменьшилось в объеме.

– Эх, Витюша, – вздыхал Хавкин, – Разочаровал ты нас с Сергеем Викторовичем. Ни в палате у тебя порядка нет, ни на кухне.

– Молчи! – огрызался Витя, – Дай нож.

Огромными пальцами он брал ужаренную маленькую котлетку, начинал обрезать подгорелую корку. Нож был тупой, котлета скользкая. Словно персиковая косточка она стрельнула из пальцев, ударила Витю в подбородок, плюхнулась на пол.

– Одну ты уже съел, – сказал Хавкин.

Обрезанные котлеты были уложены поверх картошки. Совершенно не посередине, ближе к Пугиной стороне, Хавкин провел разделяющую линию.

– Гхы, – гхыкнул Пуга, и повернул сковороду.

– Ты же есть не хотел? – напомнил Хавкин.

– Гхы. – снова гхыкнул Пуга.

И пояснил, что при его большом организме, требуется много кушать, особенно при такой нервной работе. Особенно, когда какой-нибудь очередной “Пардон” попадается. На кушетку ногами забирается, откуда того гляди *** (упадет). А еще к доктору пристает, лекции ему читает. Гхы?

– . -

Централизованное отопление включают и отключают на восьмые сутки удерживания среднесуточной температуры в определенных особой инструкцией пределах. Если же температура на улице непредсказуемо скачет вверх-вниз, то обывателям приходится долго мерзнуть до включения отопления осенью, или мучиться от духоты весной.

К обеду весеннее солнце, полностью разогнав холодный туман, заглянуло в окно. Одна открытая форточка, нагретого жарким радиатором, кабинета с вентиляцией уже не справлялась. Сотрудница администрации Полина потянула на себя оконную створку. Окно не поддалось, его держала бумага. Прошедшей осенью окно утепляли. От бумаги створку необходимо было освободить. Сотрудниками, занимающими, помимо Полины, данный кабинет являлись исключительно женщины, от которых, по мнению Полины, в лучшем случае, возможно ожидать лишь более или менее сносной работы, но никак ни помощи. Полина вышла из кабинета, прошла немного по коридору и постучала в дверь с табличкой “НАЧАЛЬНИК”.

Валерий Александрович оказался занятым телефонным разговором. Он держал трубку возле уха и в безмолвном почтении выслушивал чей-то монолог. Не желая отвлекать начальника, Полина молча, без приглашения, зашла в кабинет, плотно прикрыла за собой дверь, присела на стул, закинула ногу на ногу.

Монолог в трубке телефона несколько затянулся. Полина сидела на стуле, покачивала ногой, а начальник молчал. Она постучала пальчиком по оголившемуся колену, но её жест, как впрочем, возможно, и сама Полина, замечен не был. Сохраняя полное безмолвие, начальник плотно прижимал трубку к уху. Возможно, там никто, ничего не говорил. Возможно, там кто-то должен был подойти, и Валерий Александрович дожидался начала или продолжения начатого ранее разговора. Так это было, или иначе, Полина не знала. Она лишь наблюдала перед собой молчащего, не обращающего на неё внимания, начальника.

Такое безразличие женщину никак не устраивало, необходимо было предпринять меры. Закинутая нога опустилась на пол, одернутая юбка прикрыла то, что в кабинете начальника должно быть прикрытым. Начальник сидел все в том же положении и, как казалось Полине, даже не смотрел в её сторону.

– Валерий Александрович, – так и не дождавшись внимания, произнесла Полина.

Валерий Александрович не ответил.

– Валерий Александрович, – позвала Полина снова.

Начальник вроде бы чуть шевельнулся, взгляд его поплыл по столу, соскользнул на пол, поднялся выше и, как будто бы, оживился.

– Валерий Александрович, – уловив начальствующую заинтересованность, заговорила Полина; заговорила с куда как более чувственным, нежели обычно, придыханием, – Вы мне не поможете?

– Да, конечно, – отозвался Валерий Александрович.

– Я же тогда говорила, – продолжала Полина, – Надо клеить на крахмал, а они какой-то клей притащили. Помните?

– Да, конечно. Именно так, – отвечал начальник

– Может, Вы попробуете, ножичком? У меня никак не получается.

– Никак нет, – неожиданно заявил Валерий Александрович, и далее – Не беспокойтесь, все будет исполнено. Список? Он уже готов.

– Валерий Александрович?

– Да, да. Так точно, Иван Федорович. Пока не сокращают? Понял. Пока работаем. Штатное расписание, – отвечал, но видимо не Полине, начальник.

– . -

Из окна из кабинета был виден небольшой автофургон. Он стоял в глубине двора у запасного выхода продовольственного магазина. Дворник Тимофей выгружал из него картонные коробки. Кто-то внутри фургона составлял их одна на другую и в таком виде подавал в протянутые дворницкие руки. С тремя, иль четырьмя коробками Тимофей скрывался в магазине, очень скоро возвращался, протягивал руки, ему подавали следующую партию товара. Тимофея подгоняли, и он, как мог, торопился, видно обещали вознаграждение.

– . -

Валерий Александрович еще некоторое время общался с телефоном, попеременно произносил в трубку либо “Так точно”, либо “Никак нет”. Обращение оставалось одно и то же: “Иван Федорович”. Когда разговор, наконец, закончился, начальник положил трубку и посмотрел на, сидящую на стуле, сотрудницу.

– Что говорите? Ножичек?

– Ножичек, – кивнула Полина.

Валерий Александрович наклонился к ящикам стола, стал копаться в их содержимом. В верхнем ящике, ножичка не оказалось, в среднем тоже. Никто не знает, куда именно смотрел Валерий Александрович, изучая содержимое нижнего ящика, но Полина была убеждена, что не в ящик. Женские ноги в блестящих колготках заиграли в солнечном свете различными цветами. Одна из них приподнялась над второю и, изящно оголяя круглые колени, снова легла сверху. Нога качнулась, ладонь прошлась, как бы одергивая, по подолу приподнявшейся юбки, но не одернула, лишь поправила его.

– Уф, – уфкнул Валерий Александрович, вылезая из-под стола, – Что говорите? Крахмалом? Да-а-а.

Он взял авторучку, пододвинул к себе какой-то листок и… увлекся им.

– Валерий Александрович? – позвала женщина.

– Да?

– Так что?

– Не знаю, Полина, каждый день все меняется. Работаем пока.

– С ножиком-то?

– А-а. Там, Полина, внизу у ребят спросите. У них есть. Там.

Полина поднялась со стула, направилась к выходу.

– Да, кстати, – окликнул её начальник.

– Да, – откликнулась женщина.

– Вот, штатное расписание захватите. Скажете, пусть экипаж вызовут. Отдадут им. Пусть в управление отвезут. Тарзанову. Ивану Федоровичу отдадут пусть…

– . -

Сковорода быстро пустела. Сверкали, скрежетали алюминиевые ложки. Хавкин ел и нахваливал кулинарные способности друга.

– Ай, да Витюша! Ай, да молодец! – приговаривал он, наворачивая картофель, и, приближаясь ложкой к разделительной полосе, – Тебе подучиться еще немного и в ресторане халтурить.

– Гхы, – отвечал довольный Витя.

– Может не сразу поваром, – продолжал Хавкин, – Сначала мойщиком попробуешь, а там глядишь…

– Посуду моешь ты, – перебил его Пуга.

– Да ладно, Витя, – отвечал Хавкин, – Что ты так беспокоишься? Из-за одной сковородки. Было бы чего там мыть? Я бы и сам помыл, если б она не пригорела.

– Ты моешь! – настаивал Витя.

– Да что, ты, заладил: “Ты, ты”. А виноват кто? Попробуй теперь отдери все эти нашлепки-пригарки.

– Да, да… – от неожиданности и возмущения Витя не мог подобрать ни единого веского аргумента.

– Вот видишь. И сказать тебе нечего.

– Да я в палате был, – оправдывался Витя, – Народ там растаскивал. Пока ты газеты читал.

– В палате? Это серьезно, – согласился Хавкин.

Затем, вдруг, словно вспомнив что-то, перешел на заговорщицкий, отчасти подозрительный, тон:

– Скажите, Витя, откуда газеты? Куча. Целых две, или три. И все свежие, и все одной и той же развратной направленности. Вы, Витя, не знаете, кто это у нас знакомствами по объявлениям интересуется?

– А я чего? – отвечал Витя, – Я тут причем?

– Да уж не скажите, – недоверчиво выговаривал Хавкин, – Ну, да ладно, мой посуду, я никому ничего не скажу.

– Да, я… Я-то…

– А что Вы так разволновались?

Сковородку необходимо было освободить для других желающих. Оставшийся картофель вместе с котлетами переложили в тарелку, убрали в холодильник. Кулинар Витя взял поварскую лопатку, и жесткий металлический скрежет сообщил о том, что товарищеский спор закончился его дружеской уступкой.

– А чего я-то? – бормотал Витя, соскребая со дна сковороды пригорелые остатки картофеля.

– Ты мой, мой, – подбадривал Хавкин друга, – Я тебе анекдот расскажу.

Пуга мыл, Хавкин рассказывал. Медленно выговаривая слова, пытаясь изобразить европейский акцент, он произносил:

– Кажд-дый фин-нски-ий мужч-чин-на должен-н в свой-ей жизни сдел-лат дв-ва дел-ла. Если уп-пей-етт.

Анекдот закончился. Витя молча продолжал натирать сковородку. Затем остановился:

– Ну?

– Что ну?

– Какие дела?

Анекдот пришлось повторить. По окончании повтора анекдота, повторился вопрос.

– Витя, Вам бы у Джакузи помощником работать.

– У какого Джакузи? У Жени?

– У Жени, у Жени. Ладно, только для Вас, а то ведь так и уйдете в дворники. Прямая дорога…

– Кажд-дый фин-нски-ий мужч-чин-на…– в третий раз рассказывал Хавкин.

Очередной повтор был перебит появлением привздыхающей Полины.

– Ох-хи-хи, ох-хи-хи, – изобразила женщина смех, – Как Вы, Дмитрий, Жириновского изображаете! Ох-хи-хи. Очень, очень похоже. Вы мне не поможете?

На помощь Полине, Хавкин поначалу хотел направить Пугу.

– У меня – сковорода, – напомнил Витя.

– Придется подождать, – согласился Хавкин, – Пусть домоет.

Ждать Полина не могла. Ожидание для женщины, по её твердому убеждению, могло быть приемлемым лишь в отношении начальства. К тому же Витя выказал такой активный протест, что отброшенная им поварская лопатка, не удержалась на краю раковины и свалилась на пол.

– Гхыыы! – Издал Витя бунтарский клич.

– Ладно, ладно, – поспешил успокоить его Хавкин, – Идемте, Полина. Не обращайте внимания. Мужлан. Что с него взять? Не бойся, Витя, я про газеты никому не скажу.

– . -

Во дворе, на скамейке у самого выхода из подвала сидел дворник Евгений. На левом рукаве его гордо краснелась повязка, с крупными желтыми буквами “ДНД”. Сидел он один, и было ему скучно. Друг его Тимофей занимался разгрузкой прибывшего в магазин товара, подружка Катя закрылась в своем рабочем туалете и, видимо, там уснула.

– Эт, – ворчливо бормотал себе под нос Евгений, – Эт…

И скрывалось в этом бормотании куда как больше, нежели было слышно. Катя уснула, и ни стука, ни звонков не слышала. Тимофею за разгрузку обещали заплатить деньгами, а Евгению предложили налить водки. Евгению стало обидно, он выпил водку и ушел. Ушел и остался один. На солнышке его разморило, хотелось спать, но Катя его не пускала, а спать на скамейке человеку, представляющему государственное учреждение, не пристало.

Так, сидя на скамейке, рассуждая о превратностях судьбы, наблюдал вытрезвительский дворник, как распахнулась дверь администрации на втором этаже, и вышла оттуда сотрудница Полина.

– Фи, – сказала Полина, спускаясь по лестнице, – Евгений, как Вы можете столько пить?

– Дак, эт… – успел ответить Евгений, пока женщина подходила к нему.

Хотел сказать что-то еще, но уснул.

В следующий момент Евгений проснулся и, поскольку спал совсем недолго, сна своего не заметил. Открыл глаза, так словно просто моргнул ими. Моргнул, и вот чудо! Открылась другая дверь. Из подвала. И оттуда опять-таки появилась Полина. Дворник, недоверчиво посмотрел на первую, верхнюю, дверь из администрации и с опаской покосился на Полину.

– Фи, – сказала женщина.

– Дак, эт… – произнес Евгений.

Рукою он указал наверх, желая, видимо, таким образом выразить невыразимое.

– И, – худая дворницкая рука вопросительно опустилась в направлении подвала, – От-т…

Следом за Полиной из дежурной части заведения вышел помощник Хавкин.

– А-а, Джакузи! – завидев дворника, обрадовался Хавкин, – Уже обед, а ты не пьян? Молодец. Ну-ка, привстань. О! Орел! На тебе нож. Получай боевое задание. Поступаешь в распоряжение администрации.

Хавкин поправил сбившуюся на дворницкой руке повязку.

– Ну? Чем не воин?! В каких войсках служил?

Дворник признался, что, к своему великому сожалению, в выполнении общегражданского перед страной долга не участвовал.

– Пап… паласкастапия, от… – приподнимая кирзовый сапог, пояснил причину своей трагедии Евгений.

– Ну, это не проблема, – подбодрил его помощник, – Еще ничего не потеряно. С заданьем справишься, мы из тебя военного сделаем. Ну, давай, давай быстрее наверх.

Хавкин мягко подтолкнул дворника коленом под зад.

– Распакуешь окна, можешь считать себя артиллеристом. Я пока пойду, в военкомат позвоню, повестку оформим.

Если бы в этот момент Хавкин обернулся, то понял бы, насколько, по мнению Полины, он был не прав; и насколько она в нем, как и во всех мужчинах, разочаровалась. Но он ушел, так и не взглянув на женщину, ничего ей более не сказав, так и не узнав о собственном в её глазах падении. За подвальными стеклоблоками скользнула его тень и, пока не закрылась дверь, еще был слышен его легкий, вроде бы беззлобный, смешок…

– Дак, эт, я вот, – заговорил Евгений, – Это ж, так сказать. Работал, я на стройке…

– Коржиков! – категорично перебила его Полина, – Помолчите, пожалуйста! Что, Вы, все время болтаете? Дайте сюда нож!

Глава 8

В палате все шло своим чередом. Контактные группы, в силу трезвления участников распадались, переформировывались, обновлялись. В обсуждениях, помимо *** (нехороших) ментов, появились *** (падшие) женщины.

– Скоро *** (нехороших) закроют, – говорили одни.

– И переименуют.

– Колбасу съела *** (падшая) и ушла, – говорили другие.

– Ты, говорит, на себя заработать не можешь.

– А у меня цех полностью закрыли! Куда мне теперь? В Америку?!

В общем, темы поднимались те же, что и с другой стороны, закрытой на засов двери. Брачные узы, порочные связи, штатные сокращения, еда насущная.

Наречённый императором гражданин подошел к, сражавшемуся в недавнем прошлом с партизанами, ныне скромно сидящему на кушетке, бывшему барабанщику и спросил, не найдется ли свободного места на, занимаемой им, “скамейке”.

– Я Бородин, – ответил барабанщик.

– Да, – согласился увлекающийся психоанализом император, – Это тождество кажется настолько само собой разумеющимся, что возражение против него представляется нам очевидной бессмыслицей.

Он оперся на плечо назвавшегося Бородиным. Двое верных соратников-волонтеров подхватили императора под локти, помогли взобрался на кушетку. Император снова был на палубе и снова желал говорить. Он вернулся из ссылки, там ему в большей части приходилось молчать. У императоров тоже случаются проблемы, императорам тоже не всегда позволено говорить. Но это там. Там нельзя. Здесь можно.

– Господа, – негромко, несколько торжественно произнес император, – Мне неизвестно, насколько каждый из вас знаком с психоанализом…

Отсюда, с высоты капитанского мостика, бывший слушатель Государственного университета начинал читать одну из изучаемых им когда-то лекций одного из самых известных аналитиков человеческих душ Зигмунда Фрейда.

Лекция возымела успех. Некоторые слушатели аплодировали, некоторые смеялись. Кто-то высказывал возмущение, считай – спорил; говорил про сновидения, которые “и здесь не дали посмотреть”.

Тема лекции касалась личностного восприятия, как основы критерия психоанализа, и плавно переходила к сексу, как основе личности. Тема весьма интересная, только раскрытие её слегка затянулось. Внимание слушателей слабело. Как профессиональный психоаналитик, лектор остро ощутил, что настала пора переходить к завершающей стадии и приступать к прениям.

– Ну что ж, господа, – произнес оратор, – У кого какие имеются вопросы?

Вопросов не было. Двое верных соратников, забыв про учителя, спорили о том, какой сегодня день недели.

– Пятница, – говорил один,

– Сам ты – Пятница, – говорил другой.

Правоту своего утверждения аргументировал попыткой хлопнуть товарища по уху.

Все остальные либо молчали, либо говорили о чем-то своем. Назвавшийся Бородиным, продолжал сидеть в ногах лектора и неопределенно качал головой.

– Пожалуйста, господа, задавайте, – настаивал лектор.

– Брехня, – произнес один из господ.

– Давайте спорить, – предложил Иннокентий Петрович, – По собственному опыту знаю, что неприятие результатов психоаналитического исследования является главным источником сопротивления, с которым оно сталкивается. Хотите знать, как мы это себе представляем?

Желания господин не изъявил.

– Ладно, ладно, – пробурчал он.

После чего завалился на кушетку и широко зевнул.

– И все же психоанализ не может не возражать, – продолжал призывать к рассуждению лектор, – Он не может признать идентичности сознательного и психического.

Диспута зевающий оппонент не желал. Он демонстративно перевалился на другой бок и отвернулся к стене.

– Но такими выпадами нельзя опровергнуть объективные результаты научной работы, – кипятился Иннокентий Петрович, – Если уж выдвигать возражения, то они должны быть обоснованы интеллектуально.

Вместо ответа, оппонент совершенно неинтеллектуально потянул на себя одеяло и укрылся им с головой.

– Итак, общество выдает нежелаемое за неправильное, – продолжал Иннокентий Петрович, – И держится за эти предрассудки, не смотря на все попытки психоанализа их опровергнуть.

На этом единственный оппонент захрапел.

Такое вялое окончание блистательной лекции самого оратора не устраивало. Среди, подающих признаки внимания, слушателей он выделил молодого человека, зажавшегося в несколько странной, непонятной позе в углу помещения под маленькой вывеской “туалет”. Воспаленный взгляд слушателя определенно говорил о его особом к проведенной лекции, да и к самому лектору, внимании. Плотная печать одухотворенности легла на его, еще не затронутое солидным мужеством, лицо; слегка, правда, перекосив его при этом.

– А, Вы, юноша, что скажете? – обратился к нему Иннокентий Петрович.

– Чур, чур, – сказал юноша.

– Очень хорошо, – обрадовался лектор, – Обратите внимание. Пожалуйста, я обращаюсь ко всем, обратите внимание на то, что сказал молодой человек. Его определение допускает существование бессознательного мышления и бессознательного желания…

В попытке подключить к диалогу слушателей, Иннокентий Петрович осмотрел аудиторию. Взгляд его несколько раз пробежался по головам слушателей, вернулся обратно. Здесь у себя в ногах философствующий психоаналитик заприметил, сидящего на кушетке, беспрестанно кивающего головой, гражданина.

– А, Вы? – обратился он к сидящему, – Почему молчите?

– Мин-нуточку, – отозвался гражданин, – Понимаете, меня взяли ошибочно.

– Вот именно! Об этом я и говорю, – согласился лектор, – Более того, смею вас заверить, уважаемые господа, что, выдвигая это спорное положение, наш коллега вовсе не стремится к тенденциозности. Он желает лишь показать фактическое положение вещей…

Иннокентий Петрович говорил, размахивал руками, довольно потирал ими. Ни чем не придерживаемая простыня-шинель соскользнула с императорских плеч и накрыла с головою сидящего ниже. Как истинный полководец, Иннокентий Петрович отсутствию шинели ничуть не смутился, более того – возможно, не заметил этого.

– Послушайте! Давайте послушаем, что говорит товарищ, – взывал лектор к аудитории, – Кстати, никто не подскажет, где мы находимся? Какая это больница?

– Я – Бородин, – отвечал из-под простыни и кивал там, под простынею, в такт озвученному вопросу товарищ.

– . -

Дверь палаты распахнулась. Огромный небритый милиционер громко произнес:

– Гхы, желающие домой, на выход!

Выписка протрезвевших граждан происходит весь день. Стоит Вам протрезветь и изъявить желание уйти домой, Вас тут же выпишут, если Вы, конечно, ни какой-нибудь, более серьезный нарушитель правопорядка. Или, если в это время не идет приемка очередного, желающего занять Вашу кушетку, гражданина.

Он, возможно, будет уверять, что оставаться вместо Вас не желает, но Вы не расстраивайтесь. Появится доктор, задаст пару вопросов и определит, что для данного гражданина более важно. Возможно, его отправят машиной скорой помощи в вышестоящую инстанцию. И тогда Вас пригласят на выписку. Если же претендента на Ваше место оставят, придется подождать, пока палатный поможет ему раздеться. Раздетого его снова осмотрит доктор, после чего выдаст заключение:

– В “палату номер шесть”.

– Это, где Наполеон? – уточнит раздевающий претендента милиционер.

Потом может оказаться, что дежурный ещё не обедал. Вам поначалу этого не скажут, и на просьбу о скорейшей выписке ответят, что не готовы документы. Если же Вы будете настаивать, объяснят, что не готовы они потому, как не пришел ответ на отправленный, в отношении Вас, запрос. При дальнейшей Вашей настойчивости, признаются в том, в чем не признавались сначала – дежурный-инспектор обедает. Если же Вас не проймет и этот, самый убедительный довод, и Вы все равно будете продолжать выламывать, в общем-то, довольно некрепкую дверь, то односторонняя учтивость, не нашедшая с Вашей стороны понимания, может закончиться.

При этом смею Вас заверить, что такой клиент для вытрезвительского заведения, не такая уж большая, по крайней мере, не самая значимая, неприятность. Несмотря на доставляемые хлопоты, у него есть одно существенное, с лихвой перекрывающее все недостатки, достоинство. Он желает домой. А потому, как только все вышеуказанные причины, не позволяющие произвести выписку, будут устранены, дежурный может даже отложить свой обед, ради того, что бы поскорей избавиться от неспокойного клиента.