Вытрезвитель

Милиционер, выбрался из машины, склонился над несостоявшимся собачьим завтраком. От обложки осталось немного. Обрывок с двумя крупными, нанесенными блестящей фосфорирующей краской словами: “Бестселлер” и “Хмырь”.

– Ути, – произнес милиционер и, взглянув на женщин, зачитал вслух – “От автора…”

Что хотел сказать автор, для женщин осталось секретом. Им оставалось лишь наблюдать, как молодой человек сначала ухмыльнулся, затем хикнул, потом хакнул, и как его круглое милицейское лицо расплылось в широчайшей, почти до погон, улыбке. Громкий, примерно такой же, как и у автобусной молодежи, смех вырвался из, укрытого униформой, довольно немаленького, упитанного тела.

– Ох, хо, хо, хо, хо… – затрясся Басков, – Ох, ха, ха…

С конца книги он оторвал обгрызенные собакой листы, швырнул их на землю. Остатки бестселлера протянул своему напарнику:

– Аркадий, ха, это для Вас. Ох, хо, ха, ха, ха…

– Пфхы, – благодарственно втянул в себя напарник…

Как старший экипажа, Аркадий уселся на переднем, рядом с водителем, месте. Из-под дерматиновой куртки он вытащил кусочек форменного галстука, протер им запылившиеся очки, после чего увлеченно заводил пальцем по сохранившимся, после всех испытаний, страницам. Читал Аркадий медленно, но разборчиво, толи очень тихо вслух, толи слишком громко про себя.

– От автора, – зачитал уже озвученное товарищем Аркадий, и далее – “Я не помню, когда именно это было. Помню, что была осень, и тот день, когда легавые празднуют свой сучий праздник и напиваются, как собаки…”

– Ох, хо, хо, хо, хо, – не успокаивался, уже в машине на заднем сидении, Басков, – Ох, ха, ха, ха, ха…

К остановке, обогнув спец. транспорт, подошел автобус. Молодежь полезла вперед. Старшее поколение, совершенно справедливо потребовало, что бы сначала пропустили пожилых. В качестве неоспоримого аргумента над толпой поднялась тяжёлая деревянная трость. Молодежь расступилась. На ступени автобуса, расталкивая пожилых, полезли менее пожилые, очевидно еще работающие, пенсионеры.

– Как вам не стыдно, – урезонивали работающих, уже не работающие.

– А вам-то куда торопиться? – отвечало старшее, но еще работающее поколение, – Сидели бы дома, чай попивали. Все куда-то спешите.

– Надо было разобраться, – досадливо произносила пожилая женщина, – Интеллигентный, можно сказать, человек…

– Мама! – перебивала её, почти пожилая, – Они ищут пистолет.

Над толпою снова поднималась деревянная трость, снова кто-то вспоминал Сталина, и снова, так же беззаботно смеялась, не вникающая в серьезные споры, подрастающая юность…

– . -

Автобус ушел. Спецмашина осталась. И уже другие, ждущие общественный транспорт, горожане наблюдали, как кто-то громко ругался в ее салоне; как, вслед за этим человек в униформе вытащил оттуда чью-то голову. Не открывая глаз, голова распахнула рот, и то действо, которое недавно окропляло излишеством общественную остановку, повторилось.

– Тяжелый, боров, – ругался тот который в униформе.

После свершенного действа он тянул клиента обратно в машину, а клиент словно упирался. Одна рука его свесилась из салона; милиционер тужился, поднимал клиенту плечи, а рука клиента коварно свисала к земле, и закинуть все вместе с телом никак не получалось.

– Аркаша, чего расселся? – возмущался милиционер, – Тащи его за поясок.

Старший экипажа Аркадий, перегнулся через спинку сиденья, ухватил клиента за указанное место, поднапрягся, потянул:

– Пфхыы…

Поясок оказался слабоват.

– Пфхи, – пфхикнул Аркадий.

Локоть его гулко ударил в лобовое стекло. Короткая острая боль пронзила руку.

– Сволочь! – обиженно произнес Аркадий.

Обидчик ничего не ответил, если быть точным – не заметил. Заваленный обратно в салон он улегся на коврик из старых автомобильных шин. Ноги его в изорванных “Скороходовских” ботинках, посиневшие на холоде руки инстинктивно поочередно подергались в поисках более удобного положения; не найдя ничего лучшего, уползли под плащ. Определить теперь, что именно находится на полу, оставалось под силу разве что специалисту.

– Ути, пупсик, – определил затащивший его в салон специалист, – Замаскировался. Ну, чем не киллер?!

Седовласый водитель, не вникая в происходящее, развернул бумажный сверток. Коротким ножом отрезал что-то спрятанное в нем.

– Басков, кинь Полкану, – сказал он, сидящему сзади милиционеру.

Что-то похожее на кусочек сала, упало на землю.

– Заслужил, Полкан, – с усмешкой заметил кто-то на остановке.

Голодное животное, как ни странно, не набросилось на угощение. Оно растерялось от неожиданной щедрости, прежде чем заняться завтраком долго к нему принюхивалось.

Водитель, повернул ключ зажигания, двигатель заурчал, машина вздрогнула.

– Прощай, Трезор, – сказал Басков Полкану.

Дверь закрылась, машина тронулась. Старший экипажа вжался в кресло, не обращая внимания на тряску, повел пальцем по измятым страницам.

“И вот я свободен…”, – слышалось с переднего места – “Один в тайге, и никого вокруг на многие километры. Изможденный долгим бегом, я все же сделал усилие и, как мне казалось, прокричал. Но крика не получилось, не получилось голоса, не получилось шепота, не получилось ничего. И тогда я собрал остатки силенок и все-таки просипел. Просипел так, что услышал каждый: “Менты – падлы…”

– Ох, хо, хо, хо, ха…– охал и хакал с задних сидений экипажный Басков.

– . -

Машина ушла. Собака некоторое время смотрела ей вслед, затем отвернулась от дороги и долго жевала “заработанное” сало. Устав трудиться стертыми зубами, она проглотила кусок целиком, после чего проковыляла за остановку, где присела на задние лапы, вытянула вверх длинную облезлую морду и грустно, и жалобно завыла…

Глава 3

И опять животное.

Маленькая, чуть выросшая из котенка, белая в черных, рыжих пятнах – трехцветная кошка, расположилась в приемном отделении. Она забралась под стол дежурного, где признательно терлась об ноги в серых форменных штанах.

Смена, как я Вам, дорогой читатель, уже говорил, была моя. Моим на сегодня был стол, моими были и ноги. Кошка была общей.

Потершись спиной о штанину, она засунула под неё голову, нашла там завязанные бантиком шнурки. Ласка на этом заканчивается. Начинается серьезная работа по их развязыванию, растягиванию, обкусыванию.

Кошку приходится отталкивать:

– Иди, Алевтина, не мешай.

Такое обращение, её явно не устраивает. Она выскакивает на центр комнаты, откуда недовольно фырчит и возмущенно машет хвостом.

Справа от стола дежурного – стол помощника. Его рабочее место. Там телефон – связь с внешним миром. Если Вы сегодня позвоните в наше заведение, в трубке услышите: “Медицинский вытрезвитель, помощник дежурного Хавкин”.

В разговоре с Хавкиным непременно уловите его явно выраженную учтивость, корректность; от чего, наверняка, почувствуете к нему расположенность и, возможно, забудете суть самого недоразумения, по поводу которого звоните. По окончании разговора он любезно с Вами попрощается, скажет “До свидания”. Вы добродушно, беззлобно скажите: “Уж лучше, прощайте”, положите трубку и не сразу вспомните, что на конкретный свой вопрос ответа так и не получили. “Вот, говорун!” – подумаете Вы, но перезванивать не станете; неудобно как-то…

– Зачем, Сергей Викторович, кошечку обижаете? – вступается за животное Хавкин, – Иди сюда, Алевтина, иди маленькая. Кис, кис, кис.

Алевтина поднимает хвост, забыв про обиду, бежит под стол помощника. Там она ласкается, трется о штанины, находит шнурки.

– Я те, покусаюсь! – вскрикивает через минуту Хавкин, – Иди обратно к Сергею Викторовичу, он котов любит.

Алевтина возвращается ко мне, запрыгивает на колени, оттуда – на стол. Помощник прав. Прогнать кошку, без серьезного на то основания, для меня, и в самом деле, сложно. Уловив слабую сторону дежурного, Алевтина усаживается на раскрытый служебный журнал. Бархатный бок её прислоняется к моей груди, уши прижимаются, глаза блаженно закрываются, по маленькой приемной комнате разносится убаюкивающее кошачье урчание. Ну что тут поделаешь?

Под Алевтинино урчание в дежурной части появляется Полина – сотрудница администрации медицинского вытрезвителя.

– Ах! Какая прелесть! – восхищенно, с легким придыханием, произносит женщина.

С придыханием Полина говорит всегда, от чего некоторые, не очень добрые языки, поговаривают, будто это у нее возрастное. Возраст же её, в общем-то, далеко как не является преклонным, но усердное сокрытие Полиной от сослуживцев своего отчества дает немало почвы для подобных разговоров. “У женщины не может быть отчества, пока она женщина” – утверждает, все с тем же придыханием, Полина.

– Это кто это к нам пришел? – продолжает Полина, рука ее поглаживает животное – Как его зовут? Сергей, что Вы молчите? Я к кому обращаюсь?

Сердить Полину в некотором смысле опасно.

– Его зовут Алевтина, – отвечает за меня помощник.

– Фи, – искренне расстроено произносит женщина, – Это не котик? То-то я смотрю, не вижу…

Что именно не видит, Полина не сообщает. Тема с животным ее более не интересует. Она раскрывает сумочку, достает видеокассету, просит убрать её в сейф.

– Положить некуда. Потом заберу.

Для непосвященного такая просьба от сотрудницы, имеющей на втором этаже заведения кабинет с собственным служебным столом и именной ячейкой в сейфе, покажется странной. Просьбу, и в самом деле, можно было бы назвать таковой, если не учитывать, что исходит она от Полины.

Те же, не самые добрые, языки утверждали, а к ним присоединялись и остальные, что без странностей Полина была бы уже не Полиной. И что Полина, это и есть всеобъемлющий набор самых разнообразных необычностей, непонятностей или, скажем – парадоксальностей.

Сама Полина, данным слухам не препятствовала, наоборот поддерживала их. “Все обыденное не для меня”, – с придыханием заявляла женщина.

Не задавая лишних вопросов, я беру кассету, кладу её в сейф.

– Он у вас надежно закрывается? – интересуется Полина.

– Надежно, – отвечаю я.

Полина медлит. Не уходит, и не проходит дальше. Стоит возле стола, кошечку не гладит, чего-то ждет.

– Там эротика, – наконец произносит Полина, – “Екатерина Великая”. Я сама такого не смотрю. Один знакомый сейчас заезжал, оставил. Отказывать неудобно, обидится.

И опять пауза.

Паузу прерывает помощник.

– Как там, Полина, Ваши мужья? – вежливо спрашивает Хавкин, – Новых посланий не приходило?

– Ах, Дмитрий! – вздыхает Полина, – Как Вы можете? Так просто. Это же не тот вопрос, который обсуждается стоя.

Дима подвигает стул. Полина не садится, но начинает рассказывать о своих новых очень интересных знакомых. Например, тот, который оставил кассету, приезжал на Мерседесе. Машины его никто не видел, потому как он не нашел въезда во двор. «Оставил машину там, с другой стороны». Заезжал с тем, что б посоветоваться по одному деликатному вопросу. Рассказывать о его сути она не имеет права.

Что касается мужей, их у Полины было двое, или, как говорила она сама, двоих мужей она имела. Что под этим подразумевалось, не поясняла. Но было известно, что ни один из них не живет с Полиной полноценной семейной жизнью.

Оба разъехались по разным концам света. Первый за Волхонское шоссе, на Южное кладбище. Или, как с придыханием говорит Полина: «Так далеко, как более уж некуда». Второй, как ни странно – еще дальше. В Америку. Из Америки, по рассказам Полины, приходят письма с одной просьбой, купить, на присланные деньги, билет, прилететь и всё простить. На что Полина отвечает категоричным отказом, ссылаясь, помимо прочего, на невозможность оставить свою первую любовь в одиночестве. По её утверждениям, из-за Волхонского шоссе также приходят регулярные послания. О чем говорится в них, она не упоминает.

Все в учреждении знали: Полина обладает особым, недоступным другим, дарованием, переданным ей от бабушки колдуньи. Опираясь на дарование, Полина авторитетно заявляла: в подвальной части нашего учреждения собираются различные потусторонние силы. Каких из них больше, добрых или злых, определить не решалась, так как в этом случае рисковала вступить с ними в противоборство. Дабы их не злить понапрасну и не подвергать непредсказуемому риску остальных сотрудников, регулярно опаздывала на утренние разводы.

Еще Полина утверждала, что очень сильным, могущественным биополем обладает начальник заведения. Тут, правда, старожилы вспоминали, что такое её утверждение касалось и всех предыдущих начальников.

Самым же таинственным, неподдающимся стороннему влиянию, биофизическим могуществом обладал начальник одного из отделов районного управления. Фамилию его Полина никогда не произносила. В любой ситуации называла начальника отдела по имени отчеству: «Иван Федорович».

Иван Федорович заслуженно считался очень уважаемым человеком. Более почтительного отношения удостаивались разве что только портреты на стене за спиной дежурного. Тех, кто там изображен, поминать всуе не стоит. Напомним только, что учреждение наше – государственное, и заметим, что та же Полина, как лицо занимающая государственную должность, заходя в дежурную часть, неизменно бросала меткий взгляд чуть выше головы дежурного и обыкновенно отмечала: то, что находится за его спиной, не должно располагаться в произвольном порядке или быть перекошенным.

– Это же не карты Таро, – комментировала свое требование женщина, – Или ни какой-нибудь Жириновский.

На сегодня замечаний пока не поступало. Наверное, потому, что речь зашла об эротике.

Детей у Полины не было, но был секрет, которым она время от времени делилась. Секрет заключался в том, что могла она при желании приворожить любого мужчину, и, ни при каких обстоятельствах, не смог бы её избранник устоять против её чарующего колдовства. Только в мужчинах она давно разочаровалась, и более они её не интересовали. Она лишь помогала многим своим знакомым из мужского круга в некоторых очень сложных деликатных вопросах.

– Мерседес ему надоел, – продолжает рассказывать Полина, – Хочет покупать другую машину. Спрашивает: “Какого цвета?”. Не знаю, что и сказать. Ведь цвет, это настолько личное.

– . -

На сегодняшний день еще один человек, помимо Полины, прибыл на работу с опозданием. Человек этот, хоть и появился раньше Полины, все же сумел пропустить и развод дежурных нарядов, и начало рабочего дня. Звали человека Витей с обыкновенной молдавской фамилией Пуга и, не поддающимися простым линейным измерениям, объемами тела. Ну, просто – очень большой. Раза в полтора больше Баскова. На опоздание у человека имелось веское, не менее чем у Полины, основание. Не далее как два дня назад Пуга стал папой.

– Пуга родил Пугенка, – объяснял Хавкин отсутствие товарища на разводе, – Пуга раз, Пуга два.

Вдобавок к одному знаменательному событию, случилось второе. К новоиспеченному папе из недавней братской республики прибыл кортеж родных и двоюродных братьев с чисто национальным недетским подарком.

– Продался за бурдюк вина, – продолжал свои пояснения Хавкин.

Витю уже не ждали. Но то ли вино оказалось слабым и рано закончилось, то ли просто от усталости, Витя, неожиданно для всех, появился на работе. Переодевшись в форму, он прохаживался по помещениям дежурной части. Своим огромным внушительным видом, с долей какой-то мягкой неуклюжести напоминал небольшой танк первой мировой войны – немного недоработанный. Словно на гусеницах, переваливался Витя по узкому коридору и напевал, по словам Хавкина – народную молдавскую, песенку:

– Эх, яблочко, да на тарелочке…

– Что это Виктор у вас распелся, – интересуется Полина.

– Пусть поет, – отвечаю я, – Ему можно.

Витя вываливается из коридора. Места в приемном отделении, становится мало.

– Как там, дальше про глазик? – спрашивает Витя.

И все начинают вспоминать “про глазик”. Витя снова укатывается в коридор, и оттуда вновь доносятся «молдавские» напевы:

– Эх, яблочко да с голубикою…

Милицейские обязанности Пуги заключаются в осуществлении медицинского контроля за состоянием, находящихся в палате граждан. Должность его так и называется – палатный. Строго следуя инструкции, Пуга открывает палату:

– Подходи, буржуй, глазик выколю…

Единственный доставленный гражданин, отчего-то не желающий спать, стоит на слабых, подкашивающихся ногах у самого входа. Мутный невидящий взгляд его останавливается и застывает на палатном.

– Сам буржуй! – вскрикивает гражданин, и бросается грудью на Пугин живот.

Наверное, он был чем-то обижен, и, наверное, хотел толкнуть того, кого не смог рассмотреть. Но танк толкнуть нельзя, от него можно оттолкнуться. Оттолкнувшись от Пуги, обиженный гражданин падает на кушетку.

– Во, дает, – дивится Витя, – Как фамилия, уважаемый?

– Мин-нуточку, – отвечает уважаемый…

Глава 4

Маленький желтый автобус с тремя милиционерами и неопознанным любителем художественной литературы внутри, на, превышающей установленные нормы, скорости, обгоняя прочий транспорт, носился по дорогам Фрунзенского района «культурной столицы». Фиолетовая мигалка на крыше не работала, транспортам не успевающим уступать дорогу, приходилось подавать гудок. На пешеходных переходах водитель выглядывал из машины и изображал предупреждающую отмашку рукой. Заметив маленькие прапорщицкие звезды на его погонах, пешеходы понимающе уступали дорогу.

– Куды прутся? – возмущался водитель, – Ни зрячи, милиция?!

– Пфхы, – соглашался сидящий рядом человек с книгой.

Постоянные содрогания, вибрация человека не смущали. Не смотря ни на что, он упрямо держал книгу раскрытой. Громкий шепот его, и медленно двигающийся по странице указательный палец определенно указывали, книга, в данный момент, используется по назначению. С переносицы его сползали очки. Он отрывал палец от книги, возвращал очки на место, перелистывал страницу и, громкий шёпот, заглушаемый гулом двигателя, возобновлялся.

– Эк-то, – отпрыгивали от машины пешеходы.

– Милиция! – уважительно произносили одни.

– Сами же и нарушают! – возмущались другие

– Они на вызов спешат. Почему же, нарушают?

– Какой вызов? О чем Вы говорите? Нарушают, нарушают…

«Милиция» сворачивала во двор, где, почти не снижая скорости, скрывалась за ближайшим домом. Бабушки на скамейках настороженно умолкали. Сбежавшие с уроков школьники – троечники, давясь дымом купленных в складчину сигарет, свистели. Малыши в детском садике любопытно прижимались к ограждающей сетке и восхищенно смотрели вслед извергающим фонтаны грязи колесам.

Опытный седовласый водитель жал на газ, сцепление, тормоз. Снова: газ, сцепление, тормоз. Машина резко тормозила напротив детской площадки. Сидящие в песочнице спешно прятали бутылку с подозрительной надписью “Очиститель”. Видя, что машина не собирается уезжать, они почтительно вставали и заверительно разводили руками: “Ни, ни, ни, ни…”.

Очиститель конфисковывался. На глазах ошеломленных, только что лишенных собственности хозяев, бутылка распечатывалась, содержимое её безжалостно выливалась водителем в бачок омывающей жидкости.

– Смотры, мне! – обращаясь ко всем присутствующим грозно произносил водитель, – На обратным пути провирю. Куды садисся!? Вали с песочницы!

В следующее мгновение страшный прапорщик уже хлопал за собой дверью, жал на газ, машина резво трогалась с места и уносилась вдаль, где исчезала за очередным дворовым поворотом.

– Э-э-э-э… – запоздало неслось с песочницы.

– . -

Заведение, коему приписана машина, имело определенный специальными расчетами, утвержденный вышестоящим руководством, конкретный план работы. План определялся двузначным числом: «двадцать один».

Это была норма, выполнению которой почему-то очень радовалось руководство. Радовалось настолько, что согласно было до поры до времени не замечать более раннего ухода с работы, вечно спешащего домой на другой конец города, заслуженного ветерана-водителя.

– Давай, Захарыч, – подбадривало руководство.

И Захарыч давал. Вечером, часам к восьми, а то и к семи, вместо положенных десяти, ветеран начинал поглядывать на часы и приставать к дежурному с волнующим вопросом:

– Скольки?

– Достаточно, – отвечал дежурный, после чего наблюдал водительскую спину.

– Пока робятки, – доносилось уже с лестницы его прощание…

– . -

Исколесив прилегающую территорию и не найдя с утра ничего более подходящего, экипаж возвращался во двор приписки. То, что раньше некоторые ошибочно принимали за наполненную мешкотару, постепенно приходило в сознание. Все больше оно подавало, опровергающие первое восприятие, знаки. Оно уже вовсю шевелилось на полу салона и даже пыталось забраться на сидение.

– Ату его, – не оборачиваясь, кричал водитель.

Сидящий сзади милиционер, и без водительских указаний, знал свое дело. Не желая дотрагиваться до, подозрительно нечистоплотного, клиента руками, он удерживал его от нежелательных шевелений ногой. Клиент не спорил. Но обижался. Говорить не мог, обиду выражал молча.

– Да хватит сс…ться-то! – толи уговаривал, толи ругался Басков.

Машина остановилась у входа в подвал. Трое, вышедшие из салона, долго спорили, кому тащить четвертого. Особый спор зашел вокруг конкретного момента, кому держать нижнюю часть тела. Спорили до тех пор, пока четвертый не изъявил желание пройтись самостоятельно. Полностью свободного движения у него не получилось, но, по крайней мере, брать его за ноги не пришлось.

– . -

– Пупсиков принимаете? – заводя отловленного клиента в дежурную часть, произносит Басков.

– Фи, – фикает Полина.

– Нажрался, ирод, – возмущается уборщица Прасковья Михайловна

– Пфхы, – соглашается с ними старший экипажа Аркадий

Выразив негативное отношение к “пупсику”, Полина вспоминает об опасности, коей подвергает, своим нахождением в подвале, остальных.

– Может, подъехал… – неопределенно произносит она, направляется к выходу.

В направлении своем едва не сталкивается с “пупсиком”, который уже начинал не только шевелить ногами, но и довольно умело, в поисках дополнительной опоры, размахивать руками. Размахивал он ими столь умело, что проходящая мимо женщина оказалась в его объятиях.

– А-а-а… – испуганно закричала Полина.

Клиент испугался не меньше. Женщину выпустил и разом опустился на специальный, оббитый дерматином, диван.

– Фи, – снова фикает Полина, – Что же Вы, Игорь, его не держите?

– Не расстраивайтесь Полина, – отвечает Басков, – Найдем мы Вам достойного мужчину. А этого вон, Михалне подарим. Она у нас женщина непривередливая.

Дверь в приемное отделение закрывается.

– Фи, – слышится уже с входной лестницы, – Портреты поправьте.

– . -

У сидящего на диване нашлось пенсионное удостоверение, в котором не очень аккуратной рукой работника собеса было начирикано “Неустроев Иннокентий Петрович”. Где именно он находится, сидящий на диване не осознавал, что, однако не мешало ему высказывать свое не совсем членораздельное возмущение.

– За что?… Кому?… – со слабой нотой протеста бубнил Иннокентий Петрович.

– Никому, ни за что, – отвечал ему помощник Хавкин, – Никому ничего не говори, никому ничего не обещай.

Вдвоем с Пугой они стянули с доставленного измазанный, уже и не определить чем, плащ. Под плащом обнаружилась ничем более не прикрытая, за исключением естественного волосяного покрова, бывшая когда-то, возможно, атлетической, ныне сильно запущенная грудь. Запущенность определялась немытостью, нечесанностью, а также выступающими, под натянутой кожей, ребрами.

– Все будет хорошо, товарищ, – подбадривал Хавкин клиента, – Помоем Вас, причешем. Скоро у нас обед. Раздевайтесь быстрее, а то опоздаете.

– За что?… Кому?…

Клиент, продолжал удерживать стягиваемые с него джинсы.

– Эй, уважаемый! – одергивал его Пуга.

– О, Иннокентий Петрович, да Вы никак описались? – скороговоркой болтал Хавкин, – Что говорите? Вспотели? Ну, что же Вы так неаккуратно? Потеть нужно в горшочек. А Вы? Прям – в штанишки.

– Пардон, – неожиданно произнес Иннокентий Петрович.

Извинился он или возмутился, осталось непонятным. Да, наверное, и не важным. Не обращая внимания на возражения, Иннокентия Петровича раздели, подхватили под руки, повели в палату.

– Ничего страшного, – успокаивал поддерживающий его справа милиционер, – Не волнуйтесь. Мы все выстираем, погладим, заштопаем. Вы пока отдыхайте.

Слева Иннокентия Петровича так же поддерживали под локоть. Этот слева не говорил ничего, он лишь, непонятно к чему, подозрительно напевал:

…Один выколю, другой останется,

Что бы знал г…но, кому кланяться…

Певучий милиционер раскрыл какую-то дверь:

– Во, дает! – слышал его голос Иннокентий Петрович, – Опять стоит!