Вытрезвитель

– И больше не приходите к нам, – скажет на прощание дежурный, – Уговаривать будете, не возьмем.

– . -

Гражданин Неустроев покидать палату не желал. Его выводили в приемное отделение для выписки, а он отказывался получать свои вещи.

– Нет, молодой человек, не уговаривайте, – отвечал он, на предложение освободить занимаемое им место, – Чего мне на улице-то?

Ну, что тут поделаешь?

– Домой идите, – пытался советовать дежурный, – Отдохнули немного, хватит. Пора и честь знать. К нам желающих знаете сколько? На улице очередь.

– Ваши слова, я бы даже не стал называть обманом, – отвечал Иннокентий Петрович, – Не смотря на то, что Вы беседуете со мною по схеме взрослый-ребенок, я ни сколько на Вас не обижен. Мне у вас очень нравится. Чисто, аккуратно, все такие культурные, только бумаги нет в туалете. Простыни выдаются…

Идти домой Иннокентий Петрович не желал.

– Что я дома-то не видел? – косился он гхыкающего Пугу, – Вот такого же привела необразованного. Извините это я не про Вас. И живет. У меня в квартире. Слова ему не скажи. Кто привел? Дочка моя… Я ей…, а она мне…, а этот… Дома целый день молчу, сказать слова боюсь. Нет, домой не пойду, тут останусь, и не уговаривайте. Лучше бумагу в туалет положите.

Говорить о выписке с Иннокентием Петровичем было бесполезно.

– Нет такого права человеку не понять человечьего, – заявлял он, – Больного человека на улицу выкидывать!

Его возвращали в палату, показывали, где на полке в туалете лежит бумага, через некоторое время вызывали, снова предлагали расстаться.

– У вас половина коек свободная, – спорил Иннокентий Петрович на новой аудиенции, – Человеку много ли надо? Всего одна. Что я вам сделал? За что выгоняете? Я режим не нарушаю. Доктор предписал отдыхать, я отдыхаю.

Не желающий возвращаться домой посетитель начинал рассказывать о трудностях своей не сложившейся судьбы. Про умершую жену, про дочь…

– Вот такая маленькая была, – с искренней теплотой произносил Иннокентий Петрович, – На колени сядет. Я ей конфетку, мороженое… Меня любила… Нет такого закона, человека из вытрезвителя насильно выкидывать…

– Вот зараза! – говорил про несговорчивого клиента помощник Хавкин.

– Гхгы, – соглашался палатный Пуга.

Глава 9

В палате Иннокентий Петрович читал новые лекции. Вокруг него теперь собирались по несколько человек. Прослушав краткий курс психоанализа, они начинали спорить. Сами споры, возможно, происходили не столь осмысленно, как того желал бы основоположник теории Зигмунд Фрейд, но зато довольно оживленно. Особо увлеченно спорили пенсионеры.

– Раньше мы работали, знали. На пенсии государство позаботится. А они пришли растащили, разворовали… Эй, товарищ! Как там, говорите, у Ленина?

Гражданин представлявшийся Бородиным, на самом деле оказался Бородкиным. Будучи вызванным из палаты, с предложением покинуть временно приютившее его заведение, согласился без дополнительных уговоров. Он желал покинуть, наш подвал. И это являлось главной характеризующей его чертой. Чертой положительной. Положительной настолько, что она одна затмевала все возможные его недостатки.

Появившись в приемном отделении, протрезвевший Бородкин снова озвучил, ставшую для него привычной, фразу. При этом немного изменил ее. Вместо “ошибочно” возмущенный посетитель произносил “незаконно”.

– Меня задержали незаконно, – утверждал Бородкин, – Требую прокурора!

– Обеспечим, – отвечали Бородкину.

Главное положительное качество клиента ощущалось почти физически: “Он хочет уйти”.

– Посидите в палате. Прокурор появится, мы Вас вызовем.

– Бросить нормального человека в камеру на нары!

– У нас нет камер, – возражали Бородкину, – У нас культурное заведение. Кушетки с простынями. Тихий час. Лекторы с лекциями приезжают. Можете остаться еще одну послушать. Кстати, напомните, где Вас задержали?

Вопрос отозвался явным смятением того, кому предназначался.

– Вы, действительно, не помните, как пришли? Сами просились. “Возьмите меня» – говорили, – “Я вас отблагодарю”. Коньяк обещали. Когда коньяк принесете?

– Что? Что вы меня допрашиваете? Где мои вещи? Вы, что? Вы, вы мне за этот допрос ответите. Вы, знаете, знаете…

Пока выносили вещи, возмущенный посетитель перечислял фамилии своих высокопоставленных знакомых. Фамилии нам ни о чем не говорили, но в дежурной части, все объединенные желанием освободиться от клиента, в унисон кивали и восхищенно восклицали:

– Не может быть! И этого знаете?! И этого?! И его самого!? А Ивана Федоровича знаете?

Ивана Федоровича клиент не знал.

Предъявленные Бородкину вещи особо радостного воздействия на него не возымели. Скорее они стали источником зародившегося, в его не совсем поправившейся душе, сомнения. Довольно долго, вплоть до того, пока Пуга не спросил: “В чем дело, уважаемый?”, он их внимательно осматривал. На Пугин вопрос, задал свой встречный:

– Это мое?

Услышав положительный ответ, поинтересовался, почему намочены брюки.

– Гхы, пописал в них кто-то, – ответил Пуга.

Такое объяснение посетителю не понравилось.

– Я…, я на Вас управу найду, – заявил он Пуге, – Вас скоро закроют!

По коридору из глубины подвала выходил жующий, покряхтывающий, почти похрюкивающий, помощник Хавкин. Какое-то съестное содержимое, плотно уложенное за щекой, никак не съедалось, видно, было его там много. Прожевывать было некогда, Хавкин торопился поддержать справедливо возмущенного клиента. В поддержке своей сообщил, что, к сожалению, заказы на стирку и глажку белья временно принимаются лишь по предварительным заявкам. И попросил клиента в следующий раз предупреждать о своем посещении заранее, с тем что бы, мастер успел запустить и прогреть сушильно-гладильный агрегат.

– Телефончик наш, хрю-хрю, запишите, – продолжал жующий, почти похрюкивающий, Хавкин, – А за сегодня, хрю-хрю, извините. Палатный у нас новенький. В индивидуальном порядке, хрю-хрю, ни стирать, ни гладить не умеет. Наберут таких в шляпах в милицию, потом все клиенты, хрю-хрю, к конкурентам разбегаются…

– И на Вас тоже! – перебил Хавкина Бородкин.

Он получил вещи, еще раз перечитал протокол, расписался за их получение. После чего ему было предложено пройти в разделительный тамбур, туда, где выписанные граждане одеваются.

– Пожалуйста, одевайтесь, – сказал дежурный.

– Что? Я свободен? – уточнил он.

– Да.

– И могу идти?

– Да.

– И это всё?

– Да. Осталось только принести обещанный коньяк.

– А… а, к чему же, тогда… – Бородкин на секунду остановился, подбородок его возмущенно дрогнул, – К чему же тогда… столько разговоров?!

Он вышел в разделительный тамбур, опустился на скамейку, из рук его выскользнула, свалилась на пол одежда. Он этого не заметил. Он сидел на скамейке, у него подрагивал подбородок. Бородкин плакал. Туда же, в тамбур, выходили следующие выписываемые граждане. Их недавний коллега по палате всхлипывал носом, и одни из них тому насмешливо улыбались. Другие предлагали помощь.

– Довели человека, – говорили они.

– И на Вас…, и на Вас тоже…, – отвечал и тем, и другим неодетый гражданин.

У него не было претензий непосредственно к нам, или к нашему заведению. Слезы его исходили из того, что с ним приключилось. В этом приключении мы оказались промежуточным пунктом. Возможно столь же положительным, как и желание клиента уйти от нас. Просто в похождениях своих наш клиент никак не ожидал очутиться с другой стороны закрытой на засов двери.

Проплакавшись, он утер слезы, довольно скоро оделся и ушел. Ушел тихо, не сказав ни слова, не попрощавшись, аккуратно притворив за собою дверь.

– Коньяка, наверное, не будет, – задумчиво произнес Хавкин, – Как полагаете, Сергей Викторович?

– . -

По лестнице в дежурную часть застучали легкие, похожие на женские, шаги. По стеклоблокам, разделяющим лестницу и приемное отделение, проплыла такая же легкая, похожая на женскую, тень. Все это спустилось вниз, и в смотровом окне разделительного тамбура появилась их обладательница.

– Ходоки пошли, – пробурчал Пуга, – За мужем, небось, или за любовником, гхгы.

Обладательница легких шагов и тени, поняв, что её заметили, улыбнулась, постучала в смотровое окно, вошла.

– Здравствуйте, – поздоровалась незнакомка.

– Здравствуйте, – ответили милиционеры.

– Я здесь живу рядом, – продолжала девушка, – Нельзя ли у вас на ночь поставить машину.

– Гхы, – ответил один из милиционеров,

– Можно, – ответил другой, – У Вас какая машина, импортная, отечественная?

– Ауди.

– Шестьдесят рублей, пожалуйста. Вот мальчику отдадите. Иди, Витюша, определи место для Ауди.

– Гхы…

– И не гхыкай там, всех клиентов распугаешь.

Вскоре Витя вернулся. Сообщил, что на улице совсем весна, и что пора чем-нибудь перекусить, например, оставшейся в холодильнике картошкой.

– Иди, разогревай, – согласился Хавкин, – Я пока человечка проверю.

Он поднял телефонную трубку, начал накручивать диск. Витя направился на кухню, а Дима остался со мной в приемном отделении.

– Что сейчас будет! – шептал Дима, пока Витя шел по коридору, – Лучше бы мне этого не видеть. Бедный Пугик. Как мне его жалко.

Витя удалялся от нас и приближался к расположенной в самом конце коридора кухне. Слегка затихшие вдали тяжелые шаги, чиркнули по полу, обозначили там поворот.

– Зашел, – шептал Хавкин, – Сейчас начнется.

Шаги возобновились, помимо них в кухне ощутилось какое-то движение, а затем все замерло.

– К раковине подошёл, – пояснял Хавкин, – Смотрит. Долго будет смотреть.

Движение возобновилось, заскрипела дверца старого холодильника и… Началось.

– Гхыгыхыыы! – донеслось с конца коридора, предположительно из холодильника, – Дииимаа!?

Грузные шаги палатного в гораздо более скором, нежели ранее порядке, понесли не менее грузное тело в приемное отделение.

– Дииимаа! – вместе с шагами, едва ли не заглушая их, неслось из коридора.

Где-то на полпути шаги и крик перекрылись звоном разбившейся посуды.

– Диммааа!

Из коридора в приемное отделение ввалился рассерженный, Витя. В руках он держал осколки разбившейся тарелки.

– Диимааа!? – сердито мычал Витя, сотрясая в руках остатки посуды.

Дима молчал; с неподдельной озабоченностью смотрел на товарища.

– Диимааа! – продолжал мычать рассерженный Витя, – Димааа… Ты бы хоть посуду помыл…

Когда мычание закончилось, Хавкин с любопытством поинтересовался, что же так огорчило его лучшего друга. Друг был настолько расстроен, что на все вопросы отвечал одно:

– Ты это, ты-ы…

Узнав, в конце концов, что причина расстройства друга кроется в том, что кто-то съел весь резервный запас картофеля, а заодно куда-то дел и котлеты, Дима так же высказал свое возмущение.

– Что за люди! – сказал помощник, – Сергей Викторович, Вы не знаете, кто бы это мог съесть Витину картошку?

– Экипаж, – ответил я Диме, – Утром сырки в магазине съели, теперь – картошку.

– Точно. Экипаж. Как я сразу не догадался? И тарелку не помыли. И разбили! Это их почерк.

– Разбил я, – признался Витя.

– Ты? – удивился Хавкин, – Вот те раз. Я его защищаю, а он тарелки бьет. Так может, ты и съел? Случайно? Съел и не заметил. Такое бывает.

– Диимаа! – серился Витя, – Я тебе что? Вообще уже?! Ты это! Ты…

Хавкин пытался друга успокоить и даже провести некоторое расследование. В результате анализа предшествующих событий высказал предположение, что расправиться с остатками обеда вполне могла сотрудница администрации Полина.

– То-то она у холодильника крутилась, – с подозрительным прищуром размышлял Хавкин, – Ты у нее спроси…

Выяснение истины было прервано. В дверь постучали. В дежурную часть заглянул неизвестный мужчина.

– Здравствуйте, я тут живу рядом, – произнес неизвестный.

– Какая у Вас машина? Импортная, отечественная?

– Отечественная.

– Шестьдесят рублей, пожалуйста. Вот, мальчику отдадите. Иди, Витюша, разберись. И не гхыкай. А у Полины обязательно спроси. И у доктора спроси. Он тоже в столовой крутился. Ну, как так можно!? Без разрешения…

– . -

Один из выписываемых, маленький щуплый гражданин желал сделать важное сообщение, для чего ставил условие:

– Доктора не вызывайте.

– Без доктора нельзя, – отвечал я странному гражданину.

– Вы не понимаете, – объяснял гражданин, – Вы не представляете, о чем я сообщу.

– А при докторе никак?

– Доктора все портят. Вы представить не можете, кто у вас там находится!

Клиент махнул рукой в сторону палаты.

– Наполеон что ли? – спросил я.

– Как? Вы знаете?

– Он у нас там прописан. Время от времени куда-нибудь уходит, но всегда возвращается. Вы на учете состоите?

– Вам и это известно? Вы с ними заодно. Вы тоже доктор?

По лестнице застучали снова женские, похожие на Полинины, шаги. Шаги более тяжелые, чем обычно. Словно обиженные. Жесткая, уверенная поступь напугала боязливого гражданина. Он не решался выйти в тамбур. Стука не было. Была резко, в какой-то степени воинственно, распахнутая дверь, и, такой же недружелюбный придых:

– У вас что?! Пуга вообще уже?!

Глава 10

Под вечер в палате остались несколько нетранспортабельных граждан. Они спали не ворочаясь, не выказывая желания к общению. Иннокентий Петрович заскучал. Время от времени он подходил к двери, стучался, спрашивал о каких-нибудь очень важных пустяках. Почему включены не все светильники? Когда будут мыть полы? Кто должен поправлять сбитые простыни?

– А тебе оно надо? – довольно однобоко отвечал на все вопросы палатный.

– Подождите не уходите, – пытался задержать его Иннокентий Петрович.

Расположения к задушевным беседам Пуга не испытывал. Дверь закрывалась, Иннокентий Петрович оставался единственным бодрствующим во всей большой, начинавшей казаться не такой уж уютной, палате. Он бродил по проходу, забирался на разные кушетки, сбивал, мял простыни. Затем снова стучался, спрашивал, когда же, в конце концов, придет уборщица.

– Ох, и достал он меня, – жаловался Пуга, – Всю ночь будет колобродить, не даст уснуть.

– Д`да, – соглашался Хавкин.

Продовольственный магазин, запасной выход из которого виднелся в противоположном углу двора, работал круглосуточно, пиво в разлив – до двенадцати вечера. Время поджимало, необходимо было торопиться. Уборщица Прасковья Михайловна согласилась посидеть за столом помощника, поработать автоответчиком.

– Если что, зови доктора, – инструктировали уборщицу, – Нужна будет милиция, свисти…

– . -

За пластмассовым столиком в пластмассовом кресле расположился отработавший свою смену экипажный Басков. Столов два. Один занят экипажным, второй свободен. Время позднее. Единственный, кроме Баскова, посетитель пристроился у идущей вдоль стены столешницы.

Посетитель потягивал пиво, Басков баловался водкой. Время от времени посетитель поглядывал на Баскова. И тогда Басков говорил ему: “Афф!” На что посетитель заискивающе улыбался. Раза два Басков заговаривал с ним, называл Буфетовым. Буфетов ничего не отвечал, лишь еще более уважительно, почти признательно, улыбался.

– Буфетов! Ты опять от нас? Ха! От нас и с деньгами? За это стоит выпить!

На столе у Баскова лежала раскрытая коробка мармеладных конфет, и стояли два пластмассовых стакана. Один постоянно наполненный, другой, наполняемый на четверть и периодически опустошаемый. Переодетый в гражданское милиционер наливал водку в периодический стакан, чокался с постоянным, надкусывал мармелад, оборачивался к барной стойке:

– Да брось ты свой калькулятор, – говорил он барменше Алевтине, – У нас вон в дежурке – компьютер. Сейчас пойдем в две секунды все пересчитаем. Пиво сложим, коньяк отнимем. Ха! Хозяин тебе еще должен останется. Иди сюда.

Алевтина молчала. Сосредоточенно нажимала на клавиши калькулятора, записывала полученный результат в блокнот.

– Иди сюда, – звал ее Басков.

– Ну, подожди, – отвечала Алевтина, – Видишь, у меня посетители.

– Ха, – хакал Басков, – Эй, Буфетов, ты там не захлебнулся? Хватит по ночам пиво пить, иди домой, жена заждалась. Со скалкой.

– Хи-хи, – похихикивал Буфетов.

– И-игорь! – игриво недовольно произносила Алевтина.

– Давай, Буфетов, поторапливайся. Не видишь? Алевтина Николаевна стесняется.

– И-игорь!

– У нас тут с нею, быть может, интим получится. А ты мешаешь.

– Игорь!

– Имеет право милиционер в конце рабочего дня на интим, или нет?

Со стороны торгового зала донеслись шаги. Несколько человек прямиком через зал направлялись к разливочному аппарату.

– Ооо! – непонятно толи обрадовано, толи расстроено протянул Басков, – Дядь Сереж? Димуля? Пугик! Вот те раз. Как там? Это… То понос, то… Вас только не хватало. Мы тут от Буфетова не знаем, как избавиться.

– Гхы, – ответил за всех Пуга.

– Пива не наливать, – потребовал Басков, – Наливаем водку. Алевтина… Как Вас по батюшке? Николаевна, не будете ли так любезны, поставить нам… Сколько вас? Раз, два. О! Три. Три одноразовых бокала для водки.

От водки новые посетители отказались. Сослались на остающихся в палате клиентов, на возможное поступление новых:

– Буфетов куда пойдет? К нам притащится.

Ссылались так же на не прибывшего, но постоянно по ночам прибывающего ответственного от руководства районного управления:

– Тарзанов, наверняка, сегодня. Что-то машины его не видно. Обязательно приедет.

Заказали по кружке пива, специально для Пуги включили микроволновую печь.

– Разогрейте, пожалуйста, котлеты, для моего лучшего друга, – попросил Хавкин.

Горячие котлеты долго не остывали, что проголодавшийся Витя заметил лишь после того, как последний кусок опустился к нему в желудок.

– Все губы обжег, – признался Витя, – Вот тут, нёбо, и горло… Ой! А тут-то? Все так и жжет…

Басков налил водки:

– Гаси.

– Гхы, – сказал Витя, и загасил пивом, – Нельзя.

Покидая магазин, запоздалые посетители напомнили хихикающему Буфетову, что ему пора домой, пообещали Алевтине следить за принесенной ею кошечкой.

– А как назвали? – поинтересовалась Алевтина, – Мы тут как-то и не успели.

Милиционеры призадумались, как будто бы пытались вспомнить, а потом неожиданно нашелся Пуга:

– Барсиком, – ответил находчивый палатный.

Уже выходя во двор, посетители советовали Алевтине “не доверять Баскову”.

– Витюша, – кричал вдогонку, Басков, – За здоровье твоего ребенка!

На этом Витины нервы не выдержали. Он метнулся обратно, сказал: “Гхы. А-а-а…”, – залпом выпил стакан водки и убежал вслед за, покинувшими магазин, друзьями.

– . -

В дежурной части нас ждал старший экипажа Аркадий. Он уходил домой, но вернулся. Перелез через закрытые ворота и теперь сидел за столом помощника. Замещал на этом месте Прасковью Михайловну. В отличие от водителя у него не было внука. Дома его ждала гражданская (не состоящая с ним в официальном браке) жена, и не особо ждали двое не его детей.

Вчера дети расшалились, рассыпали по квартире канцелярские кнопки. По настоянию жены, Аркадий занимался их воспитанием. Сегодня, по возвращению с работы, эти кнопки Аркадий обнаружил у себя в карманах.

На столе, помимо старых газет и бестселлера «Хмырь», лежали «Записки немецкого танкиста» – подарок постоянного клиента. Аркадий слыл библиофилом. Читал все, что попадалось под руку. От Достоевского и Островского до рекламных газет и вывесок над местами общественного пользования. В многообразии мировой литературы, особое предпочтение отдавал кроссвордам. Ни там, ни там ответа на вопрос, что делать с разыгравшимися детьми Аркадий не находил. Разве что танкист, советовал обязательно обработать поцарапанное место.

Доктор оказал необходимое содействие, и теперь при помощи перебинтованного пальца Аркадий искал ответ на свой вопрос в «Кроссвордах от тещи».

– . -

Прасковья Михайловна мыла полы в палате. За нею следом, невзирая на мокрый пол, ходил завернутый в простыню единственный не спящий посетитель.

– Каждый труд должен быть востребован с тем, что бы не стать трудом паразитирующим, – обращался к женщине посетитель, – Самый обыкновенный продукт изготовленный с использованием примитивнейшего орудия, может оказаться куда как более полезным для общества, нежели создаваемое в течение длительного времени, на основе последних научных достижений, с огромной затратой человеческих ресурсов, но никому не нужное производство.

– Да, ты, говори яснее, – ворчала на посетителя уборщица.

Она пихала швабру под кушетку. Там тряпка сползала со швабры. Прасковья Михайловна ругалась, цепляла тряпку шваброй, вытаскивала её, наматывала на место. Посетитель оббегал склоненную женщину, приседал перед ней на корточки, продолжал свой рассказ.

– Она ж еще маленькая совсем была. А что я могу один без матери. Мне и работать и воспитывать. Все, что хотела; ни в чем не отказывал. И велосипед и коньки. А печенье! Вообще дома не переводилось…

– Ну-ка, ногу убери.

– Да, да, конечно, извините. А теперь что? Дома хоть вообще не появляйся. Я же кормил. Одевал, заботился…

– Ты бы водку жрал поменьше.

– Да, что водка? Да разве это и водка? Этот … её, уж такую приносит, я такую и не видывал. А мне и хлеба не даст. Кто не работает, говорит, тот не ест. Не дай бог к холодильнику подойду. Вообще, говорит: “Домой пускать не буду!” Кого?! Меня?! В мою же квартиру?! А она на него смотрит… Да я ж люблю её, я же для неё… А она… Да я бы…

– Вон у того одеяло подними. Все на пол… Все изгадят.

– Я ведь в школу приду. Учителя жалуются, а мне жалко, я заступаюсь. В магазин идти, сам иду. Все сам покупал. Пусть, мол, уроки готовит, пусть погуляет. Маленькая еще тяжести таскать. Жена покойница, от того и померла. После операции в магазин сходила.

Посетитель снова приседал перед склонившейся у очередной кушетки уборщицей.

– Простыню подбери, – требовала уборщица.

– Да, да, – отзывался посетитель, – Извините.

Он подбирал простынь, некоторое время сидел молча, наблюдал, как у самой стены, цеплялась за плинтус тряпка, сползала со швабры. Уборщица ругалась, расправляла тряпку, восстанавливала рабочепригодность своего примитивного орудия труда, после чего вновь продолжала выдавать столь нужный, востребованный обществом продукт производства.

Блеклый, от долгой службы ставший матовым, линолеум методично покрывался блестящим хлорномыльноводным раствором. Толстая тряпка вбирала в себя накопленный за день песок, отжималась, прополаскивалась в ведре, накручивалась на швабру, снова скользила за нею, приводя в порядок, слабо поддающийся этому представлению, пол.

– Дааа, – мечтательно произносил посетитель, – Ремонт бы вам тут надо.

– Обещают, – отвечала уборщица, – Давно. Это ж разве полы? А стены? Да только… Ух, Ироды.

– Хозяйственная Вы. Мне бы такую хозяйку.

– Ишь, чего заговорил-то! Я вашего брата знаю. Не первый год на пенсии. А ну вали на кушетку. Вон на ту. Нет на эту. На эту, сказала! Щас натопчешь.

– Нет, нет, Вы чего не подумайте, – оправдывался посетитель; как было велено он сел на указанное место, – Я не о том, я… Ведь все сам, все сам…

– Подними ноги.

– Вы знаете? Маленькая была, все за мной бегала: “Папа, папа”. Из ложечки кормил. А этот… Говорит: “Откормил своё. Теперь я кормлю”. Нет, она не виновата. Он…

– . -

Прасковья Михайловна подхватила свой нехитрый инвентарь, толкнула ногой, оббитую снизу металлом, дверь. С ведром и шваброй вышла в приемное отделение, опустила служебное имущество на пол.

– Серенька, – это ко мне, – Ты бы мужика-то выпустил. Чего он у нас томится? Ему домой к дочери надо.

Следом за уборщицей в приемном появился наш утренний клиент. Наброшенная на плечи большая новая простынь обворачивала забредшего к нам толи психоаналитика, толи философа. Простынь еще не потеряла прачечной свежести. Зная Прасковью Михайловну, можно определенно сказать, без ее участия тут не обошлось.

– Что? – спросил я, – Вам еще к тому же и не спится?

– Вы знаете, молодой человек, – заговорил Иннокентий Петрович, – Вне зависимости от того, на каком инструменте вы создаете свою музыку, в смысле, чем руководствуетесь в принятии того, или иного решения, оно одинаково может быть как ошибкой, так и истиной…

– Да говори ты нормально, – одернула клиента уборщица.

– Да, да, извините. Говоря нормально… Что?

– Домой ты хотел, – напомнила Прасковья Михайловна.

– Ах да. Вы знаете, это такая женщина. Нет, нет, я не об этом. В общем, пойду я. Как там у них? У детей. Надо…

На слове «детей» Аркадий глубокомысленно усмехнулся: “Пфхыыы!” – и приподнял над газетой пострадавший палец.

– Главное в воспитании подрастающего поколения? – звучал тещин вопрос.