Вытрезвитель

В следующей комнате, перед открытой дверью, раскачивался маятником на слабых ногах, неизвестный Иннокентию Петровичу, гражданин.

– Я – Бородин! – торжественно произнес гражданин.

– Пардон, – отозвался Иннокентий Петрович.

– Очень хорошо, мы как раз Вас и искали, – подключился к разговору Хавкин, – Вот, товарища Вам привели.

– Мин-нуточку, – возразил Бородин.

– Слышь, уважаемый! – рявкнул Пуга, – Отойди, а?

Отходить уважаемый не хотел.

– Дело в том, – продолжал он, не обращая внимания на рявкающего милиционера, – Понимаете? Меня взяли ошибочно.

Ноги его на этом подкосились, и если бы не подоспевший палатный, то опустили бы собственно тело на покрытый линолеумом, но не ставший от этого мягче, бетонный пол. Большой милиционер подхватил Бородина, приподнял его и словно ребенка, аккуратно уронил на кушетку:

– Милиция разберется!

Так же аккуратно на кушетку уронили Иннокентия Петровича. Здесь он почувствовал тепло и относительную сухость, от чего моментально уснул. Ноги, руки его теперь не поджимались под живот; наоборот распластались свободно по соседствующим кушеткам. И вскоре неровный, слегка покряхтывающий, шипящий, больше похожий на кашель, храп покатился под низкими сводами, собравшего, неизвестно каких больше: хороших или плохих, потусторонних магических сил, помещения.

– . -

Спал Иннокентий Петрович долго; время от времени вздрагивал, почти просыпался, затем успокаивался, и опять забывался сном. Не открывая глаз, он периодически задавал вопросы:

– За что?… Кому?…

Сначала ему никто не отвечал. Немного позже, когда в палате, помимо “минуточного” гражданина, появились и другие посетители, один из них расположился рядом с Иннокентием Петрович. Он так же уснул, так же вздрагивал и так же, не открывая глаз, задавал вопросы:

– Куда?…Где?…

– Никуда, никогда, – отвечал сквозь храп Иннокентий Петрович.

– Никому, ни за что, – благодарно платил ему тем же невидимый им собеседник.

Глава 5

Сообщив доставленному клиенту про скорый обед, Хавкин уже не мог расстаться с мыслью о еде.

– Ты покушать чего-нибудь принес? – приставал он к Пуге.

Витя ссылался на находящуюся в роддоме жену, жаловался на прожорливых, опустошивших весь холодильник, братьев:

– Особенно этот… Вот, забыл… Вообще никогда его раньше не видел…

Потеряв интерес к Пуге, Хавкин заглядывал в общественный холодильник, где находил мой обед. Приготовленный дома, разложенный по пластмассовым контейнерам, он ждал своего часа. Политая растительным маслом квашеная капуста, отварная греча, кусок отбивной свинины, а так же наваристый красный борщ возбуждали аппетит и никак не давали покоя оголодавшему помощнику.

– И чего у нас тут такое в баночках? – интересовался Хавкин, – Наверняка для нас оставлено. Ну-ка, Витя, попробуй.

Пробовать Витя отказывался.

– Это Серегино, – объяснял он, – Закрой холодильник, испортится.

– Сергей Викторович молодец, – ободрено произносил Хавкин, – Всегда из дома уже готовое приносит. Жалко мало принес. На тебя, Витюша, никак не хватит.

– Закрой холодильник! – гаркал Пуга, – Не твое, не тронь.

Хавкин закрывал холодильник, под ногами визжала Алевтина. Он открывал холодильник снова, Алевтина вытаскивала прищемленный хвост.

– Что ты орешь? – то ли у кошки, то ли у палатного спрашивал Дима, – У меня жена готовить не любит.

Единственным вариантом разрешения обеденного вопроса оставался поход в магазин. Не желая разменивать теплый подвал на уличную сырость, Хавкин предлагал сходить туда Пуге.

– Давай, Витя, пулей. Одна нога здесь другая там, – донимал он палатного, – Заодно лимонада себе возьмешь. На тебя ж без лимонаду смотреть не возможно. Весь черный, небритый.

У Вити болела голова, что-то крутилось и никак не успокаивалось в животе. Он не мог сказать, желает ли чего-нибудь съесть, и захочет ли есть в ближайшее время. От похода в магазин отказывался. А потом из палаты послышалось подозрительное шевеление, и ему пришлось уйти на свое рабочее место.

– Эээ, – удрученно выговаривал вслед ему Хавкин, – Какой же ты после этого товарищ?

Потерпев неудачу с отправкой Пуги, Хавкин вынужден был совершить столь нежелательный выход на улицу самостоятельно. Дабы не оставаться при этом в одиночестве, начал приставать ко мне с предложением, составить ему дружескую компанию.

– Пуга – предатель, – говорил Дима, – Не зря я так и сказал на разводе. А вот про Вас, Сергей Викторович, я и ночью, проснусь, скажу, Вы самый надежный товарищ.

Я сначала отказывался, но Хавкин умел уговаривать. Он наклонился над моим столом и доверительно зашептал:

– Зря, Сергей Викторович, отказываетесь, там сырки творожные завезли. Глазурованные.

Хавкин знал, кого, чем заманивать.

– Экипаж, ходили, – продолжал Дима, – Сказали, сырко-ов! Куча.

На мою просьбу взять пару сырков для меня, коль уж все равно направляется в магазин, Хавкин заметил, что не разбирается ни в твороге, ни в глазури:

– Куплю какие-нибудь невкусные, меня же потом обвинять и будешь. Нет уж, идем вместе. Сам выбирай.

В дежурной комнате у телефона посадили Прасковью Михайловну.

– Ты, Михална, у нас самая ответственная, – сказал ей Хавкин, – На тебе одной вытрезвитель держится.

– Ой, идите, идите, – довольно бурчала уборщица.

– Если что, позовешь Пугу…

– . -

От долгого лежания в одном положении, Иннокентий Петрович почувствовал неудобство. Он стал поворачиваться; в движении своем очутился на соседней, приставленной вплотную, кушетке. Кушетка оказалась несвободной, о чем ему тут же сообщили.

– Куда? Где? – услышал Иннокентий Петрович испуганное бормотание.

К этому времени он уже вполне осознанно воспринимал происходящее.

– Вы не могли бы подвинуться? – попросил он соседа.

Сосед оказался добрым и отзывчивым. Он начал двигаться туда, где кушетка заканчивалась, и вскоре тело его угрожающе зависло над бетонным полом. Первым заметил неладное Иннокентий Петрович. Он обхватил зависшего обеими руками и зашептал:

– Держитесь, я Вас спасу.

Крепкой хваткой он вцепился в доброго гражданина, и видимо, впопыхах не заметил, что держит его за шею. Главным казался не способ спасения, а сама суть. Суть была одна – удержать. И тут Иннокентий Петрович старался. Старался изо всех сил, от чего лицо спасаемого начало приобретать ярко выраженный налитой багрянец, изо рта показалась нездоровая слюна, и послышался хриплый сип.

– Эй, уважаемый! – грозно раздалось где-то свыше.

В следующий момент кто-то невежливо оттолкнул Иннокентия Петровича обратно, в то же самое неудобное положение. Руки его разжались, добрый, отзывчивый сосед выскользнул из них и свалился на пол.

– В’вы, Вы, Вы, – возмутился Иннокентий Петрович, – Что с-себе позволяете?! В-вы па-а-асмотрите! Он же мог разбиться!

Тот, который мог разбиться, не разбился. Отделался легким ушибом, которого, судя по всему, не заметил. Вместо какого-либо ушибленного места, он потирал шею.

– Спасибо, – пробормотал ушибленный, поднимаясь с пола, и, как показалось Иннокентию Петровичу – не ему.

– Прилягте, отдохните, – продолжал настаивать на своей помощи Иннокентий Петрович.

Ладонью он похлопал по обитой дерматином кушетке. И даже попытался расправить скомканную простынь. Но в ответ на доброжелательность, гражданин испуганно посмотрел на своего спасателя и предпочел поискать другое свободное место.

“Странные люди” – обиженно думал Иннокентий Петрович, вновь нащупывая более удобное положение. Прежде чем улечься, он успел высказать тому, толкнувшему его, замечание:

– А Вы так себя не ведите, – сказал он, – Я, между прочим, Государственный университет закончил, факультет философии.

Толкнувшим оказался большой, весь чёрный, небритый, похожий на партизана, милиционер.

– Гхы… – ответил милиционер и, обращаясь к ушибленному, – Вон, туда давай. В угол, подальше.

Неожиданно, непонятно откуда появился мужчина в хрустящем от свежести белом халате и, таком же белом, слегка помятом, колпаке. Милиционер назвал мужчину доктором и кивком головы указал ему в дальний угол палаты. Там на кушетке уже устраивался на новом месте ушибленный гражданин.

Визит доктора гражданина насторожил. На все задаваемые вопросы он отвечал односложно: либо “да”, либо “нет”. Причем отвечал так скоро, что задающий вопросы не всегда успевал их озвучить. Когда же пациенту, в плане проверки возможных повреждений, было предложено выполнить несколько пробных движений, он с таким усердием начал крутить головой, что для его остановки пришлось прибегнуть к помощи милиционера.

– Я здоров, доктор, – почти кричал пациент, – Я с закрытыми глазами до кончика носа достану.

В оставленной ушибленным гражданином стороне ворочался и крутился на покинутом им месте его недавний спасатель. Поиск оптимального положения оказался довольно сложной задачей. Сначала Иннокентию Петровичу мешала простыня, затем – одеяло. Одеяло он скинул на пол, простынь сбил к ногам. Потом понял, что во всем виновата жесткая основа, на которой расстилалось и то и другое. Одеяло было поднято с пола, засунуто под голову. Простыней Иннокентий Петрович обмотался сам. Сон не шел. От сонных мыслей отвлекала возня в дальнем углу.

Иннокентий Петрович приподнялся на локте и негромко позвал:

– Эй.

– Гхы? – отозвался небритый милиционер.

– Вы не это, – сообщил Иннокентий Петрович. – Зигмунда знаете? Фрейда. Вы знакомы с психоанализом?

– Отдыхайте, – потребовал доктор.

Пациенту в дальнем углу пришлось вводить инекцию, после чего он вроде бы успокоился, попросил разрешения лечь на спину, и в этом ему не было отказано. Доктор заметил, что пациенту вредно волноваться, а милиционер даже помог поправить стянутые к коленкам рейтузы.

– . -

Новая кушетка, любезно предложенная большим милиционером, стояла прижатой изголовьем к стене. От темно-зеленой краски, которой когда-то, очевидно – давно, пытались освежить помещение, здесь почти ничего не осталось. Лохмотные её останки, оголяя фанерное существо того, что когда-то прикрывали, теперь свисали над дерматиновым изголовьем, грозясь в любой момент осыпаться на лицо нашедшего здесь прибежище, уроненного, ушибленного, слегка придушенного гражданина.

За фанерной перегородкой беспрерывно что-то журчало, время от времени, свистело. Оттуда доносились протяжные охи, надрывные ахи. Уставшие, жаждущие покоя глаза, еще не успели закрыться, доктор еще не успел закончить обход палаты, как сама стена, вдруг, выгнулась и нависла над лицом. Угрожающе изогнулась до какого-то своего предела, после чего жутко, словно в конвульсии, содрогнулась и, испустив дух, с грохотом возвратилась обратно.

Жуткий стон донесся из глубины того, что скрывалось за нею. А потом оттуда, из-за перегородки, чуть справа, из не имеющего двери проема появилось чудовище. Страшно засаленная, взлохмаченная голова грязно выругалась и спросила:

– А где бумага?

– Гхы, – ответил голове, похожий на партизана, милиционер.

– В углу на полке посмотрите, – сказал доктор.

На этом оба, и милиционер, и доктор, направились к выходу.

– Бумагу! Бумагу давай! – кричало им вслед чудовище.

– В углу на полке, – отвечали ему.

Глава 6

Сырков в магазине не оказалось.

– Мы уже два дня их не заказываем, – сообщила продавщица, – Не знаю, почему.

Хавкин взял замороженных котлет, картофеля, огурцов, печенья. Денег ему не хватило, занял у меня.

– Не расстраивайтесь, Сергей Викторович, – тараторил он на обратном пути, – Вы же знаете, у них творог не натуральный. Вечером к Алевтине сходим, пивка попьем. Вы, деньги не все потратили?

В отличие от своей супруги, Дима готовить не только не любил, но и не умел.

– Вот Витюша умеет, – вкрадчиво произносил он по возвращению из магазина, – У меня так никогда не получится.

– Отстань, – ворчал Витя, затем, немного помолчав, добавлял, – Масло растительное нужно.

– Я ж тебе говорил, иди в магазин – уже возмущался Хавкин, – Откуда я знаю, что тебе еще потребуется?

Хавкин убегал наверх, в административную часть, находил у кого-то там масло. В коридоре администрации едва не сталкивался с Полиной, мимоходом спрашивал, не умеет ли она чистить картофель. Хавкинская шутка, воспринималась как исключительное хамство, на которое не находилось ответа. Хавкин оставлял администрацию, возвращался в подвал.

Картошку чистила Прасковья Михайловна. Жарил картофель и котлеты палатный Пуга.

– Ох! Как пахнет, – кружил вокруг Пуги вместе с Алевтиной Хавкин, – Не зря мы тебе доверили.

– Режь лук, – командовал Витя.

– Подожди, – отвечал Дима, – Опять возня в палате.

Он убегал в приемное отделение, где садился за свой рабочий стол и озабоченно читал газету.

– Опять пишут, сокращают нас, – комментировал Хавкин прочитанное, – В полицию переименуют. Как думаете, Сергей Викторович? Сократят или переименуют? Надо у Полины адрес мужа спросить. К нему поедем. Там они уже переименованные.

– Мужей двое, – напоминаю я, – Вы, Дима, адреса не перепутайте.

Среди прочей, имеющейся в дежурной части, литературы Дима заметил несколько тонких журналов-газет с названьями: “Знакомства” и “Брачные объявления”.

– Подозрительно, – пробормотал Хавкин и, обращаясь ко мне, – Интересуетесь?

– . -

Находящиеся в палате граждане понемногу приходили в себя. Они просыпались, приподнимались с належанных мест, выполняли первые пробные шаги. Одни из них с опаской обходили вокруг своей кушетки. Другие вынужденно решались дойти до туалета, после чего и те и другие возвращались обратно, устало опускались на свое, или чужое освобожденное место, засыпали снова. Споров, каких-либо конфликтов за более удачно занятое место не возникало. Все происходило в свободно-расслабленном, замедленном темпе, при котором любой антагонизм заглушается огромным, расширенным до абсолютного отсутствия границ, взаимным уважением.

– Ты меня уважаешь? – спрашивал один гражданин другого.

И тот другой готов был поделиться и простыней, и одеялом. Если же, по каким-либо своим соображениям, он не желал делиться ни тем, ни другим, в силу чего возмущенно ругался матом, то в ответ обыкновенно слышал:

– Извините. Я Вас тоже.

На смену засыпающим, просыпались и начинали слабо бодрствовать другие. Одни засыпали, другие просыпались. Постепенно, медленно, но неуклонно, бодрствование становилось все более активным. Некоторые уже не ограничивались прогулками до туалета и одним взаимно уважительным вопросом. Они начинали будить других и сильно обижались, если эти другие не просыпались. И таких обиженных становилось все больше, и все больше начинала слабеть та тонкая любвеобильная атмосфера, удерживающая всех во взаимном уважении, при котором естественным кажется прощение чужих недостатков и понимание, и укор собственных пороков.

Постепенно каждый начинал ощущать себя личностью, причем не всегда именно той, каковой являлся. Тот же, кто почему-либо не мог, или не умел ощущать личностью себя, начинал замечать личности других. При этом, он так же, как и они, мог ошибаться.

– . -

Один из бодрствующих, расхаживал по центральному проходу палаты. Сколь осторожный, столь же мягкий и рассудительный в движении, он закидывал на плечо, сползающую простыню и аккуратно выдвигал вперед босую ногу. Простыня распахивалась, освобождая место для следующего рассудительного шага. Поддаваясь какому-то своему внутреннему такту, слегка покачиваясь, он плавно скользил по гладкому линолеуму, словно плыл на корабле меж двух берегов, по проходу из составленных в два ряда, деревянных кушеток. Так же мягко и рассудительно он о чем-то рассказывал, вроде бы не самому себе, вроде бы какому-то своему приятелю: толи Зигмунду, толи Фрейду.

Кое-кто, из сидящих на кушетках, пытались его слушать. До них доносилось негромкое, но вполне различимое:

– Возможно, это все не так. Все не так как должно быть…

Говорящий покачиваясь проходил мимо и уплывал вдаль. Там слова его становились неразборчивы. Ему смотрели вслед, и когда слова затихали, поворачивали головы обратно; корабль ушел.

В разных концах палаты произвольным образом начинали формироваться контактные группы по интересам. От военно-политических до социально-экономических. Шептались о разном, но основные тезисы были одни и те же: «Менты *** (нехорошие)», «Тише, тише…», «Дайте ему в морду», «Менты *** (тоже люди)».

Какой-то гражданин, так же не желающий воспользоваться предоставленным правом на отдых, стоял возле входной двери и обращался ко всем с единственным вопросом: “Соко время?”. Ему отвечали: “Два”, “Четыре”, “Двенадцать”. Ответом он оставался доволен, говорил: “Пора”, и начинал стучать в дверь. С той стороны никто не откликался, он стучал сильнее.

Не уловив какого-либо отклика, он справедливо возмутился; возмущение свое вложил в сжатые кулаки, и уже глухая барабанная дробь настойчиво твердила о неправоте скрывающихся по ту сторону, закрытой на засов, остающейся безответной, двери.

– Я Бородин! – кричал в дверное окошко возмущенный отъявленным безразличием барабанщик, – Время пришло. Открывайте, *** (нехорошие)!

Мимо барабанщика, за его спиной, меж двух берегов из деревянных кушеток, слегка покачиваясь на волне, проплыл корабль.

– В этой области кое-что делается по иному, – донеслось с корабля, – Или даже, наоборот, чем принято в медицине. Мы действуем иначе…

– Я Бородин! – выкрикнул барабанщик.

– Пардон, – ответили с корабля

– Время пришло! – настаивал барабанщик.

В дальнем углу, на изголовье отдельной от других кушетке, поджав под себя ноги, сидел недавно уроненный, ушибленный, едва не задушенный, гражданин. Тонкая стена за его спиной казалась выгнутой в зал, кто-то изнутри на неё опирался. Справа от кушетки имелся дверной проем, двери не было, но была табличка “ТУАЛЕТ”. Кто-то в данный момент пользовался им и, опираясь там на фанеру, давил на нее.

Поначалу после помещения сюда, в отдаленный от остальных посетителей угол, гражданин уснул. Сказалось вколотое доктором лекарство. Спал он тревожно, ворочался, что-то бормотал, пытался проснуться, не получалось. А потом, так и не проснувшись, гражданин увидел доктора. В белом халате, в матерчатом колпаке, доктор улыбался и ласково успокаивал гражданина. “Мы Вас вылечим” – говорил он. С этими словами доктор брал маленький молоточек, ударял гражданина в колено. Колено не откликалось, нога не вздрагивала. Доктор улыбался: “Мы Вас вылечим”, брал молоточек побольше… А потом раздался грохот, страшный взрыв, пушечный выстрел! Гражданин открыл глаза, и увидел, как на лицо ему осыпается что-то рваное, лохмотное, зеленое. Он вскочил, сел на кушетке и теперь тревожно почти немигающими глазами оглядывал происходящую суету и тщетно пытался вспомнить время, место, имя…

От бесплодности памяти, повеяло холодом. Беспокойное сердце забилось. Учащенный пульс разогнал наполненную сивушными маслами кровь, виски сдавило их изобилием. Тяжелая поволока накатывалась на глаза, заволакивала остатки сознания. Похожая на дым, она опускалась и текла к далекой темной зеленой стене, растекалась по ней и, вместо стены, там открывалось огромное широкое поле. Поволока сгущалась, и уже плотный дым вместо темной стены стлался по зеленой траве. Из дыма, слегка покачиваясь, выплывал стоя в лодке, кто-то высокий, обернутый во все белое. За спиной бурлило, свистело. Там по дереву, с обратной стороны фанерной перегородки скрежетали, не нашедшие бумаги ногти.

Гражданин боязливо вздрагивал, жался в угол, а за его спиной, все больше выгибалась и опасно подрагивала тонкая, но такая громкая фанера. Не вникая в бедственное положение испуганного гражданина, она изогнулась до какого-то очередного своего предела и, едва не задевая гражданский затылок, надрывно задребезжала. Звонкий, похожий на литавры гул наполнил окружающее пространство. И… взрыв! Пушечный выстрел, заглушая все остальное, раскатился и многократно отразился разрывающимся эхом! Перегородка встала на место.

– А-а! – вскрикнул гражданин, и опустил голову, закрыл ладонями лицо, сжал плотно глаза и пытался вспомнить. Память возвращалась слабо: кто-то его толкал, он падал, ушибся, кто-то его душил.

– Что с Вами? – услышал гражданин.

Он не хотел никому ничего отвечать, не хотел никого ничего видеть, но до него дотронулись. Чья-то рука опустилась на плечо и показалась она теплой. Гражданин поднял голову. Склонившись над ним, глаза в глаза, смотрел его недавний душитель.

– Вам помочь?

– А-а-а-а! – закричал гражданин и закрылся снова руками…

За спиной скрежетало, бурлило, лилась вода. В темноте казалось еще страшнее, чем в тумане. Глаза пришлось открыть. Где-то на среднем плане, там, где начиналась мешающая смотреть поволока, гражданин видел барабанщика. Барабанщик отбивал воинствующий набат на огромном, лежащем на боку, барабане.

– Бородино!… – кричал барабанщик, – Время пришло! Бородино!…

И улавливалось в нем, толи в облике, толи в словах, что-то воинствующее, победоносное, то, что уже было когда-то раньше, в прошлом, давно… но время пришло и оно вернулось…

Инструмент неожиданно раскрылся. Оттуда, из барабана, словно из леса, выскочил в полувоенной форме огромный небритый настоящий партизан.

– Время пришло! – выкрикнул барабанщик, – *** (нехорошие)

– Гхыыы! – издал воинствующий клич партизан.

И завязалась схватка.

– Мин-нуточку, – возражал барабанщик, – Не имеешь права!

Вслед за партизаном из барабана; нет, барабан исчез; из леса, выскочила дикая кошка. Она хищно набросилась на сцепившихся военных. Пыталась кого-то ухватить, но там ей досталось, все же – военные. Она озлобленно взвизгнула, отпрыгнула в сторону. В стороне присела на задние лапы и принялась хищно осматриваться.

Чем-то её привлек жалкий забившийся на кушетке в угол человек. Она приподнялась, направилась к нему. Упругие лапы выпустили острые когти, усы приподнялись, клыки оголились в зловещем рычании, и уже не кошка – трехцветный пятнистый барс приближался к выбранной им жертве. И показалось человеку, будто не хватает ему воздуха, и закричал он: “Помогите!”. Только «крика не вышло, не вышло стона, не вышло даже слабого сипа, не вышло ничего», и испугался человек еще больше…

Новый пушечный выстрел оглушающе завис над полем сражения. Откуда-то из-за спины, очевидно прямо с чаши Генуя, свалился первый сраженный безжалостной шрапнелью, уже обработанный мародерами, оставшийся в одних кальсонах, герой.

– О-ох, – простонал герой, – Бумагу…, падлы.

“Биты! Бинты, давай!”, – стучало в больной голове. Ладонь тремя перстами потянулась ко лбу, оттуда – вниз, затем – к плечам: к одному, к другому…

Над полем сгущался дым, свистели пули, рвались ядра.

Из леса выглянул еще один военный:

– Горит! Все горит! – крикнул он небритому партизану:

– Масло подлей, – отдал распоряжение, партизан.

А вдаль, в сторону темной ядовитой зелени, туда, где за дымом не рассмотреть уж ничего, уплывал тот, в белом покрывале, коварный задумчивый душитель. Не обращая внимания на сумятицу и суету, степенно размеренно проплыл он мимо заваленного, закрученного партизаном барабанщика. И донеслись до жалкого, забившегося в угол человека, негромкие, но вполне разборчивые слова:

– Все своеобразие труда объясняется условиями его возникновения. Что касается успеха, мы не можем его гарантировать…

Философствующий душитель медленно удалялся. Его совершенно не тревожило происходящее вокруг волнение. С задумчивым видом, не кланяясь пулям, он пересекал все, охватываемое затуманенным взглядом, опасное, грохочущее войной пространство. Хищная кошка, забыв про ушибленного гражданина, следовала за его мантией.

И, снова литавры за спиной! Новый выстрел! Жуткий холод в груди, учащенный пульс… И уже отнюдь не жалкий кусок дешевой хлопчатобумажной ткани, заурядным портным в стандартной спешке простроченный, прикрывал жалкий стыд рядового философа-душителя. Дорогое добротное сукно, по специальному заказу отобранное, одним из лучших мастеров страны далекой, простому смертному и неведомой, в утонченном подходе по личным лекалам раскроенное, в изысканное изделие тем мастером превращенное, от непогоды и людской суеты сиятельные плечи укутывало…

– А-а?! – акнул в неожиданной догадке ушибленный гражданин, – Чур-чур…

Филосов-душитель вместе с прирученным трехцветным барсом исчезал в дыму. А гражданин крестился на них обоих, опасливо улыбался и шептал

– На…на…на…на…по…по…

И опять ничего не получилось, «ни крика, ни стона, ни даже сипа».

Вокруг грохотали выстрелы боевых орудий, свистели, рвались пушечные ядра, лязгали оружейные затворы, скрежетали, застревали в разлившейся, журчащей под ногами жиже лафетные колеса. А по центру, вдоль всей исторической панорамы, то исчезая в дыму, то появляясь из него, продолжал задумчиво расхаживать, втиснутый в узкую парадную шинель, с золотыми эполетами на плечах, тот, от кого зависели сотни, тысячи человеческих судеб, сотни, тысячи жизней. Что мы в этом круговороте? Кто мы? Всего лишь ничтожные, мелкие песчинки. Маленькие, маленькие люди…