Где кончается ночь

Если вы знаете эту фамилию — значит, вы хоть раз стояли рядом с настоящей властью.

Не с политиками. Не с богатыми.

А с теми, кто решает, кто будет жить, а кто — исчезнет без следа.

Влиятельнее семьи Стоунов в нашем мире не было и не будет.

По крайней мере, не в этом полушарии.

А может — и нигде.

Я не сразу попал сюда. В этот дом. За этот стол.

К людям, у которых не принято делиться слабостью — только хлебом.

И, если надо, — пулей.

Мне повезло. Хотя путь до этой «удачи» прошел через ад.

Сначала — через мексиканцев, где я был просто «рукой с пистолетом».

Меня не звали по имени. Только щелкали пальцами, когда нужно было нагрянуть, забрать, запугать.

Потом — Серхио.

На Кубе.

Он был первым, кто посмотрел на меня не как на пса, а как на человека, который просто не умеет быть мягким.

Он видел, как я голоден, но не только по еде.

По доверию.

По возможности не доказывать свою нужность кулаками.

И он сделал то, за что я до сих пор не знаю, как сказать «спасибо».

Он отправил меня в Лондон.

К Касперу.

К Соло.

Не как наемника. Не как телохранителя.

А как часть чего-то большего.

Он выбрал меня — там, где выбирали только своих.

С тех пор я многое видел.

Больше терял, чем приобретал.

Но сегодня — я здесь. Сижу за столом.

Не у стены, не в тени.

А в кругу.

И пусть у меня нет фамилии Стоун.

Пусть у меня нет крови этой семьи.

Но я делю с ними хлеб.

Делю боль.

И сегодня — делю радость.

Радость рождения маленького Мигеля.

Пусть он никогда не узнает, что такое подвал.

Что такое голодное время.

Что такое быть рядом, но не внутри.

А если узнает — я буду рядом.

И не позволю никому повторить наш путь.

Я стоял у окна и смотрел, как Ванесса поправляет скатерть, а Каспер разливает вино, одновременно успевая что-то объяснять повару и держать сына на одном бедре.

Он делал это с таким видом, будто так и должно быть. Как будто у него никогда не было жизни, где он стрелял первым.

Я поймал себя на мысли: так выглядит счастье, когда его не боишься.

А я пока еще боялся.

Но решил остаться.

Вечеринка была масштабной.

Не в том смысле, что пафосная.

А в том, как искренне она была организована

Фонарики. Живые цветы. Детский смех.

Тосты, которые звучали не как речь под дулом, а как слова людей, которым не все равно.

Каждый гость пришел с подарком.

Не по приказу, а по зову сердца.

Я достал свой. Небольшой бархатный футляр. Внутри лежал крестик. Простой, серебряный, с легкой гравировкой. Он был из моей любимой церкви на Кубе. Я заказал его заранее. И он пришел вовремя. Не для защиты — для памяти. Для веры.

Каспер поблагодарил меня взглядом.

Без слов. Без жестов.

Только кивок — как брату, как соратнику.

Этого было достаточно.

Я остался.

Смешался с толпой.

Перекинулся словами с дюжиной людей.

С кем-то — холодно, с кем-то — теплее.

Со старыми охранниками, с новыми «своим», с кем-то из кухни.

Меня называли по имени.

Не по кличке.

Не «эй, ты».

Это было странно.

Я улыбался.

Делал вид, что в порядке.

Иногда — почти верил в это сам.

Дом был наполнен светом.

Не лампами — людьми.

Фонарики свисали с арок. На каждом столе — живая зелень. Цветы, игрушки, салфетки с детскими рисунками.

Кто-то играл на гитаре во дворе.

Кто-то учил Мигеля говорить: «Каспер» — у него пока получалось «ау» или он просто угукал.

И это тоже было правильно.

Соло стоял у барной стойки. Спокойный, как всегда. Весь в черном, в одной руке — стакан, в другой — сигара, которую он так и не зажег.

Я смотрел на него и вспоминал, как много он сделал — не словами, а делами. Он был первым, кто увидел во мне что-то большее, чем кулаки. Первым, кто молча дал понять: ты — не мусор. Ты — человек. Свой.

Когда я решил забрать с Кубы Хуана — моего друга, с которым мы росли в одном доме, — Соло даже не спросил зачем. Просто кивнул и сказал:

— У него есть семья?

— Только я.

— Этого хватит. Забирай его к нам.

И все. Без бюрократии. Без допросов. Он знал, каково это — когда у тебя никого нет, кроме тех, кто делил с тобой хлеб и страх. Он знал, что иногда нужно просто забрать кого-то с собой, даже если сам еще не уверен, куда идешь.

С тех пор я знал: он — мой человек. Даже если мы почти не говорим. Даже если в его молчании больше, чем в чужих речах.

Я подошел.

Мы обменялись взглядом.

Он смотрел на меня так, будто видел все насквозь.

Каждую трещину, каждую ноту в голосе, которую я пытался скрыть.

И, как всегда, сказал всего одно:

— Ты живой. Это — уже больше, чем вчера.

Я кивнул.

Слова не были нужны.

— Береги себя, Габриэль.

А потом еще тише:

— И забудь прошлое. Оно не стоит тебя.

После этого мне стало странно. Тяжело. Пусто.

Джуно. Она все еще сидела у меня в голове. Не голосом — тенью. Не воспоминанием — занозой. Призрак. Яд. Запах, который невозможно выветрить.

Это моя бывшая, если вы еще не поняли. Манипулятор. Лгунья. Абьюзер. Мечта любого психолога.

Она из тех, кто раздевает до костей — не телом, а душой. Разбирает тебя по частям, ласково, почти нежно, а потом смотрит, как ты не можешь собрать себя обратно, и говорит: «Видишь? Без меня ты никто».

С ней боль — как наркотик. Противный, грязный, но вызывающий зависимость. Ты ненавидишь каждый укол, но жаждешь новой дозы, потому что боль — единственное, что еще чувствуешь.

Я думал, что она любит. А на самом деле — просто кормила мою пустоту, чтобы потом вывернуть меня наизнанку и сказать, что я дырявый. Как будто это не она порвала.

Чертова ведьма. Красивая. Холодная.

С глазами, в которых можно утонуть — и понять, что ты ей никогда по-настоящему не был нужен.

Я выжил. Но даже сейчас, когда все давно кончено, иногда в голове вспыхивает ее голос. Шепотом. Уверенно. Отравлено:

«Ты все равно ко мне вернешься. Кто еще будет тебя терпеть таким?»

Иногда мне кажется, что я ненавижу ее. А иногда — что до сих пор боюсь. Потому что есть любовь, которая исцеляет. А есть та, которая калечит. И Джуно была из второй категории.

Я хочу забыть последние восемь лет своей жизни. Просто стереть. Выключить, как неудачный эпизод сериала, к которому больше не хочется возвращаться.

Но это не так просто, когда шрамы все еще на теле — и не только те, что видны в зеркале. Когда имя все еще висит в номерах быстрого набора, как мина, на которую можно случайно нажать в полусне.

Восемь лет. Тысячи дней, когда я пытался заслужить любовь, которая изначально была ядом. Меня предали. Не единожды — системно. Меня ломали. И каждый раз я думал: «Может, сейчас она скажет, что любит». Но взамен она только давила сильнее.

Она растоптала мое сердце, а потом выставила меня идиотом перед самым важным человеком в моей жизни. Перед тем, кто доверял мне. Кто видел во мне человека. И теперь, когда я смотрю назад, вижу только одного врага. Одну женщину. Одну ошибку, растянутую на восемь лет.

Я попрощался со всеми. С собой — прежним. С ней — навсегда.

Плотно сжал челюсть, словно удерживал в себе все, что не должен был снова выплеснуть, и направился в кабинет Ванессы. Пора было узнать, кто такая Люси. Потому что впервые за восемь лет… мне хотелось не выживать, а жить.

Ванесса не задала ни одного вопроса. Просто кивнула в сторону двери, которую я хорошо знал. Я толкнул ее — и снова оказался в святая святых.

Эта комната была не просто кабинетом. Это было логово хакера. Стены оплетены проводами, как сосуды. На полках — техника, от которой даже ЦРУ бы заколебалось. Каждая кнопка тут — как спусковой крючок.

Ванесса могла найти кого угодно. Что угодно. Не всегда по правилам. Зато всегда — в точку.

На столе меня уже ждало досье. Толстое, как роман, которого лучше бы не было в моей библиотеке. Я сунул его под куртку. Бумага хрустнула глухо — будто что-то в прошлом снова не выдержало давления.

Когда вышел на улицу, у крыльца меня ждала Булка. Наша ленивая, ворчливая, всеми любимая псина. Она встала и потянулась, а потом, увидев меня, медленно подошла и ткнулась носом в бедро. Хвост лениво качнулся влево-вправо: «Поехали?»

— Нет, — сказал я тихо, поглаживая ее по макушке. — Сегодня я один.

Она как будто все поняла. Вздохнула и улеглась обратно на коврик у двери, укрывшись крылышками, в которые ее нарядили.

Я надел шлем, сел на мотоцикл. Двигатель глухо зарычал. Я выехал с парковки, держа руль чуть крепче, чем нужно.

Ветер бил в грудь, как жизнь: глухо, честно, без права остановиться.

Я чувствовал себя подонком.

Вторгаться в чужую жизнь — подло.

Без разрешения. Без повода.

Кроме собственного беспокойства, которое жгло изнутри, как кислотой.

Я почувствовал, как все тело сжалось.

Словно внутри — тугая пружина.

Грудная клетка давила, будто кто-то изнутри уперся руками и не хотел выходить.

«Тихо, Габи. Лучше молчи. Меньше видят — меньше трогают».

Голос матери.

Не яркий. Не злой.

Просто... усталый.

Так она говорила, когда отец поднимал руку.

Когда я рвался защитить.

А отец запирал меня в подвал — «наказание», чтобы не слышать, как я кричу.

Теперь я не кричал.

Просто дышал. Резко. Слишком медленно.

Слишком больно.

Это не то, чему учили.

Не то, что делают "свои".

Я не имел права.

Не после того, что она уже пережила.

Не после того, что я уже не сказал.

Но я привык доверять инстинктам.

Они спасали меня раньше, когда не спасал никто.

Они шептали в спину, когда рядом были только ножи.

А сейчас — они не шептали.

Они орали.

Узнай.

Проверь.

Убедись, что она в порядке.

Плевать, насколько это некрасиво.

Плевать, насколько это личное.

Иногда — лучше быть подонком, чем тем, кто снова опоздал.

Я знал, что нарушаю ее границу.

Но я знал: если с ней что-то случится, и я ничего не сделаю, я не прощу себя.

Дом встретил тишиной. Вонючка радостно выбежала ко мне, вскочила на задние лапы. Я потрепал ее по голове. Мы прошлись по кварталу. Я выкурил сигарету. Дым немного успокаивал. Вернувшись, я налил себе ром со льдом и уселся в кресло. Собака свернулась у моих ног.

Я открыл досье.

Плотная бумага. Распечатка.

Сверху — аккуратный машинный шрифт.

И поверх него — синие чернила.

Почерк Ванессы.

Узкий, с нажимом, старая школа. Она все еще верит бумаге больше, чем файлам.

Имя: Люси Августина Смитт.

Возраст: 26 лет.

Рост: 173 см.

Вес: не указан.

Визуально — спортивное телосложение, без признаков хронических заболеваний.

Внешность: шатенка, глаза серо-зеленые, ближе к серому. Европейский тип. Выражение лица — наблюдательное, местами отстраненное.

Родители: официальных данных нет. Возможно, сирота. Возможнен запрос информации в агентство по усыновлению.

По косвенным признакам — воспитывалась без постоянной опоры. Эмоционально рано повзрослела.

Интересы:

— фильмы о гангстерах;

— женская проза;

— Том Харди;

— в кулинарном чате подписана на рецепты простых блюд. Участвует редко. Любит супы.

Судя по переписке в форумах — предпочитает эмоциональные драмы, часто комментирует сцены спасения. И да, у нас совпадают форумы — странное совпадение.

Семейное положение: не замужем. Постоянных партнеров не зафиксировано. За последние 5 лет — два краткосрочных контакта.

По внешним признакам — неуспешные. Похоже, не ищет. Или боится искать. Есть признаки разочарования в близких отношениях.

Образование: окончила медицинский университет, факультет хирургии. Финальный экзамен не был сдан. Причины неизвестны. Есть гипотеза: эмоциональная перегрузка или страх перед ошибкой

Проверить через преподавателя Стэна Милтона.

Особая отметка: вылетела с отличной успеваемостью. Нелогично. Значит, что-то сломалось внутри.

Работа: официантка в ресторане итальянской кухни

По факту — администратор, кассир, курьер, иногда повар.

Руководство отзывается хорошо. Ни одного конфликта. Причина смены профессии — не указана

Очевидно, избегает всего, что связано с ответственностью за жизнь других.

Приводы: отсутствуют. Зависимости: не зафиксированы. Алкоголь: умеренно, по праздникам. Наблюдение: в домашней аптечке — ромашка, магний, что-то для сна. Все — растительного происхождения.

Транспорт: отсутствует. Передвигается исключительно на метро. Один и тот же маршрут более трех лет.

Поведение повторяющееся, стабильное; привычки важны; новое пугает.

Финансы: счет в банке — около двухсот долларов. Траты минимальные. Нет кредитных историй, долгов, карт рассрочки. Оплачивает жилье и еду. Ни одного онлайн-заказа за последние двенадцать месяцев.

Живет скромно; как будто прячется; или учится контролировать все до последнего цента).

Присутствие в сети: минимальное. Нет личных соцсетей. Есть технические аккаунты на форумах и в почте. TOR не использует. VPN — временами.

Так живут те, кто хочет остаться незамеченным; или те, кто слишком давно понял, как их находят.

Психологический профиль:

— замкнута;

— избегает публичности;

— тревожна, но не параноидальна;

— не склонна к агрессии;

— в ситуации угрозы — уходит, а не конфликтует;

— потребность в контроле выражена через быт — внутри квартиры сохраняет хаос, но на микроскопическом уровне (косметика, кружки, белье) — порядок;

— эмпатична.

По отзывам коллег — часто берет смены других, не жалуется, подменяет без лишних слов.

Вывод: осторожна. Воспитана на внутренней боли. Больше наблюдает, чем участвует. Именно поэтому — так опасна. Она может заметить тебя раньше, чем ты сам себя поймешь.

Или — именно поэтому она мне интересна. Как будто она — человек без публичной жизни.

И это только первые два листа. Ванесса вложила в это душу. Было еще десять страниц наблюдений, банковских транзакций, скриншотов. Фотографии.

Я смотрел на фото Люси, сделанные с камер наблюдения, улиц, метро. И мне стало неуютно. Как будто я ворую чью-то уязвимость.

Вроде обычная девушка… Но в ней было что-то, что зацепило меня сильнее, чем любая модель или актриса. Она была… живая. Без показушности. Без фальши. Без фильтров. И в этом была ее опасность.

Я взял телефон. Долго смотрел на экран.

«Ты не можешь этого делать, Габи». Но пальцы уже печатали.

Габриэль: «Спасибо за суп».

Через пару минут: «Прочитано». Ответа не было.

Я усмехнулся. Все логично. Я выглядел как придурок.

Я опять написал.

Габриэль: «Как твой день?»

Сообщение зависло на экране. Молчание. И вечер, пахнущий ромом, бумагой и разбитым сердцем.

И тишина. Просто серое молчание на экране. Может, это вообще не ее номер? — эта мысль грызла, как щенок кость.

Позвонить — не решился. Я не настолько отчаянный… хотя все шло к этому.

Досье я аккуратно убрал в сейф. Закрыл на код, как будто прятал не бумагу — сердце. Люси… кто ты такая, черт тебя побери?

Я посмотрел на свою собаку.

Она была крепкой.

Упрямой.

С грудью, которой бы позавидовала любая уличная дворняга с желанием доминировать.

И с таким взглядом — как у философа после бутылки рома и тяжелого жизненного пути.

Немного грусти, немного мудрости. И полное отсутствие церемоний.

Да, звали ее Вонючкой.

Не потому, что она плохая. А потому что искренняя до последней молекулы воздуха.

Если она входила в комнату, ты понимал это по запаху раньше, чем по шагам.

Но как бы парадоксально это ни звучало — это был ее способ говорить:

«Я рядом. Я с тобой. Я настоящая. Не нос зажми — а сердце открой».

И она действительно врывалась в твою жизнь — с любовью, с душой и с фирменным шлейфом, который ты, как ни странно, потом начинал считать родным.

Что ж. Последую ее примеру. Я лег. Не спал.

Всю ночь думал: почему она? Почему мне важно, чтобы именно она ответила? Почему ее тишина резала сильнее любых слов?

Утром стало хуже. На следующий день — еще хуже. Я не просто ждал. Я слушал каждый звук телефона. Я ловил себя на мысли, что пересматриваю переписку с ней — как будто в ней спрятан ключ к пониманию. Но его не было.

Прошла неделя.

И я, сам того не заметив, начал превращаться в сталкера.

Немного стильного, немного жалкого.

Очень настойчивого.

Я писал ей почти каждый вечер.

Не то чтобы планировал.

Просто… как только день заканчивался и становилось тихо — рука сама тянулась к телефону.

Иногда писал всерьез: что скучаю, что думаю, что в доме снова пахнет супом, хотя никто не готовил.

Что Вонючка заглядывает в дверь, будто ждет, что Люси войдет с пакетом в руках и словами:

«Я только на минутку, не радуйся раньше времени».

Иногда писал с сарказмом, типа:

«Если не ответишь сегодня, я напишу тебе стих. Рифмовать буду „ собака” с „атаки”.»

Она бы оценила. Наверное.

Иногда — просто чтобы не сойти с ума:

«Ты спишь?»

«Я жив».

«Вонючка передает привет. Да, я так назвал свою собаку. Я бы рассказал тебе историю этой идиотской клички, если бы ты, черт возьми, ответила мне».

Она читала.

Иногда.

Иногда — нет.

И каждое ее «прочитано» было как маленький укол в грудь.

Не от злости.

От надежды, которая все еще, черт возьми, жила.

Я не знал, зачем продолжаю.

Может, хотел доказать, что не все исчезают.

Может — просто боялся, что, если замолчу, она подумает, что я сдался.

А я не сдавался.

Просто учился ждать.

Без гарантий.

Без ответа.

Просто… быть на той стороне экрана, куда она всегда может вернуться.

Дни шли.

Один за другим.

И я все еще писал.

Габриэль: «Моя собака скучает по тебе».

И это была правда.

Габриэль: «Вонючка съела твой тапок. Придется возвращаться — на правах пострадавшей стороны».

Иногда я стирал текст, не отправив. Иногда отправлял — и жалел.

Габриэль: «Твое молчание меня возбуждает» — зачем я это написал?

Габриэль: «Ты сама напросилась».

После последнего сообщения я смотрел на экран минут десять. Какой же ты идиот, Габи. Настоящий взрослый мужчина. Главарь боевиков. А ведешь себя как подросток.

Я допил ром. Закурил. Вонючка подошла, ткнулась в колено.

— Да знаю я, знаю… Она слишком хороша для меня.

Телефон молчал.

Но внутри уже просыпалась одержимость. Не опасная — та, что от голода по близости. По свету. Я уже знал, что Люси — не просто девчонка из ресторана. Она была моим шансом. И я чувствовал — он либо уплывет, либо сожжет меня заживо.

Глава 3. Люси

Я читала сообщения от него.

Каждое.

Сначала — с раздражением.

Он что, не понял?

Что я ушла, потому что так надо?

Потому что его мир — не мой.

Пистолеты под полотенцем, странные друзья, запах опасности.

Мне нужен воздух.

А рядом с ним его всегда чуть меньше.

Потом читала с интересом.

Он писал странно.

Глупо. Смешно.

Иногда как подросток.

Иногда — как старик, который уже все понял, но не сдался.

А потом…

Потом — с этим странным, неприятным теплом, которое застревало где-то между сердцем и горлом. Как будто кто-то ложкой заливал внутрь горячий мед.

И ты не знаешь — то ли это приятно, то ли ты захлебываешься.

Потому что мед — он не спрашивает.

Он просто течет внутрь. И становится частью тебя.

Так и с ним.

Я не хотела привыкать.

Но ловила себя на мысли: а вдруг он не напишет сегодня?

А потом — снова читала.

И снова — не отвечала.

Потому что боялась, что, если скажу одно слово — не смогу остановиться.

Габриэль: «Моя собака скучает по тебе».

Я фыркнула.

— Ну конечно, только собака. А сам — ни-ни?

Габриэль: «Вонючка передает привет. Да, я так назвал свою собаку».

Я покачала головой.

— Что за идиот. Но мило. Наверное, мило.

Габриэль: «Твое молчание меня возбуждает.

Вот тут я вздрогнула. Не потому, что пошло. А потому что смело. «У кого-то большие яйца», — подумала я и быстро положила телефон. Потому что щеки начали гореть. Да, черт побери, я покраснела.

Габриэль: «Ты сама напросилась».

Я села. Закрыла глаза. И впервые за неделю ответила.

Люси: «Во-первых, не всем нравится, когда их преследуют молчащие бандиты с собаками по имени Вонючка. Во-вторых, если еще раз напишешь, что тебя возбуждает мое молчание — я тебя заблокирую. А в-третьих…ты суп доел?»

Спустя минуту:

Габриэль: «Ты сломала меня этой последней фразой. Да, я доел. Даже вылизал миску».

Люси: «Надеюсь, ты говоришь о миске, а не о чем-то еще, мачо».

Габриэль: «Тебе нравится слово „мачо". Признавайся».

Люси: «Мне нравится, когда люди умеют быть живыми. Даже если они странные, грубые, пьют ром на завтрак и носят пистолет в полотенце».

Габриэль: «Querida11, я могу не носить полотенце ради тебя. Вообще. Никогда. Но тогда придется тебе взять на себя ответственность за все, что случится после этого».

Я не отвечала ему. Не из нежелания— я просто не знала, что сказать.

Что ты скажешь человеку, который пьяный усаживает тебя на колени, гладит по подбородку, целует так, что земля уходит из-под ног — а потом пишет тебе, будто все нормально?

Что ты скажешь, если сгораешь от желания… и от страха одновременно?

Он был странным. Он был опасным. В его взгляде было слишком много боли. Как будто он всю жизнь жил с занозой в сердце, и привык к ней.

Я не привыкла к таким мужчинам. Обычно они исчезают после фразы «ты мне нравишься». Габриэль не исчезал. Он писывал каждый день. Не злился. Не умолял. Не играл в кошки-мышки. Просто… писал.

Про собаку. Про суп. Про молчание, которое его возбуждает. (Какого черта, Габи?!)

И мне это нравилось. Это злило. Это пугало. Это будоражило.

Я даже начала ждать этих сообщений. Проверяла телефон с утра. Придумывала ответы, которые никогда не отправлю.

А если отправлю? А если… откроюсь?

С ним все будет сложно. С ним не будет «пошли в кино, а потом поженимся». С ним будет, будто ты танцуешь на краю крыши. Но, черт возьми… Я устала сидеть на безопасном диване своей жизни.

Может быть, риск — это и есть начало?

Я взяла телефон. Набрала ответ. Удаляла. Переписывала. И в итоге — отправила.

Когда отправилось, я села на кровать. И впервые почувствовала легкость.

Я просто перестала убегать.

— Ты чего улыбаешься, как будто тебе Том Харди личный привет передал? — Азалия выглянула из кухни с ложкой в руке. — Что там у тебя в телефоне? Давай, колись.

— Ничего такого, — я быстро заблокировала экран. Слишком быстро.

— Ага, «ничего». У тебя либо новая книга, либо новый мужчина. Хотя… по твоему лицу я уверена, что второе.

Я молчала. Слишком опасно говорить Азалии, когда она уже включила свой режим допроса. Но она — хищник. Она учуяла добычу.

Она подошла, выдернула из моих рук телефон и ткнула пальцем в экран. — Габриэль? Кто такой Габриэль?

— Азалия, отдай!

— Подожди. «Твое молчание меня возбуждает». О-о-о! Девочка, он пошел в наступление! — она хохотнула, а потом остановилась. — Подожди, это не тот псих с пистолетом и полотенцем?

Я кивнула. Мрачно.

— Люси. Мать твою. Скажи мне, что ты не поехала к нему на доставку!

— Я… я отвезла суп.

— СУП?! — Азалия сплеснула руками. — Ты что, Золушка из мафиозной доставки? Он тебя же просто обнял? Или ты мне не все рассказала? Было что-то еще?

— Поцеловал, — буркнула я.

Она замерла. Присела рядом. Положила ладонь на мое плечо. И с максимально серьезным лицом произнесла:

— Ну… он хоть стоил того?

— Азалия!

— Что?! Я должна знать, с кем мы теперь играем в «русскую рулетку». Кто-то еще был в квартире?

— Бультерьер. По кличке Вонючка.

Азалия уставилась на меня. Потом перевела взгляд на потолок.

— Мда, подруга. Ты притягиваешь самых странных мужчин на свете. Я не знаю, что это за дар, но, если он тебя когда-нибудь съест — я поставлю табличку: «Умерла, но не без страсти».