Ректор академии и противная адептка

У меня внутри всё просто обледенело. «Барсик! — мысленно взмолилась я, до боли сжимая пальцы на пушистом боку кота. — Если мы выберемся отсюда живыми, я лично скормлю тебя плотоядным фиалкам на гидропонике!» Кот в ответ лишь плотнее прижался к моим ногам, став совершенно неощутимым и холодным, как подушка.

— Профессор Олден, — в голосе Вернера звякнула такая неприкрытая, острая сталь, что даже у меня в шкафу мурашки побежали по спине. — Вы пришли сюда проверять качество моей уборки и обонятельные рецепторы, или у вас есть конкретные чертежи по ремонту маятника? Вчера адептка Эванс устроила здесь очередной погром со своим несносным фамильяром, и её шерстяное чудовище изволило прыгать по моей мебели, пока я битый час выписывал ей взыскание. Мне приказать секретарю подать вам чай, чтобы вы могли обсудить со мной фасоны и ароматы студенческих мантий?

Декан Артефакторики шумно, пристыженно вздохнул. Его воинственный и подозрительный пыл заметно угас под этим ледяным давлением ректорского авторитета. Против Вернера в гневе не рисковал идти никто.

— Ладно, ладно, не кипятись, — проворчал старик, торопливо забирая свою папку со стола и прижимая её к груди. — Но с контуром нужно что-то решать. Если Высший совет магов приедет с проверкой раньше времени, нам обоим несдобровать. Пойду, пожалуй, спущусь в низы, посмотрю, что можно сделать с подвальными накопителями энергии.

При слове «подвальные» у меня перехватило дыхание. Если Олден сейчас спустится в самые нижние ярусы, он же может наткнуться на то, что мы так отчаянно запечатывали!

— Накопители в полном порядке, я проверял их лично перед самым рассветом, — быстро, почти слишком быстро для своей обычной манеры перебил его Теор, поднимаясь с места. Его высокая фигура снова заслонила щель обзора. — Займитесь лучше маятником в холле. Это первоочередная задача, Олден. Студенты не должны видеть панику.

— Хорошо, ректор. Но держи меня в курсе, — Олден наконец развернулся и направился к выходу. Heavy дубовая дверь кабинета со скрипом открылась и с глухим, солидным стуком захлопнулась за ним. Замок привычно щелкнул, активируя заклинания тишины на свои места.

Я подождала еще пару секунд, затаив дыхание, а затем с силой толкнула тяжелую створку шкафа изнутри. Парадная парчовая мантия Вернера зацепилась за пуговицу на моем плече, створка подалась слишком резко, и я буквально вывалилась на ковер в облаке лавандовой пыли, увлекая за собой деревянную вешалку и громко, заковыристо ругаясь сквозь зубы.

— Выйти из шкафа с достоинством — это явно не ваш конек, адептка Эванс, — устало произнес Теор, даже не оборачиваясь в мою сторону.

Он стоял у разбитого окна, глядя на просыпающийся внутренний двор, где уже мелькали первые утренние мантии студентов. Его широкие плечи под черной тканью казались неестественно напряженными, как натянутая тетива.

— Зато я не вру уважаемым профессорам с таким лицом, будто я святой магистр на выезде! — я кое-как поднялась на ноги, отряхивая испачканные колени от серой пыли и сердито вытаскивая сухую лавандовую веточку из своих растрепанных волос. — «Шерстяное чудовище», надо же! Барсик оскорблен до самой глубины своей кошачьей души.

Рыжий кот мгновенно материализовался прямо на полированном столе ректора, наступив лапой на какой-то важный документ, и, словно в подтверждение моих слов, демонстративно повернулся к Вернеру задом, начав с упоением вылизывать свою пушистую лапу.

Теор медленно повернул голову. На его бледном лице больше не было и следа утренней иронии — только бесконечная, высасывающая душу серая усталость, от которой его глаза казались совсем прозрачными.

— Олден прав в одном, Лира, — тихо, почти беззвучно сказал он, и серебряная нить на моем запястье снова болезненно заныла, глубоко отзываясь на его внутренний надлом. — Нам не протянуть долго на одной лишь лжи и заплатках. Тварь внизу голодна. И в следующий раз она не станет послушно ждать полуночи.

Слова Теора мертвым, холодным грузом легли мне на плечи. Я посмотрела на его бледное, словно высеченное из известняка лицо, на его плотно сжатые, побелевшие губы и поняла, что больше не могу просто сидеть в стороне и ждать, пока нас обоих сожрет это подземелье. Ему нужен был отдых, чтобы восстановить резерв. А мне — ответы, которые этот упрямый, гордый мужчина никогда добровольно мне не отдаст.

— Я пойду, ректор, — тихо сказала я, подходя к столу и забирая Барсика.

Кот недовольно мявкнул, но покорно перекочевал ко мне на руки, мгновенно растворившись в воздухе и став неощутимым для чужих глаз, но тяжелым и теплым комом.

Теор лишь коротко, едва заметно кивнул, снова отворачиваясь к разбитому окну и подставляя лицо ледяному утреннему ветру. Он явно думал, что я послушно побреду в общежитие отсыпаться или пойду протирать штаны на лекциях по гербологии. Как бы не так.

Едва тяжелая дубовая дверь кабинета со щелчком захлопнулась за моей спиной, отсекая меня от ректора, я решительно свернула в противоположную от жилого крыла сторону. Мое запястье все еще горело, но теперь серебряная нить вела себя иначе: она больше не тянула меня назад, к Теору. Она тонко, едва заметно вибрировала на самой высокой ноте, словно стрелка компаса, указывающая на источник той самой первородной, дикой магии, которая едва не погубила нас этой ночью.

Я не собиралась возвращаться в купольный зал через потайной ход под кафедрой — там сейчас наверняка бродил Олден со своими артефактами и проверками. Но за три года лавирования между строгими отработками и побегами с лекций я изучила топографию «Арканума» вдоль и поперек. У академии была еще одна точка доступа к нижним ярусам — заброшенное восточное крыло, куда адептам всех курсов вход был строго-настрого запрещен под угрозой немедленного отчисления из-за «аварийной ветхости перекрытий». Ветхость, как я теперь отчетливо понимала, была отличной, удобной ширмой для сокрытия чужих темных тайн.

Коридоры восточного крыла встретили меня звенящей, мертвой тишиной, от которой закладывало уши. Солнечный свет здесь едва пробивался сквозь наглухо заколоченные серыми досками узкие готические окна, ложась на покрытый толстым слоем пыли пол длинными, неровными светлыми полосами. Здесь пахло сухой гнилью, осыпавшейся штукатуркой, мышами и вековой паутиной, которая бахромой свисала с потолка. Мои шаги, несмотря на всю осторожность, казались в этой пустоте оглушительными, как удары барабана.

— Барсик, не отставай и смотри в оба, — шепнула я в пустоту, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок.

Пол под моими сапогами жалобно, протяжно скрипнул. В самом конце длинной галереи, прямо за полуразрушенной, покрытой трещинами статуей какого-то древнего магистра без головы, обнаружилась узкая, наполовину ушедшая в нишу кованая дверь. Она была сплошь покрыта толстым налетом зеленоватой патины и заперта на массивный, ржавый висячий замок, на котором — я присмотрелась ближе — не было видно ни одной активной руны или магического плетения. Чистая, грубая механика. Древняя и оттого максимально надежная против магов, привыкших полагаться только на заклинания.

Я залезла в потайной внутренний карман мантии и достала свой любимый амулет-отмычку — тонкую медную пластинку, заговоренную мной на открытие простых механических затворов. Стоило с тихим щелчком прижать её к замочной скважине, как внутри старого железа что-то натужно хрустнуло, вниз посыпалась мелкая ржавая крошка, и замок с тяжелым, металлическим вздохом поддался. Я аккуратно сняла его и потянула тяжелую дверь на себя. Она поддалась неохотно, скрежеща петлями так пронзительно, что у меня на секунду заныли зубы.

За дверью оказалась крутая, уходящая по крутой спирали вниз винтовая лестница. Никаких перил, никакой отделки — только сырые, склизкие от черной плесени каменные ступени и глухая, абсолютная тьма, в которую уходил этот вертикальный спуск.

Я выдохнула и активировала простейшее бытовое заклинание «светляка». Маленький, размером с грецкий орех, шарик теплого золотистого света плавно завис над моим правым плечом, выхватывая из темноты покрытые серым лишайником стены.

Спуск казался бесконечным. Я методично считала ступени про себя, чтобы просто не сойти с ума от монотонного, шаркающего шороха собственной мантии по стенам: пятьдесят, сто, сто пятьдесят Воздух с каждым метром становился всё холоднее, плотнее, и вскоре при каждом выдохе изо рта начал вырываться густой белый пар. На двухсотой ступени лестница наконец резко закончилась, упираясь в глухой, тупиковый каменный карман.

Я растерянно огляделась вокруг, поднимая руку со светляком выше. Золотистый свет выхватил из темноты идеально ровную, гладкую, словно отполированную стену из антрацитово-черного обсидиана, разительно отличавшуюся от грубого, крошащегося известняка лестничного колодца. На этой зеркальной поверхности не было ни рунических знаков, ни швов, ни замочных скважин. Абсолютное ничто.

Но в эту же секунду мое правое запястье внезапно обожгло такой дикой, непереносимой судорогой, что я невольно вскрикнула, роняя Барсика и прижимая руку к груди. Серебряная нить под кожей буквально взбесилась: она пульсировала, раздувалась и рвалась наружу, наливаясь ярким неоновым светом, стремясь навстречу этому черному камню.

— Ну уж нет, я не поверну назад, только не после всего этого, — процедила я сквозь зубы, преодолевая глухую боль.

Я сделала решительный шаг вперед и со всей силы прижала раскрытую ладонь к холодной, зеркальной поверхности обсидиана. Серебряная нить на руке мгновенно отозвалась: её свет пробился сквозь мою кожу наружу, и по черному камню, словно живые трещины на льду, во все стороны побежали светящиеся голубые капилляры. Камень под моей ладонью оглушительно задрожал, потерял свою твердость, став мягким и податливым, как густой кисель, и просто втянул меня внутрь, пропуская сквозь свою текстуру.

Я охнула, полностью теряя равновесие, и кубарем покатилась по жесткому, усыпанному чем-то хрустящим и сухим полу. Светляк над моим плечом от сильного удара испуганно мигнул и полностью погас, оставив меня в кромешной, давящей на барабанные перепонки темноте.

— Барсик? — позвала я тихим, дрожащим голосом, медленно поднимаясь на четвереньки.

Мои ладони при этом уперлись во что-то острое, хрупкое и трубчатое. Под пальцами раздался характерный сухой треск.

Кот материализовался в полуметре от меня. Его круглые глаза горели в темноте двумя испуганными, фосфоресцирующими зелеными огоньками. Он стоял на полусогнутых лапах, прижав уши к голове, и тихо, утробно, предупреждающе рычал куда-то вглубь пространства.

Я сделала глубокий вдох, успокаивая панику, и снова зажгла золотистого светляка, заставив его подняться под самый потолок. То, что открылось моему взору, заставило кровь буквально застыть в венах, а сердце — пропустить удар.

Я находилась в огромном, заброшенном склепе с высокими сводами, который располагался, судя по направлению моей серебряной нити, прямо над той самой подземной чашей, где томилось чудовище. Но истинный ужас заключался в другом. Весь пол этой огромной пещеры был толстым слоем усыпан костями. Крошечными, хрупкими костями птиц, черепами мелких лесных животных и — у меня перехватило дыхание, а к горлу подступила тошнота — старыми, полуистлевшими, изъеденными временем студенческими мантиями прошлых веков с полустертыми гербами «Арканума».

В самом центре этого жуткого склепа высился массивный каменный алтарь из темного монолита, на котором покоилась огромная раскрытая книга. Её страницы были сделаны не из пергамента — они были вырезаны из тончайших, полупрозрачных пластин человеческой кости, исписанных багровыми, запекшимися чернилами. От этой книги во все стороны, словно паутина, тянулись едва заметные, блеклые фиолетовые нити магии, уходящие сквозь каменный потолок вертикально вверх — туда, где прямо над нами располагались жилые комнаты студенческого общежития.

Академия действительно была батарейкой. Но эта проклятая книга она не просто распределяла излишки магии для защиты региона. Она высасывала адептов досуха, из года в год, оставляя от некоторых несчастных лишь эти жуткие, никому не известные напоминания в темноте. И Теор Вернер он не просто охранял это место по долгу службы. Он был заложником, караульным этой страшной системы, из года в год скармливая подземному чудовищу крохи чужих магических жизней, чтобы спасти от уничтожения всю остальную академию. И свою собственную жизнь он, судя по шрамам, тратил в первую очередь.

Вдруг в гробовой тишине пещеры костяная страница книги на алтаре сама собой, со страшным сухим шорохом, перевернулась. Из самой её глубины раздался тихий, вкрадчивый, шелестящий шепот, от которого у меня волосы на голове зашевелились:

— Ты всё-таки пришла Вторая искра Нам нужно больше силы

Стены склепа крупно задрожали, сверху посыпалась мелкая каменная крошка. Из темных, не освещенных светляком углов пещеры начали стремительно подниматься бесплотные, огромные, сотканные из багрового тумана тени. Извиваясь, словно живой дым, они плотным кольцом начали стягиваться ко мне, полностью отрезая путь назад, к черной обсидиановой стене.

Я осталась совершенно одна в этом подземном кошмаре, без защиты, без сильной руки ректора, лицом к лицу с истинным, кровожадным сердцем академии «Арканум».

Глава 5: Лихорадка магии и визит в лазарет

Багровые тени приближались, бесшумно скользя по хрустящему ковру из иссохших, пожелтевших костей. Каждое их ломаное, текучее движение отзывалось в удушливом воздухе пещеры сухим, леденящим душу шелестом, похожим на шуршание тысяч ядовитых змей. Я судорожно попятилась, едва переставляя онемевшие ноги, пока моя спина со стуком не уперлась в холодный, склизкий край каменного алтаря. За спиной со страшной силой затрепетали костяные страницы раскрытой книги. Они бились друг о друга с сухим, костяным щелканьем, словно от шквального ветра, хотя воздух в склепе оставался абсолютно неподвижным, тяжелым и липким от запаха тлена.

— Назад! — в слепом отчаянии выкрикнула я, вскидывая дрожащие руки ладонями вперед.

Моя стихийная магия, подстегнутая чистым, первобытным ужасом, сорвалась с кончиков пальцев неровной, ослепительной фиолетово-золотой волной. Резкая вспышка на мгновение ослепила меня саму, заставив багровые силуэты с глухим шипением отпрянуть во тьму. Но это их не уничтожило. Они лишь перегруппировались в тени сводов, свиваясь в тугие, пульсирующие жгуты, и с удвоенной яростью ринулись вперед, вытягивая когтистые лапы к моему лицу. Серебряная нить на моем правом wrist бешено, болезненно пульсировала под кожей, но без ледяного, выверенного контроля Теора моя сила сейчас была подобна безумному костру на штормовом ветру — яркая, яростная, но совершенно беспорядочная и бесполезная.

В этот критический миг Барсик, утробно, совсем не по-кошачьи зарычав, прыгнул наперерез первой тени. Прямо в воздухе его рыжая шерсть встала диким дыбом, заискрилась, а сам он стремительно увеличился в размерах втрое, превращаясь в грозную призрачную рысь с пылающими изумрудными глазами. Он с яростным шипением полоснул призрачными когтями ближайший багровый сгусток, разрывая туман на лоскуты, которые тут же с тихим свистом растворились в воздухе, оставив после себя запах жженой серы.

— Молодец, котяра! Держи их! — закричала я, понимая, что этот выигрыш в несколько секунд — мой единственный и последний шанс на спасение.

Не теряя ни мгновения, я развернулась лицом к монолитной обсидиановой стене. Серебряная нить на руке горела так невыносимо, что кожа вокруг нее уже покрывалась мелкими, волдырями водянистого ожога. Наплевав на боль, я снова с силой прижала раскрытую ладонь к гладкому черному камню.

В этот раз древний обсидиан поддался не сразу — склеп неохотно, со скрипом отпускал свою живую добычу. Камень отчаянно сопротивлялся моей магии, становясь вязким, плотным, как застывающая на морозе смола. Мои пальцы погружались в него с жутким, чавкающим звуком.

Сзади раздался пронзительный, яростный визг раненой багровой тени и тяжелый, глухой всхлип Барсика, которого с силой отбросило назад мощным ударом темной энергии. Его призрачный контур замерцал и начал опадать.

— Ну же, проклятая железяка, пусти! — закричала я во весь голос, вкладывая в этот безумный толчок все самые последние остатки своих стихийных сил, опустошая резерв до самого дна.

Черный камень наконец дрогнул и с хлюпаньем пропустил меня через себя. Меня буквально, с силой выплюнуло обратно в реальный мир — на крутые, покрытые плесенью ступени винтовой лестницы. Я кубарем покатилась по каменным ступеням вверх, больно сбивая локти, обдирая колени о жесткие известняковые выступы и глухо ругаясь. Следом за мной из черной обсидиановой стены кувырком вылетел Барсик, мгновенно сдувшийся до размеров обычного домашнего кота. Он тяжело, прерывисто дышал, распластавшись на ступеньках, и от его шкурки отчетливо пахло паленой шерстью. Но он был жив.

Я, превозмогая слабость в дрожащих мышцах, рванулась вверх, из последних сил захлопнула тяжелую кованую дверь восточного крыла и с характерным металлическим лязгом защелкнула дужку тяжелого висячего замка. Металл жалобно звякнул в тишине, наглухо отрезая нас от подземного кошмара.

Я сидела прямо на грязном, покрытом вековой пылью полу заброшенной галереи, судорожно прижимая к себе дрожащего, испуганного кота. Сквозь заколоченные досками окна уже блекли последние ночные тени, и в небе зажигались первые предрассветные звезды. Мой привычный мир, который еще вчера утром казался просто сложным, запутанным учебным процессом, теперь окончательно рухнул и рассыпался в прах. Тайны академии «Арканум» оказались куда грязнее, кровавее и страшнее, чем я вообще могла себе вообразить в самых жутких кошмарах. И самое невыносимое — я не могла рассказать об этом ужасе единственному человеку, который был способен меня понять. Потому что этот человек, Теор Вернер, сам являлся неотъемлемой частью этой жуткой, перемалывающей жизни машины.

Остаток ночи прошел для меня в тяжелом полузабытьи. Кости и ушибленные суставы ныли от каждого движения, а термический ожог на правом запястье от серебряной нити превратился в уродливый, воспаленный багровый шрам, который дергал, пульсировал и горел сухим огнем при каждом моем вздохе. К утру меня начала бить сильная, неуправляемая лихорадка — верный, классический признак глубокого магического истощения и сильного отката после прямого столкновения с первородным хаосом.

Элла обнаружила меня в постели, когда первые лучи солнца едва поднялись над острыми шпилями главного корпуса. Моя подруга и сожительница по комнате сразу поняла, что дело плохо. Мои щеки пылали неестественным, пугающим малиновым румянцем, губы потрескались до крови, а перьевая подушка под головой была насквозь мокрой от лихорадочного пота.

— Лира! Великие магистры, да ты же буквально горишь! — Элла с грохотом бросила свои тяжелые учебники по гербологии на пол и испуганно приложила свою прохладную ладонь к моему раскаленному лбу. — Так, всё, никаких больше глупых отговорок про несвежее мясо мантикоры из столовой. Я немедленно бегу за лекаркой из лазарета.

— Не надо никакой лекарки — с трудом прохрипела я, пытаясь удержать подругу за край её мантии, но мои ослабевшие пальцы беспомощно соскользнули по плотной ткани. — Само пройдет это просто сильное переутомление после ночных отработок.

— Ага, конечно, расскажи мне сказки! И вот эти жуткие шрамы на руке у тебя тоже от обычного переутомления появились? — Элла строго, с ужасом указала пальцем на мое правое запястье, которое я в беспамятстве не успела спрятать под одеялом. — Лежи тихо и не рыпайся. Я мигом притащу помощь.

Но не успела Элла добежать до двери, как деревянная створка нашей комнаты с грохотом распахнулась, ударившись о стену. Вместо старой, доброй матроны-лекарки на пороге появился тот, кого в этот момент я боялась и одновременно жаждала увидеть меньше всего на свете.

Ректор Теор Вернер.

На нем был его неизменный строгий темно-серый сюртук, застегнутый на все обсидиановые пуговицы под самое горло, но его обычно безупречное лицо сейчас было пугающе бледным, а под глазами залегли глубокие, почти черные тени. Стоило ему переступить порог, как воздух в нашей тесной комнатке мгновенно стал прохладным, свежим и чистым, в одно мгновение выветривая удушливый запах болезни и лихорадочного пота. Элла семенила следом за ним, испуганно втянув голову в плечи и мелко дрожа — она явно не ожидала, что её панический крик о помощи в коридоре дойдет до самого верха академической власти.

— Оставьте нас, адептка, — не оборачиваясь в сторону Эллы, ледяным тоном скомандовал Вернер.

Его глубокий голос звучал ровно, но в нем вибрировала та самая непреклонная сталь, которая одним звуком заставляла мгновенно умолкать переполненные лекционные аудитории.

— Но ректор Вернер Лире действительно очень плохо, она бредит — робко, заикаясь, попыталась было возразить преданная Элла.

— Я сказал — выйдете вон, — повторил он, лишь на миллиметр повернув голову в её сторону.

Одного этого мимолетного, сверкающего льдом взгляда хватило, чтобы моя соседка пулей вылетела за дверь, плотно и тихо прикрыв её за собой.

Теор медленно подошел к моей узкой кровати и тяжело опустился на самый край матраса. Его мощное магическое присутствие тут же окутало меня, словно плотный, защитный и прохладный кокон, принося мгновенное облегчение воспаленному телу. Он протянул свою длинную руку и аккуратно, стараясь не причинить боли, взял мое правое запястье, бережно поворачивая его воспаленной ладонью вверх. Когда его ледяной взгляд упал на багровый, покрытый волдырями шрам и серебряную нить связи, которая теперь тускло и прерывисто светилась грязным светом, его челюсти сжались с такой силой, что на скулах отчетливо заиграли жесткие желваки.

— Где именно вы были этой ночью, Лира? — очень тихо, из последних сил сдерживая бушующую внутри ярость, спросил он.

Его прохладные пальцы невесомо коснулись моей обожженной, горящей кожи, и сквозь это простое прикосновение в мое истерзанное тело мощным потоком потекла его спасительная, успокаивающая ледяная магия, шаг за шагом гасящая внутренний пожар лихорадки.

Я посмотрела прямо в его серые, стальные глаза и внезапно поняла, что больше у меня нет сил лгать этому человеку. Не сейчас, когда его личная магия буквально по крупицам возвращала меня к жизни, забирая мою боль себе.

— В заброшенном восточном крыле, — едва слышно прошептала я, чувствуя, как к глазам от собственной слабости подступают горячие слезы. — Я нашла кованую дверь. Видела обсидиановую стену. И склеп под ней Теор, я своими глазами видела эти горы костей. И книгу страшную книгу из человеческих костяных страниц.

Вернер резко замер, словно превратился в каменное изваяние. Его рука на моем тонком запястье на долю секунды сжалась так сильно, что я невольно охнула от боли. Он прикрыл глаза, сделал глубокий, тяжелый вдох через нос, и когда снова посмотрел на меня, в его взгляде читалась такая бездонная, вековая, обреченная усталость, что мне стало по-настоящему страшно за него.

— Вы совершили огромную, непоправимую глупость, адептка Эванс, — очень тихо, и оттого пугающе произнес он, и его голос впервые на моей памяти едва заметно дрогнул. — Вы из-за своего любопытства заглянули в самую грязную сердцевину этого проклятого места. И теперь теперь костяная книга знает ваше истинное магическое имя.

Его слова прозвучали как окончательный, не подлежащий обжалованию приговор, вынесенный в абсолютной, звенящей тишине судебного зала. Целебная прохлада, исходящая от его ладони, больше не приносила мне облегчения — она казалась оледеняющим, сковывающим саваном, парализующим все мои мысли.

— Что это значит знает мое имя? — мой голос сорвался на едва слышный, испуганный сип.

Я попыталась судорожно отстраниться от него, отодвинуться по матрасу к самой кирпичной стене, но Теор не позволил мне этого сделать. Он жестко, но аккуратно перехватил мое плечо, удерживая на месте, и в этой его физической жесткости сейчас сквозила странная, пугающая и глубокая забота.

— Вы оставили там, в склепе, свою личную магию, Лира. Свою чистую, ничем не разбавленную и не контролируемую искру первородного хаоса, когда защищались от теней, — он наклонился ко мне еще ниже, так что я могла рассмотреть каждую серебряную ворсинку на лацкане его безупречного сюртука и почувствовать запах его горького утреннего кофе. — Костяная книга — это не просто древний артефакт. Это живой, мыслящий управляющий узел всего защитного контура академии. Она фиксирует и запоминает каждого, кто пытается нарушить баланс системы. Теперь, когда вы коснулись обсидиана и дали вспышку, система официально считает вас своим законным источником питания. Следующим в очереди.