Ректор академии и противная адептка

Комната была залита густым, медовым светом предзакатного солнца. Пылинки лениво танцевали в лучах, пробивающихся сквозь витражное окно. Пахло жженым сахаром, сушеной перечной мятой и чем-то подозрительно напоминающим паленую шерсть.

— О, спящая красавица соизволила вернуться в мир живых! — раздался бодрый голос Эллы.

Она сидела прямо на полу, скрестив ноги по-турецки, а перед ней на небольшой зачарованной горелке булькал миниатюрный медный котелок. Из него вился тонкий струек едко-зеленого дыма. Лицо Эллы было перемазано сажей, а непослушные кудряшки торчали во все стороны еще сильнее обычного.

— Который час? — хрипло спросила я, потирая лицо ладонями. Мышцы отозвались глухой болью, словно я всю ночь таскала камни для строительства башни.

— Половина пятого вечера, — беззаботно отозвалась соседка, помешивая варево стеклянной палочкой. — Ты проспала Защитную магию, Историю артефактов и даже обед. Я, как истинная подруга, прикрыла твой тыл. Сказала магистру Олдену, что ты съела несвежую мантикору на ужин и теперь покрылась лиловыми пятнами. Он так впечатлился, что велел тебе не приближаться к аудитории до конца недели.

— Элла! — я застонала, откидываясь обратно на подушки. — Какая мантикора? В столовой вчера давали курицу с картошкой!

— Детали, Лира, это всего лишь скучные детали, — она отмахнулась палочкой, едва не капнув зеленой жижей на ковер. — Главное — результат. Никто тебя не искал. Кроме твоего ненаглядного Барсика, который час назад сожрал мои запасы вяленой рыбы и теперь спит на твоей мантии.

Я скосила глаза в сторону стула. Действительно, на моей аккуратно выглаженной (еще вчера) форме возвышался пушистый рыжий холм, который громко и довольно храпел.

Заставив себя подняться, я спустила ноги на пушистый прикроватный коврик. Пол слегка холодил ступни. Я подошла к умывальнику, умылась ледяной водой из кувшина и только тогда посмотрела в зеркало. Вид у меня был помятый: под глазами залегли тени, губы обветрены, а на скуле красовалась тонкая, уже подсохшая царапина — след вчерашнего выброса магии.

— Так что у нас кипит в котелке? — спросила я, пытаясь перевести тему и заплетая волосы в тугую косу. — Только не говори, что это то самое «зелье искренности».

— Хуже. Это отвар для прояснения ума, — Элла вдруг стала пугающе серьезной. Она выключила горелку и, отряхнув руки, подошла к своему столу, заваленному ветхими фолиантами. — Пока ты спала, я сходила в библиотеку. Не в Запретную секцию, конечно, куда пускают только некоторых привилегированных особ, — она многозначительно поиграла бровями, — а в общий архив.

Она вытащила из-под кипы бумаг толстую книгу в потрескавшемся кожаном переплете.

— Я искала информацию о перепадах магического фона, Лира. И нашла кое-что странное в записях основателей академии. Знаешь, почему это место назвали «Арканум»? Это не просто «тайна». В древнеэльфийском диалекте корень этого слова означает «клетка» или «саркофаг».

Мои пальцы, завязывавшие ленту на косе, замерли. Внутри всё похолодело.

— Элла, основатели были известными параноиками, — я постаралась вложить в голос максимум скептицизма, хотя сердце снова начало отбивать бешеный ритм. — Они строили цитадель, а не курорт. Логично, что названия у них соответствующие.

— Может быть, — она прищурилась, внимательно глядя на меня. — Но в одной из летописей говорится, что фундамент заложен на месте «Спящего Разлома». И что магия студентов — это не просто инструмент для учебы. Это постоянный, возобновляемый источник энергии, который питает защитный контур здания. Мы не просто учимся здесь, Лира. Мы — батарейки.

Я сглотнула, чувствуя, как по спине пробежал неприятный озноб. Элла была слишком умной. За её смешливой натурой скрывался аналитический ум, который мог сложить два и два быстрее любого профессора.

— И ты решила, что раз магический фон скачет, то кто-то забыл поменять батарейки? — я криво усмехнулась, подходя к шкафу, чтобы достать чистую запасную мантию. — Элла, если бы под нами сидело чудовище, ректор Вернер уже давно выдал бы ему метлу и заставил отрабатывать проживание чисткой коридоров.

Элла фыркнула, напряжение в её плечах немного спало. Моя шутка сработала.

— Да уж, наш каменный ректор кого угодно заставит маршировать строем, — она хихикнула, возвращаясь к своему котелку. — Но всё-таки, Лира Будь осторожна. Ты сегодня ночью в библиотеку пойдешь?

Я замерла, накидывая мантию на плечи. Память услужливо подкинула образ Теодора: его бледное лицо, чернеющие вены на руках и тот тяжелый, полный отчаяния взгляд, которым он провожал меня утром.

«Нам нужно время. Обоим».

— Нет, — тихо ответила я, застегивая серебряные пуговицы на воротнике. — Не сегодня. Ректор дал мне отгул. Сказал, что я слишком неуклюжая для работы с тонкими материями.

— Ха! Я же говорила, что он самодур! — обрадовалась соседка, не замечая, как дрожат мои руки.

Я подошла к окну, глядя на внутренний двор академии. Там кипела обычная жизнь: первокурсники отрабатывали левитацию на яблоках, кто-то перебрасывался светящимися снежками из иллюзорного снега, а у ворот стояли стражи-големы. Всё казалось таким правильным и безопасным.

Но я знала правду. И, глядя на шпиль ректорской башни, окна которой горели холодным светом в наступающих сумерках, я понимала, что эта отсрочка — лишь затишье перед настоящей бурей. И я буду в самом её эпицентре.

Сумерки сгущались быстро, укутывая нашу комнату в тяжелые, бархатные фиолетовые тени. Элла, совершенно не заметив моего секундного оцепенения, резво подскочила к прикроватной тумбочке и извлекла оттуда две глиняные кружки, расписанные кривыми, явно самодельными рунами домашнего уюта.

— Так, адептка Эванс, отставить меланхолию и созерцание шпилей! — скомандовала она, с важным видом разливая свое ядовито-зеленое варево по чашкам. — Нам нужно подкрепиться. Силы понадобятся в любом случае, даже если твой единственный план на этот вечер — лежать бревнышком, завернувшись в одеяло, и мысленно проклинать нашего ледяного тирана.

— Я не проклинаю его, — буркнула я, неохотно принимая теплую кружку. От питья пахло лимоном, корицей и чем-то подозрительно напоминающим сушеную болотную жабу. Я прищурилась, глядя на поднимающийся пар. — Элла, скажи мне как на духу, ты туда ничего противозаконного из запасов профессора зельеварения не подмешала?

— Только чистую любовь к знаниям и щепотку успокоительной мяты! — честно округлила глаза подруга, хотя кончики её ушей подозрительно покраснели. — Пей, не бойся. От этого состава еще никто не умирал. Ну, кроме одного лабораторного хомяка на первом курсе, но там была чистая случайность — бедняга просто перепутал чашку с купалкой.

Я сделала крошечный, осторожный глоток. На удивление, вкус оказался вполне сносным — терпким, согревающим, разливающимся по телу приятной, расслабляющей истомой. Напряжение в плечах, державшее меня весь день, начало понемногу отпускать.

Барсик на стуле зашевелился. Он сладко потянулся, обнажая острые белые клыки, и лениво перетек на пол, мгновенно становясь полностью видимым. Его пушистый рыжий хвост задел стопку тяжелых фолиантов на столе Эллы. Нижняя книга с глухим стуком соскользнула вниз, увлекая за собой незапертую стеклянную баночку с сушеными светляками. Баночка с дребезгом разбилась, и по темной комнате мгновенно разлетелись сотни крошечных, мерцающих золотом магических искорок.

— Барсик, чтоб тебя голодный дракон укусил! — взвизгнула Элла, бросаясь ловить светящихся насекомых, которые тут же принялись запутываться в её буйных, непослушных кудрях.

Я невольно рассмеялась, глядя, как подруга скачет по комнате, напоминая растрепанную лесную фею, атакованную собственной лабораторной работой. Но смех оборвался внутри меня так же внезапно, как и начался.

Мое правое запястье — то самое, за которое меня так крепко держал Теор в сыром подземелье — вдруг обожгло резкой, ледяной судорогой.

Я опустила взгляд и обомлела. Под кожей, прямо там, где отчетливо пульсировала вена, проступила тонкая, серебристо-голубая нить. Она вела себя как живая: то разгоралась ярким неоновым светом, то затухала, в точности подстраиваясь под рваный ритм моего испуганного сердца.

Магический след. Наш ночной контур не просто стабилизировал разрыв. Он оставил на мне глубокую метку Вернера. Или я оставила свою хаотичную искру в нем.

— Лира? Ты чего зависла? — Элла замерла посреди комнаты с забавным светящимся гнездом из искр на голове и подозрительно уставилась на мою руку, которую я судорожно спрятала в широких складках мантии.

— Ничего, — быстро ответила я, чувствуя, как пульсация нити под кожей усиливается, превращаясь в глухой, едва уловимый зов. — Просто... голова немного закружилась. Твое проясняющее зелье, кажется, работает слишком хорошо.

Я знала, что лгу. Нить не просто светилась. Она физически тянула меня прочь из комнаты. Из глубины замка, сквозь толщу древних каменных стен и перекрытий, ко мне пробивалось чужое, отчаянное и очень сильное чувство.

Страх. И этот страх принадлежал не мне. Это были эмоции человека, который привык всё и всегда держать под жесточайшим контролем, но прямо сейчас, в эту самую секунду, терял последнюю опору.

Ректор Вернер был в беде. Его ледяная броня, защищавшая академию, дала сокрушительную трещину, и я была единственной, кто это услышал.

Я резко поднялась со стула, едва не опрокинув глиняную кружку. Остатки едкого отвара выплеснулись на деревянную столешницу, с тихим шипением разъедая чернильное пятно столетней давности.

— Лира, ты куда? — Элла всплеснула руками, отчего пара светляков испуганно вылетела из её волос и закружилась под потолком. — Ты же бледная как привидение из замковой башни! Куда тебя несет на ночь глядя?

— Мне нужно в алхимическую лабораторию, — соврала я на ходу, натягивая на плечи помятую мантию. Пальцы не слушались, пуговицы упорно не желали лезть в петли. — Вспомнила, что оставила там свой лучший медный тигель под присмотром дежурного первокурсника. Если он его прожжет, профессор зельеварения скормит меня своим плотоядным фиалкам.

— Дался тебе этот тигель! — крикнула Элла мне вдогонку, но я уже не слушала.

Барсик, почувствовав мое состояние, мгновенно растворился в воздухе, оставив после себя лишь легкое колебание пространства у моих ног. Я выскочила в коридор общежития и припустила бегом, молясь всем известным богам магии, чтобы мне не попался комендант или дежурный староста.

Серебряная нить на моем запястье теперь не просто пульсировала — она горела, превращаясь в тугую, раскаленную струну, которая буквально тащила меня за собой сквозь лабиринты переходов. С каждым шагом зов становился всё отчетливее. Это была ментальная волна, пропитанная ледяной крошкой, глухим рычанием существа из подземелий и нечеловеческим упрямством Теора. Он сдерживал удар. Один.

Вместо лаборатории я свернула на лестницу, ведущую к главному корпусу, а оттуда — в темное крыло ректорской башни. Здесь не было факелов, только редкие кристаллы лунного камня давали призрачный, мертвенно-белый свет. Мои шаги гулким эхом отскакивали от высоких готических сводов.

Когда я добежала до массивной дубовой двери его кабинета, нить на руке вспыхнула так ярко, что свет пробился сквозь плотную ткань мантии. Дверь была заперта, но защитные руны на ней не искрили фиолетовым, как обычно при попытке взлома. Они тлели багровым. Тем самым цветом, который я видела на обрывках свитка.

Я не стала стучать. Я прижала ладонь с горящей нитью прямо к замочной скважине, покрытой сложной вязью защитных заклинаний. Произошло то, чего я никак не ожидала: замок жалобно звякнул, магия Вернера признала мою искру, и тяжелая створка медленно, с натужным скрипом подалась внутрь.

В кабинете царил хаос.

Идеальный порядок, которым так гордился ректор, был уничтожен. Массивное кресло опрокинуто, стопки пергаментов вихрем разнесены по полу, а из треснувшего стрельчатого окна тянуло ледяным ночным сквозняком. Сам Теор Вернер сидел на полу, прислонившись спиной к тяжелому дубовому столу.

Его рубашка была разорвана на груди, и я с ужасом увидела, что черные, похожие на корни вены выползли из-под рукавов и теперь доходили до самой шеи, пульсируя в такт какому-то невидимому источнику под полом. Глаза его были закрыты, дыхание вырывалось из груди с тяжелым, свистящим хрипом. Вокруг него кружились мелкие хлопья настоящего, не иллюзорного льда, срезая углы разбросанных бумаг, словно бритвы.

— Теор! — я бросилась к нему, наплевать на ледяную бурю и опасность быть искромсанной его собственной стихией.

— Назад — его веки дрогнули, приоткрывая глаза, которые сейчас были абсолютно черными, без зрачков и белков. — Уходи, Лира Тварь проснулась раньше. Я не удержу.

Вместо того чтобы послушаться, я упала на колени прямо перед ним в засыпанный бумагами и льдом пол. Наша общая нить на моем запястье буквально взвыла, требуя действия. Я перехватила его руки — горячие, несмотря на окружающий холод, и покрытые жесткой коркой проступающих магических печатей.

— Я же сказала, что не уйду, — прошептала я, чувствуя, как ледяные осколки больно царапают мои щеки. — Мы либо закроем этот разрыв вместе, либо эта академия похоронит нас в одной могиле. Держись за мою бурю, ректор!

Я закрыла глаза и изо всей силы рванула из себя ту самую, дикую, необузданную магию хаоса, которую он так презирал, направляя её прямо в его чернеющие вены. Наш безумный бег от ненависти к чему-то гораздо более опасному начался с нового круга.

Мой безумный, раскаленный поток ворвался в его ледяные каналы с резким, пронзительным треском, похожим на звук капли воды, упавшей на раскаленную сковороду. Теор судорожно выгнулся, его пальцы до боли впились в мои ладони, ломая ногти и сдирая кожу, но я не отпустила. Серебряная нить на моем запястье вспыхнула так сильно, что на мгновение ослепила нас обоих, превратившись в прочный, сияющий канат, стягивающий наши души воедино.

Черные вены на его шее запульсировали чаще, принимая мою хаотичную силу, перемалывая её и превращая в плотный, тяжелый щит, который мощной волной ударил вниз — сквозь пол, сквозь ярусы камня, прямо в подземелья, заставляя тварь захлебнуться собственным яростным ревом. На секунду мне показалось, что я сама горю в этом пламени, а в следующую — ледяной вихрь в кабинете резко утих. Хлопья льда бессильно опали на ковер серыми каплями воды.

Теор тяжело рухнул вперед, утыкаясь лбом в мое плечо. Его дыхание было рваным, горячим, оно обжигало мне ключицу сквозь воротник мантии. Чернота из его глаз медленно отступала, возвращая привычную, глубокую серую сталь зрачков.

— Сумасшедшая — едва слышно прохрипел он, и его рука, все еще слабо подрагивая, поднялась и запуталась в моих растрепавшихся волосах, удерживая меня так близко, словно я была его единственным спасательным кругом в этом шторме. — Что же ты натворила, Лира

— Спасла вашу высокомерную жизнь, ректор, — выдохнула я, чувствуя, как силы покидают меня с каждой секундой, оставляя лишь звенящую, опустошающую легкость. — Не благодарите.

Мы сидели на полу среди разгромленного кабинета, связанные одной нитью, одним секретом и одной ночью, которая, казалось, никогда не закончится. Но за разбитым стрельчатым окном, над острыми шпилями академии, небо уже начало окрашиваться в нежно-розовые, предрассветные тона, возвещая о том, что нам придется вернуться в мир, где мы по-прежнему обязаны ненавидеть друг друга.

Глава 4: Профессорский допрос и чашка холодного чая.

Рассвет ворвался в разбитое стрельчатое окно кабинета вместе с пронзительным, колючим ветром, который безжалостно трепал по полу обрывки старых пергаментов. Острые осколки цветного витража, усеявшие ковер, тускло поблескивали в первых косых лучах солнца, похожие на капли застывшей крови.

Я сидела в глубоком вольтеровском кресле. Теор силой усадил меня туда — его тяжелые холодные ладони до сих пор, казалось, давили на мои плечи, — как только к нему самому вернулась способность твердо стоять на ногах. Я судорожно куталась в его суконную мантию. Огромная, подбитая плотным шелком, она пахла им самим: морозной хвоей, горьким дымом и тем самым ледяным озоном, от которого у меня поджимались пальцы на ногах.

Сам ректор уже успел привести себя в относительный порядок. Его разорванная во время ночного ритуала рубашка была сменена на чистую, из плотного черного хлопка, глухо застегнутую под самое горло на мелкие обсидиановые пуговицы. Этот высокий воротник надежно скрывал от чужих глаз то тошнотворное зрелище, которое я видела час назад: ветвящиеся, похожие на обугленные корни шрамы магического отката. Лицо Вернера снова превратилось в безупречную гранитную маску. Только землистая бледность кожи да синеватые тени под глазами выдавали то, что произошло здесь на рассвете.

— Через двадцать минут сюда придет декан факультета Артефакторики, — сухо, безэмоционально произнес Теор.

С легким, сухим щелчком его длинных пальцев раскиданные по комнате книги начали медленно подниматься в воздух и послушно расставляться по полкам. Магия давалась ему с видимым трудом: я заметила, как рунические татуировки на его открытых запястьях болезненно наливались багровым огнем при каждом пассе, а на виске напряглась тонкая жилка.

— И он не должен застать вас здесь в таком виде.

— В каком «таком»? — я попыталась упрямо вскинуть подбородок, но тяжелая мантия ректора немедленно соскользнула, обнажая мою собственную форму с разорванным по шву правым рукавом и подпалинами на груди. — Я выгляжу как адептка, которая самоотверженно ликвидировала последствия чужого ослиного упрямства.

Вернер замер. В три шага он преодолел разделяющее нас расстояние и остановился прямо передо мной. Наклонившись так низко, что я почувствовал движение воздуха, он уперся ладонями в жесткие деревянные подлокотники кресла. Я снова оказалась в капкане его ледяного, пронзительного взгляда, который, казалось, прошивал меня насквозь.

— Лира, — его голос упал до едва различимого, опасного шепота, от которого по ключицам пробежал озноб. — Вы выглядите как человек, который разделил со мной запретный ритуал слияния. Наша связь она сейчас вибрирует и фонит так, что любой мало-мальски опытный менталист почует её за версту. Вы хотите, чтобы нас обоих сегодня же заперли в антимагическом изоляторе Высшего совета?

Я тяжело сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле. Словно в подтверждение его слов, тонкая серебряная нить на моем правом запястье, надежно скрытая порванным рукавом, согласно запульсировала, отзываясь на опасную близость Теора волной густого, покалывающего тепла.

— И что вы предлагаете? — так же шепотом спросила я, упрямо глядя в его глаза-льдинки. — Притвориться, что ничего не было? Начать трусливо бегать друг от друга по коридорам?

— Именно, — отрезал он, резко выпрямляясь и разрывая нашу слишком интимную близость. — На людях мы остаемся строгим, не знающим жалости ректором и невыносимой, постоянно нарушающей порядок адепткой. Вы будете безвылазно отрабатывать свои провинности, я буду публично и с удовольствием вычитывать вас перед всем курсом. Никаких поблажек, Эванс. Это единственный способ отвести подозрения от того, что мы натворили.

В этот момент в дубовую дверь кабинета громко, требовательно постучали. Три коротких, сухих и оглушительных удара. Этот почерк невозможно было перепутать. Профессор Олден.

Я подскочила с кресла, едва не запутавшись ногами в полах огромной мантии, и судорожно сбросила её на кожаное сиденье. Барсик, всё это время незаметно дремавший в углу в режиме стопроцентной невидимости, мгновенно материализовался у моих ног. Его рыжая шерсть встала дыбом, а сам он предупреждающе и грязно зашипел в сторону двери.

— В шкаф. Живо, — одними губами, беззвучно скомандовал Вернер, указывая глазами на массивный двухстворчатый шкаф из черного дерева, где обычно хранились редкие алхимические ингредиенты и его парадные судейские мантии.

— Вы издеваетесь? — возмутилась я самым тихим шепотом, на какой была способна. Но, поймав его жесткий, непреклонный взгляд, в котором не было места для споров, поняла: вариантов нет.

Я рванула к шкафу, ныряя в его темную, душную глубину, пахнущую сушеной лавандой, старой кожей и какими-то горькими травами. Сгребла в охапку Барсика, прижимая его к груди. Тяжелая резная дверца захлопнулась в ту же секунду, как замок кабинета со щелчком открылся, впуская утреннего посетителя. Сквозь узкую, едва заметную щель между створками я увидела, как в кабинет решительным шагом вошел декан факультета Артефакторики. Наш новый раунд игры в прятки официально начался, и ставки в нем росли с каждой секундой.

Внутри шкафа было невероятно тесно. Воздух казался густым, удушливым от концентрированного лавандового мыла и резкого, бьющего в нос запаха сушеного корня мандрагоры. Какая-то парадная ректорская мантия из жесткой, тяжелой парчи, расшитой серебряными нитями, упрямо лезла мне прямо в лицо, щекоча щеку колючим воротником. Я едва дышала, до боли зажав рот ладонью, чтобы не дай бог не чихнуть от этой пыли. Барсик, устроившийся у меня на носках сапог, превратился в абсолютно монолитный, невероятно тяжелый меховой ком. Он лишь изредка нервно подергивал левым ухом, щекоча мои голые лодыжки, которые покрылись гусиной кожей от сквозняка.

Сквозь щель между деревянными створками мне был прекрасно виден кусок кабинета: исчерченный когтями магии паркет, заваленный обрывками бумаг пол и нижняя часть массивного стола.

— Теор, это переходит все мыслимые границы! — голос профессора Олдена буквально громыхнул под высокими сводами, заставив меня вздрогнуть.

Старик вошел, тяжело и шумно топая своими подбитыми железом походными сапогами, от которых по полу разлетались мелкие осколки витража.

— Ты видел, что творится с индикаторами в центральном холле? Магический маятник этой ночью не просто качался, он сделал три полных оборота вокруг своей оси и едва не разбил к чертям защитный купол академии!

Вернер спокойно, без единого лишнего или суетливого движения обошел свой стол. Его кожаная обувь сухо и уверенно скрипнула по паркету. Из своего укрытия я видела, как он садится в уцелевшее кресло и небрежно, словно между прочим, перебирает пальцами какие-то чудом уцелевшие документы.

— Маятник стар, Олден, — ровно, почти скучающе ответил Теор.

Его голос звучал так безупречно и уверенно, словно еще полчаса назад он не задыхался на этом самом полу, сгорая от подступающей к горлу темной магии.

— Я говорил тебе еще в прошлом семестре: давно пора заменить его хрустальный сердечник. Он выработал свой ресурс и теперь улавливает любые грозовые фронты над южными горами.

— Грозовые фронты?! — старик сердито шмякнул свою толстую кожаную папку прямо на полированный стол, отчего пара чистых пергаментов испуганно слетела на пол, закружившись в воздухе. — Не держи меня за первокурсника, Теор! Заклинания внешнего контура трещат по всем швам, я чувствую это зубами! А тут еще этот форменный погром в твоем кабинете Что здесь, во имя Первородного, произошло? Окно разбито, мебель перевернута. На тебя напали?

Я почувствовала, как серебряная нить на моем запястье под рукавом испуганно дернулась и обжигающе потеплела, транслируя внутренний укол напряжения Теора. Ректор на мгновение замолчал. Я буквально кожей ощущала сквозь дерево шкафа, как он подбирает слова, тщательно взвешивая каждый слог на своих внутренних весах абсолютного контроля.

— Ночью произошел банальный стихийный выброс, — ледяным, не терпящим возражений тоном произнес ректор. — Одна из старых защитных сфер в моем секретере не выдержала внутреннего давления и лопнула. Мне пришлось локализовать остаточную волну вручную, чтобы не поднимать тревогу. Отсюда и этот беспорядок. К вечеру здесь всё уберут.

— Сфера, говоришь — Олден подозрительно прищурился.

Из шкафа я видела только его сгорбленную спину в потертом коричневом сюртуке и седой, взъерошенный затылок. Старик сделал пару шагов в сторону, и — у меня чуть сердце не остановилось — замер прямо напротив моего убежища. Он шумно втянул носом воздух.

— А почему тогда в комнате пахнет не горелыми артефактами и медью, а девичьими духами с ароматом лесных ягод и жженой тыквы? И что это за рыжая шерсть на твоем уцелевшем кресле, Теор?