Проклятая Тройка

Подобие жизни.

Сэм стоял один среди мёртвых ледяных скульптур и корил себя за несдержанность. Эти люди могли бы ускорить его поиски, а теперь придётся снова искать наугад, полагаясь на наводку караульных с улицы. Его мысли оборвал тихий детский плач. Но это невозможно — никто бы не выжил в его темноте.

Сэм тенью проскользнул на второй этаж, откуда доносились звуки. Они привели его в помещение, где лежали такие же обледеневшие Скакуны, но один — маленький ребёнок — каким-то невероятным образом остался невредим. Девочка лет десяти, в дырявой длинной рубахе до пола, сидела на полу и хныкала. Её глаза были покрыты бельмами, которые частично скрывали тёмные длинные волосы.

Ребёнок слеп. Она живёт в вечной темноте. Ей это знакомо. Может, поэтому холод не убил её — так решил Сэм. Девочка сидела неподвижно и плакала. Рядом лежала отколотая рука другого Скакуна, который обнимал её за секунду до того, как Сэм снял маску.

Сэм развернулся, чтобы уйти, но замер в проходе. Он стоял, не меняясь в лице, пока тишина не начала резать слух, а хлюпанье девочки не зазвучало грохотом в ушах. Резким движением руки Сэм вызвал тень — она выросла из его собственной. Объёмная, непохожая на него. Ниже ростом. С лысым силуэтом. Лица не было, но по очертаниям можно было предположительно достроить образ человека лет тридцати пяти, немного сутулого. И тень заговорила энергичным голосом, с лёгкой насмешкой:

— Аха! Похоже, ты по мне всё-таки соскучился, Самаэль?

Сэм хмуро уставился на тень.

— Ну конечно, старый ворчун! — сама себе подтвердила тень.

— Ребёнок! — рявкнул Сэм. Его голос стихийным гулом разнёсся по всему ТЦ.

Девочка задрожала и в ужасе забилась в дальний угол, не в силах даже пискнуть от страха.

— Ну что ты орёшь, только людей пугаешь! — сказала тень и почесала затылок. — Ты из-за девахи меня позвал? Я что, плохо учил тебя манерам?

— Замолчи.

Тень замолчала и пошла к ребёнку.

— Деваха, тихо-тихо! Не тронем мы тебя. Тебя как звать? — сказала тень, держась на расстоянии.

Девочка забегала слепыми глазами по сторонам и быстро определила источник звука. Добрый голос тени успокоил её немного. Да и слепота пришлась кстати — иначе вид ожившей тени и самого Сэма напугал бы её ещё больше.

— Е... Ева...

— Ева. Очень красивое имя. А я — Келлад, очень приятно, — сказал он и чуть приблизился. — А мой хмурый друг — Самаэль.

— Сэм.

— Он ещё и на редкость ворчлив. Но он хотя бы спас тебя, малышка.

Ева перестала плакать, но всё ещё дрожала.

— Можешь не бояться нас. Мы тебя не тронем. А где твои родители? — спросил Келлад, готовый к ответу, что «вот их трупы лежат рядом», но девочка неуверенно пожала плечами. — Они были с тобой тут?

Ева отрицательно повертела головой.

— Ну, уже хорошо. Есть, наверное, хочешь?

Положительный кивок. Келлад вернулся к Сэму — тот стоял отрешённо, глядя куда-то в сторону.

— Ну что ты завис, как дурак? Ева есть хочет! — чуть тише сказал он.

Сэм злобно на него посмотрел и недовольно фыркнул.

Проблема заключалась в сущности теней Сэма. Келлад — его наставник и учитель, заменивший ему отца на войне в очень-очень далёкое время в его родном мире, научил его всему с самых азов. Конечно, он давно умер, но Сэм похитил его тень, когда стал богом. Но тень человека — это не призрак и не отголосок реального человека, а всего лишь ожившие воспоминания Сэма об этом человеке. Тень думает и поступает так, как Сэм считает, поступил бы этот человек при жизни. Так что тень — всего лишь тень. Человека в представлении Сэма. И Сэм злится, ведь думает, что его наставник назвал бы его сейчас «дураком».

— Деваха есть хочет, давай, для тебя раз плюнуть!

И действительно, Сэм только подумал — и сквозь тьму почувствовал десятки зверей в радиусе километра. Тени подплывали во мраке, как акулы под водой, к крупному лосю и мгновенно сломали ему шею, а затем послушно перенесли к ногам Сэма его труп.

— Хо-хо! Осталось только развести огонь. Щас как пожрём! Можно?

Сэм коротко кивнул, не глядя, и Келлад пошёл лёгкой походкой собирать мусор и хворост для костра — из всего, что найдёт.

Глава 6

Галилей вопросительно поднял бровь, молча ожидая объяснений.

— Есть некоторые боги, — сказала Вероника, — с которыми судьба обошлась жестоко. Они ограничены, слабы и... повержены. Но они могут быть полезны нам.

— Та-ак...

— Когда-то я помогла им... мм... и теперь они мне обязаны.

— Не многовато ли доверия им? Минуту назад ты втирала мне об их сумасбродстве.

— Да, боги эгоистичны, но они горды и верны своим обещаниям. Может, великодушные и безвозмездные дела им и не присущи, однако они сторонники выгодных сделок, — сказала Вероника и подмигнула. Когда не было видно радужки, её глаз выглядел как пустая глазница. — Я оказала им немалую услугу в своё время. Мы лишь напомним им об этом.

— Что за услуги ты могла оказывать богам?

Вероника нежно улыбнулась. Как мальчику, задающему глупые вопросы.

— Как я уже сказала, я очень многое знаю, а за важные сведения даже боги готовы многое отдать.

Галилею это не нравилось: слишком мутный образ богов складывался у него в голове для того, чтобы на слово поверить Веронике о парочке «безобидных» богов и идти к ним вприпрыжку. Но ему хотелось ей поверить. Искренне хотелось, чтобы она оправдала его ожидания.

— Цыплёнок, сделай первый ма-аленький шажок мне навстречу — и вот увидишь, мм, ты ни на секунду не пожалеешь! — Она пальчиком игриво дотронулась до его носа. — Но выбор за тобой.

Как бы он ни сомневался, внутри он уже всё для себя решил. Оставалось только выслушать ещё пару её фраз, чтобы полностью убедиться в своём выборе и добровольно поддаться её женским чарам.

— Куда мне скакать?

— Я тебя проведу. Сама я из Пустоты выйти не могу, но успешно могу показать дорогу кому угодно, — сказала Вероника и протянула свою тонкую руку.

— Что мне сказать тому... кого я там встречу?

— Просто передай ему привет из Шора, милый.

Галилей взялся за её руку — и мгновенно очутился в другом месте. Это был совсем другой скачок, нежели он наблюдал всю свою жизнь: не рисунок, который постепенно появляется на белом полотне, а чёткая и ясная фотография по щелчку. Он стоял на мягкой траве, но где-то очень высоко в горах, настолько, что почти у него под ногами были розовые облака. Перед собой Галилей видел огромную каменную арку, вырезанную в форме спиральных ветвей дерева, а на острие её изображалась большая сияющая луна из драгоценного белого камня. Изваяние было, очевидно, древним и дыхание у Галилея сбилось от восхищения.

У его ног внутрь пещеры текла небольшая река — но не обычная, а будто из чистого золота. Яркие потоки блестели и переливались на солнце, но ни пара, ни обугленных берегов видно не было. Блестящей золотой россыпью тяжелые капли падали с отвесной горы за облака и пропадали из виду.

Галилей нашёл небольшой прутик под ногами и окунул его в реку. Веточка осталась цела — всё же это было не золото, но жидкость оказалась плотной и тяжёлой. Он пошёл вдоль ручья, вглубь пещеры.

Только стены при входе напоминали пещеру. Через несколько метров свет упал на невероятное зрелище: большое куполообразное помещение, наподобие храма, выложенного из серого кирпича, с круглым отверстием в самом его центре. Плющи и другая растительность прямо на стенах, а на земле деревья, цветы и кустарники невероятной красоты — золотых и красных оттенков.

По центру стоял огромный ветвистый дуб. Его крона почти доставала до потолка, а листва была пёстрого окраса — золото с кровью, с которой осыпалась золотая пыль. Галилей подошёл ближе и вздрогнул от неожиданности, когда дерево зашевелилось. То, что он сначала принял за необычной формы ветви и прожилки, оказалось гигантским человеком, распятым на дереве. Его тело частично одеревенело — кора обросла вокруг него, повторяя форму мышц рук, ног и частично могучего торса. Слегка кудрявые рыже-золотистые волосы с благородной, сияющей сединой свисали почти до земли, а несколько отдельных локонов были заплетены в причудливые косы и напоминали лозу.

Голова гиганта приподнялась — кровавые листья посыпались вниз. Сквозь волосы на Галилея смотрел горящий золотой глаз. Без злобы, без радости. С пустым, отрешённым выражением.

Его голос звучал, как извержение пробуждающегося вулкана, а акустика купола усиливала эффект:

— КТО-О ТУ-УТ? — медленно прозвучал голос.

Галилею даже пришлось немного прикрыть уши, когда вокруг сотрясались вековые стены. Божественный, мускулистый торс гиганта наклонился вперёд, чтобы разглядеть своего гостя. Его длинная набедренная ткань будто бы была соткана из ночного неба, в котором проглядывались звёзды и созвездия. Из-под волос выглядывал благородный подбородок — и стал понятен источник «золотой реки»: из глаз исполина текли золотые слёзы, тонкой и тугой струёй стекая в небольшое озеро, из которого и вытекал ручей.

— Я... эээм... Галилей.

— ГА-АЛИ-ИЛЕ-ЕЙ, — задумчиво повторил гигант.

Из его глаз медленно полетели жёлтые магические потоки, и Галилей сразу перестал чувствовать своё тело. Невидимые клешни зажали его конечности, и он мгновенно пожалел, что согласился — будет неприятно сразу умереть.

— КТО-О ТЫ ТА-АКО-ОЙ!?

— Аааах хх гг... я... тебе привет... из... Шора! — еле выговорил он и сразу почувствовал, как тело вновь стало свободным, и выдохнул.

— ЗНАЧИИТ... ЭТО... ОНА... — сказал исполин, тяжело дыша. Казалось, дерево душит его.

Галилей не хотел уточнять имя Вероники, так как дереву не доверял. Он просто согласно кивнул — так, чтобы это было видно издалека.

Галилей был под огромным впечатлением от увиденного — настоящего божества, выглядящего именно так, как он себе и представлял: величественно и внушающе трепет.

— ЗНАЧИ-ИТ... ОНА ПРИШЛА-А ЗА ДОЛГО-ОМ?

— Простите!.. — крикнул Галилей. — Вы можете так не орать?

— Могу-у, челове-ек, — ответил исполин значительно тише, но всё тем же низким, скрипучим, как дерево, голосом.

— Спасибо, — Галилей невольно склонил голову. — Да, она привела меня, но не уточняла, зачем. Просто хотела, чтобы я пришёл сюда. Говорила, что нам нужна сила, чтобы победить... решить наши проблемы. Я ничего... не знаю.

— Ооо, о каки-их проблемах-х идёт ре-ечь, жёлтый челове-ек?

Галилей призадумался и решил говорить честно — ведь Вероника убеждала, что всё будет хорошо. Сам он не представлял, как это поможет найти Фауста, но это по-прежнему был единственный план, приближающий его к ответам. Размышлять ему мешал неописуемый шок. Конечно, то что он Скакун — не давало ему поводов быть скептиком, но все же… боги, закованные в деревья — это требовало подготовки и время на переваривание.

— Мне нужно остановить твоих... родственников. Или, вернее, быть к этому готовым. Думаю, мой брат в опасности — другие боги используют его, чтобы одолеть Проклятую Тройку... или что-то в этом роде. Я не знаю, зачем он понадобился им — и именно это пугает. Понимаешь?

— Мне-е ли не зна-ать о кова-арстве моих бра-атьев... и Проклятой Тройке-е...

Галилей не устоял от любопытства. Может, удастся разговорить гиганта.

— Расскажи мне об их коварстве. Э-э... как тебя... э... вас зовут?

— ЯЯЯ… А-АГЛА-АЙ!

— Да тише же, прошу! — Галилей снова закрыл уши.

— Я — был пе-еервенце-ем Огненноли-ико-ой Короле-евы-ы... Я созда-ал Лу-уны, чтобы они-и отража-алии лик Огненнолико-ой по ночам во всеех мира-ах! Но был оди-ин, тот, кто преда-ал родну-ую кро-овь... преда-ал меня...

— Как его звали? — с любопытством спросил Галилей.

— КО-ОС-С!

Нехорошо. Галилей сомневался, что у них в роду два бога по имени Кос. Тот самый, что был в письме Фауста.

— Ко-оссс, — продолжил Аглай. — Когдаа появила-ась Прроклятая Тро-ойка, я не находи-ил себе поко-оя... Кто же-е... оо-оони... такиие... Тогда я обрати-иился к Пустооотеее, к ШО-ОРУ — и Девушка оттуда дала мне отве-ет, к которому я не был гото-ов...

— О чём ты узнал?

— Я слиишко-ом дорого заплатиил за эти знания-я... Если хочешь знать отве-ет — спроси-и у неё са-ам...

— Ладно, — сказал Галилей огорчённо и махнул рукой. — Так что... Кос с тобой сделал?

— Моой браат решиил уби-ить меня-я...

— За что?

— За непослушаниее Мааате-ери, Огненноликая не хотела, чтобы мы знаали праавду о Троойке...

— И за это родная мать пожелала тебе смерти?

— Не ду-умаааю-ю... Но КОС пожелааал. А Маать всегда была снисходиительна к своиим чааадааам...

Какой-то кошмар. Кос попытался убить брата за разногласие, а мать простила убийство... ещё и первенца. Если Галилей правильно всё понимал.

— Ма-ать всегда благово-о-лила мне-е... а Ко-ос завидовааал... Что ж, те-еперь я здееесь.

— Но... ты же жив?

— Кос нашёёл како-ое-то оруужиие, способноое, как он дуумал, убиить бооога... — Аглай немного отдышался, сотрясая листву и почву. — Оруужиие пробиило мой ко-окон и пло-оть... но БО-ОГА НЕ ТАК ПРОСТО УБИИИИТЬ!

Стены снова яростно содрогнулись, несколько камней ссыпались с потолка. Галилей обратил внимание, что Аглай обрастал корнями и листвой из груди, со стороны сердца — будто из раны.

— Оружие?

— Дааа... Но мне неведомо-о... оно-о... Теперь ли-ик моей ма-атерии смотрит на меня по ночам чере-ез этууу маленькуюю дыро-очку, отража-аясь от моей луныыы... Её свет и помо-ог мне, взрастив из моих слёз это дре-ево-о...

Очень красивая история, но грустная. Другие боги, получается, даже не убеждались, мёртв ли их брат на самом деле. Теперь он тут, обездвиженный, вечно плачущий — и всё равно с любовью смотрит в небо, где его мать, та самая, что бросила его. Восхищение и отвращение Аглай одновременно вызывал в Галилее: он восхищался его преданностью, но, по его мнению, любить тех, кто тебя предал — означало себя не уважать.

— Так... зачем Вер... Девушка из Пустоты меня сюда отправила, по-твоему?

Галилей думал, что начал понимать один из скрытых смыслов его визита. Вероника хотела показать жестокость и малодушие богов — даже по отношению друг к другу. И это действительно было ужасно. Как Галилей и опасался, Фауст ушёл неизвестно куда со стрёмным и сомнительным богом. Если они все — такие же, как Кос, то грядут проблемы.

— К сожале-е-ению-ю, я могу дать тебе то-оолько свои-и слё-езы... больше у меня ничего-о не-ееттт...

Точно. Вероника сказала: «Начнём со слёз». Но Галилей принял это за какую-то метафору.

— И что мне с ними делать?

— Зайди-и... Окуни-и-ись... Почувствуй каждую рану...

Аглай замолчал, опустив голову, как будто заснул. А Галилей утонул в новых душевных терзаниях. Перспектива купаться в чьих-то вязких золотых слезах ему не очень нравилась. Да и как ему это делать — раздеваться догола или прямо в одежде? И всё же решил, что снимет только плащ — его было жалко больше всего. Галилей повесил его на ветку маленького деревца и подошёл к озеру. Густая золотая гладь маняще двигалась небольшим потоком.

— Фууххх, ну ладно...

Взволнованно Галилей опустил край ботинка в жидкость — и тут же вытащил. Она была тёплой и вязкой, оставляла толстый золотистый слой. Убедившись, что она не разъела подошву, он опустил ногу по колено. Кожу обдало приятным теплом. Тогда Галилей медленно зашёл к центру озера, нащупывая дно. Уровень воды был ему по грудь. Его движения стали медленными: тепло расслабляло и манило окунуться полностью. Галилей боялся и изо всех сил боролся с мороком — но проиграл и погрузился с головой в вязкую субстанцию.

Внезапно его накрыли воспоминания о его мире — как тьма закрыла небо фиолетовыми грозами, как столбы пламени сжигали города, как гибли его семья и друзья. Всплыли и страхи, которые он старался навсегда закопать в себе: о Фаусте, который сильно отдалился и не понимал реакции Галилея на мир. Косой взгляд брата, неодобрение и непонимание — всё это Галилей игнорировал, скрывая боль за стеной молчания и черствости. Фауст был намного дальше от него, чем просто в другом мире. Он был в «другом мире» с тех пор, как Проклятая Тройка уничтожила их родную землю, а другие боги ничего не делали.

Галилей стал одной большой обидой на вселенную. Он гноился и страдал от этого. И, казалось, золото вокруг тоже стало гноем.

От ужаса и собственных слёз он открыл глаза и золото заполнило их болью. Через глаза в него проникала могучая сила, как раскалённые иглы. Когда боль наполнила всё его тело, Галилей закричал, и божественные слёзы залились ему в рот. Он вынырнул, тяжело кашляя, и выполз на берег.

За ним тянулся золотой след, и весь он был покрыт этими тягучими слезами. Галилей ощутил себя младенцем, вновь переродившимся из утробы матери, а золото было его амниотической жидкостью. Свет слепил сквозь мокрые веки, журчание ручья оглушало. Он попытался стереть с лица слой жидкости, но конечности тяжелели, и голову сдавливала мигрень. Галилей не ощущал почву под собой — и, наконец, отключился.

Глава 7

Спустилась безоблачная и звёздная ночь. Полная луна светила точно в отверстие купола, заливая серебристым светом золотую крону дуба и озеро слёз. Галилей очнулся под тихое пение Аглая:

— Коль в тёмную ночь оглянешься ты,

Вдали от собачьего лая,

Где не найдёшь Тройки следы —

Увидишь слёзы Аглая…

Галилей попытался встать, но головокружение не позволило ему этого сделать. Вся его одежда пропиталась слезами Аглая и обрела грязно-золотой оттенок. Он уже пожалел, что ввязался во всё это. Это было ему совершенно не свойственно — поступать так безрассудно и неосторожно после дня знакомства с кем-либо... Глаза до сих пор неприятно пощипывало.

Никак не получалось собраться, но всё же Галилей не мог не заметить прилив сил. Он быстро встал и обратился к Аглаю:

— Как... Что это такое?

Скрипя ветвями, Аглай поднял голову. Галилей уточнил:

— Что со... мной произошло?

— Перерожде-е-е-е-е-е-ние...

— Не понимаю. Я всё тот же.

— Ско-о-ро поймё-о-ешь. А пока уходи-и... мой до-олг опла-а-а-чен!

Галилей кивнул и задумался. Ему не нравилось это — не контролировать ситуацию. Он чувствовал себя игрушкой в чужих руках. Он забрал с ветки пальто и надел его, проверив, что одежда на нём не пачкается. В последний раз он обернулся на плачущего бога — и шагнул в Шор, где Вероника уже ждала его.

Она выглядела довольной и даже радостной от его появления. Галилей же был настроен не так радушно, однако улыбку сдержать не смог.

— Что это была за хрень? — спросил Галилей. — Я чуть не утонул в этих... слезах! Почему не могла сказать сразу, куда я иду?

— Но ведь не было бы такого эффекта! Признайся, ты был впечатлён!

Это была правда, но чисто из вредности Галилей не хотел доставлять ей удовольствие.

— Не особо. Я чуть не умер.

Вероника хитро улыбнулась — она ему не поверила, но осталась довольна. Затем попыталась дотронуться до плеча Галилея, но он резко схватил её за запястье:

— Хватит мне мозги пудрить. Говори, что со мной?

Галилей не мог понять, что чувствует. Его ощущения были самыми необычными за последние годы. Его тело будто очистилось, стало лёгким и заряженным — но это изменение пугало его.

Вероника покорно расслабила руку и позволила Галилею держать себя. Её взгляд был, как всегда, спокойный и проницательный.

— Ну что ты распереживался, ты ведь отлично себя чувствуешь! — сказала Вероника и игриво прильнула к нему, пока он держал её руку. — Просто ты отвык от приятных ощущений. А я ещё и не такое удовольствие могу тебе доставить.

Он смущённо отпустил её руку, а Вероника улыбнулась.

— Ты получил благословение Аглая. Его слёзы очищают смертное тело, исцеляют, даруют ясность — и главное, сеют зерно божественной силы, — вкрадчиво сказала она.

Галилей задумался и поймал себя на мысли, что совсем не хочет курить, даже сейчас, когда вспомнил про сигареты в пальто. Хорошее состояние его действительно пугало — после нескольких лет нескончаемого стресса.

— Да, я... чувствую какую-то силу, но она будто... она... вроде...

— Спит?

— Да.

— Так всё и должно быть, не волнуйся. Я всё тебе расскажу — по порядку.

— Откуда ты всё это знаешь? Что ты рассказала Аглаю о Проклятой Тройке? Отправляла уже кого-то к нему, как меня? — спросил Галилей и сразу осёкся из-за сорвавшейся с губ обидчивой интонации. Он сам себе удивился от укола ревности в сердце при мысли, что он не первый, кто вот так с ней общается.

— Цыплёночек, ну, конечно, нет! Я расскажу тебе одну историю. Если ты не против — пройдёмся.

И они пошли по воображаемой дороге в Пустоте. Галилей попытался представить дорогу от дома до “Тени у дуба”, чтобы была хоть какая-то иллюзия прогулки. Для Вероники это, должно быть, обычное дело — гулять и воображать себя в парках, музеях, кино, в местах, где обычно проводят время люди. От того, что для Вероники это обычная жизнь, Галилею стало грустно.

— Аглай наверняка поведал тебе о своём заточении?

— Да, но немного. Сказал, ты рассказала ему о Тройке что-то такое, что Огненноликая хотела скрыть. Тогда Кос его предал.

— Верно. Тогда, в далёкие времена, между двумя Золотыми Богами разверглась невероятная битва. От их сражения раскалывались горы и реки выходили из берегов. Так мне рассказывали. Кос не мог стерпеть святотатство со стороны брата и перешёл черту. И когда тело Аглая было брошено на ту гору, его слёзы взрастили дерево, а золотую крону издалека заметили местные монахи и возвели там храм в его честь. Аглай стал живым воплощением бога, в которого они верили, — его голосом и волей. А его слёзы даровали им чистоту духа и тела. Среди этих монахов были Скакуны. От них-то я и узнала всё это. Их нити в Шоре стали больше похожи на нити богов, чем людей. Как и твоя сейчас.

Это немного объясняло происходящее, и Галилей слушал дальше. Ему эти легенды были не интересны и мало касались его.

— Но в какой-то момент они все пропали. Я больше никогда их не видела. Может, ты прольёшь свет на это…

— Возможно, и пролью... Храм выглядел давно заброшенным. Однако... у него не было подъёма — просто отвесная скала. Как туда попали люди, если не все были Скакунами?

— Видимо, подъём к горе разрушили. И Скакуны те вряд ли ещё живы.

— Кому это надо? Косу?

— Сомневаюсь, что он вообще в курсе, что Аглай жив. И, боюсь, у нас нет полной картины тех событий. Да они нам и не нужны.

Галилей пытался нарисовать в голове последовательность событий, но пробелов было слишком много. Да и Вероника была права — это не их ума дело. Его всё больше волновала осведомлённость Вероники практически обо всём, что вокруг происходит. Выходит, что из-за её вмешательства Аглай стал пленником, и неизвестно, где она ещё могла приложить руку.

— Кстати, ты не ответила на мой вопрос... Что такого ты рассказала Аглаю о Проклятой Тройке? Он говорил, Огненноликая хотела скрыть это ото всех — даже от богов? — сказал Галилей и остановился. — Буду откровенен, меня беспокоит твоя роль во всём этом. Ты знаешь больше, чем говоришь, Вероника.

— Меня очень заводит твоя откровенность, — ответила она и снова приблизилась. — Я буду также честна: от тебя у меня нет секретов, цыплёночек, помнишь? Тем более ты как никто другой должен это знать.

— Что?

— Я знаю, откуда взялась Проклятая Тройка.

Глава 8

Прошло чуть меньше суток с момента, как Аглай остался в одиночестве. Снова стояла ночь, но облачная, тёмная и холодная. Луну совсем не было видно, и зал был покрыт мраком, лишь слегка освещённый красно-золотым сиянием кроны дуба, а Аглай замер в привычной склонившейся позе, повиснув на опутывающих его ветвях. Он прислушивался к шуршанию птиц, что гнездились в листве его дерева, а иногда даже на нём самом, пока он безразлично слушал их сонное пение. В кустарниках и высокой траве ползали мелкие грызуны, змеи.

В ту ночь на душе у Аглая было неспокойно, как и погода в горах. Галилей был его первым гостем за многие сотни лет с тех пор, как огромная тень разрушила подъём к его горе, а вместе с ним и погибли все его последователи, что почитали его и не давали сойти с ума от одиночества. Уже давно Аглай не думал обо всём, что происходит вокруг: Проклятой Тройке, предательстве брата, собственном глупом падении. Жизнь стала ему безразлична ещё много десятков лет назад, когда он утратил последнюю надежду, и даже в движениях муравьёв, полётах пчёл и движении золотого потока слёз, за которыми было приятно наблюдать, пропал смысл. Но почему именно сейчас девушка из Шора потребовала свой долг? Впервые за долгие, мучительные годы в нём проснулось любопытство. Аглай приподнял голову к небу, но не увидел луны за тучами и огорчённо вздохнул — мать его не слышит, и некому выслушать его глупые опасения. Аглай давно сомневается, слушала ли она его когда-то.

Тихий гул ветра нарушил глухой стук у корней. Это небольшая птичка упала замертво с ветки, затем вторая. Все птицы стали умирать и падать. Каждый стук безжизненного тельца о землю ускорял сердцебиение Аглая, он в растерянности мотал головой. Стихло шуршание других зверей, звуки ночной жизни сменились тревожной тишиной под куполом. Аглаю в нос ударил резкий запах гнили, на душе стало мерзко и погано, дуб испытывал боль — и Аглай её тоже чувствовал.