Полынок. Книга 1

- Оно, конечно, можно! Только мальцу в лесу несподручно, ребятёнку возле мамкиной юбки надо да около печи теплой. Тайга, брат, штука сурьёзная, а вдруг какая хворь приключится, куды ты с ним, намаешься!

- Да понимаю я всё, - ответил Платон, пятерней огладил курчавость бороды,- нет у нас никого, я ему и мать, и отец, и сват, и брат. Погорельцы мы, идём, куды Отец Небесный направит. В город хотел податься, да в кармане вошь на аркане!

Митрич покачал головой, пробурчал:

- Эх, паря, уж на орехе тож золотой сумы не наживешь, так, маненько зад прикрыть! - рукой показал на лошадь, - а чаво ж кобылку не жалеешь, чай ведь не на праздник идёшь? Ну, ежели ты с лошаденкой, то можно с артельщиками разговор завести!

Платон, торопясь, ответил:

- С лошадкой, с ней, родимой: куды мы, туды и она!

Митрич поинтересовался:

– А чё ж ты без телеги?

– Продал... Нужда была!

Старшой не стал пытать, почесал затылок, задумчиво проговорил:

– С телегой сподручнее! Мужики, а ну подьте сюды, разговор есть!

Народ неспешно стал подходить, присели возле них.

Митрич кивнул головой на Платона:

- Вона, просится в артель, и, значится, с кобылкой!

Рябой Тимоха пробурчал:

- Работник! Много он с дитём наработает?

Весёлый молодой парень, который всё время ржал, как конь и пел прибаутки, с улыбкой изрёк:

- А что ему, сиську, что ль, надо? – обратившись к Ваське. - Чё, малец, титьку надобно тебе?

И загоготал так, что лес вздрогнул эхом. Митрич махнул на него рукой, заругался:

- Что тя раздират на части? Чисто мерин ржёшь!

Молодой заржал ещё больше. Упал в траву, схватился за живот, начал кататься от смеха. Старшой плюнул в его сторону:

- Тьфу! Пустосмех!

Мужики, глядя на него, тоже засмеялись. Митрич пробурчал:

- Будет ужо ржать, по-хорошему надо решить!

Все замолчали.

- Лошадь-то у нас тоже одна, мерин-то староват, с кобылкой полегче будет! Тебя как кликают, чёт не услыхал я сразу?

Платон поднялся, приложил руку к груди, сказал радостно:

– Я Платон, а мальца Васяткой зовут!

Митрич скривился:

- Да сядь, в ногах правды нет, чаво как у барина в комнатах, ищо расшоркайся! Я, вота, Митрич. Старшой, сам народ порешал, уж который год подо мной мужики ходят. Это Ваньша и Савва, - протянул он руку вправо, ткнул в молодого,- а энто наш балагур Сафрон, у него одна забота - ржать. Ну, я не супротив, без этого совсем докука! А так посмеёшься, и на душе полёгало!

Сафрон снова заливисто заржал.

- Во! Ему палец покажи, а он хохотать,- проговорил Митрич.

Повернулся в другую сторону:

- Вота, Охрим и Федьша. Охримка-то глуховат, ты ему, ежели что, кричи. Мужичок с корявым лицом встал, подскочил к Платону, ловко стукнув голыми пятками, склонив голову, гаркнул:

- Тимоха я, вашблагородь!

Сафон звонко и заливисто захохотал, упал на траву.

Тимоха продолжил кривляться, снова закричал:

- Вашблогородь, а вота - братушка мой, красавчик Куприян! Я в неурожайнай год родилси, поентому рожей не вышел!

Платон посмотрел на Куприяна - действительно хорош, на вид лет семнадцать, лицо белое, широкий румянец, волосы русые, кудрявые, чуть золотятся молодой порослью бородёнка и усы. Брови тёмные, как кистью выведены, прямо на девку схож.

- А вот, - продолжил Митрич,- наш отец родной, отлученный от церкви и преданный анафеме, мы его почитаем, для нас он - батюшка Евлампий! И нам не указ тот, кто лишал его звания!

Батюшка поднялся - роста богатырского, борода окладистая, чёрные, как смоль, волосы до плеч, с седыми прядями. Евлампий одёрнул заношенную рясу, поправил деревянный почерневший крест на груди, широко разинул рот и на всю округу раскатисто пропел, крестя всех:

– Господи! Благодарю Тебя за все блага, которые ты нам даруешь. Аминь! Эхо подхватило и покатило голос батюшки по небосводу, испуганная сорока, стрекоча, взлетела, увлекая за собой мелких пичуг. Васька открыл рот от удивления, прошептал:

- Ох, тятя, спужал он меня!

- Не боись, сынок, громкий голос - это хорошо, хужей, коды голосок-то медовый, а сам-то бедовый!

Митрич слегка толкнул в бок Платона, прогудел:

- Ты, мил человек, смотрю, рад, что пойдёшь с нами орех бить, эээ, брат, работа чижолая, покель орех возьмёшь, так уработаешься до седьмого поту, но это ещё не работа, а вота коды уже с утрева встать нету силов, вот тоды поймёшь, какая это работа! А тамотко перекупщики наедут, а ежели хошь копейку поболее заработать, ииииххх , так надоть до деревни сволочь орех! Так это ещё полбеды, а лучше - до ярманки! Купец-то, братка, хитрющий, всё цену сбивает, кажный хочет себе прибыток сделать!

Платон слушал молча.

- Ох! Господи, Отец Небесный! – Митрич положил на себя трижды крест,- чяво задумывать: ещё курочка в гнезде, а мы уж яичко сварили, облупили и съели! Ну, думаю, всё тебе понятно?

- Сам-то орех-то ни разу не бил, а? - Ваньша спросил у Платона.

- Нет -ответил Платон, покачал головой.

- Ну, это дело нехитрое! - усмехнулся Ваньша, - сила ежели есть да смекалка, тута много ума не надо!

Митрич встал, махнул рукой, громко оповестил:

- Эй, робяты, сбирайся, хватит жопу мять, до места надоть до темноты добраться!

Артельщики начали собираться, сложили котомки в телегу, привели мерина с выпаса, запрягли, залили водой тлеющий костер. Митрич огладил бороду, зычно огласил поляну:

- Трогай, народ, с Богом!

Отец Евлампий крестил каждого артельщика, приговаривая:

- Спаси тя Христос!

Платон тоже собрал свои пожитки, взял за руку Ваську:

- Ну, сынок, таперь мы при деле, всё же лучше, чем незнамо куды идти!

Они подошли к кобылке, Платон потрепал её по морде:

- Ну, старушка наша, давай в путь-дороженьку!

Закинул ей котомки на спину, лошадь понуро пошла за ними. Их догнал Митрич, огладил бок лошадёнке:

- Эх, плохо без телеги! Ну, будем через деревеньку проходить, что-нибудь покумекаем.

Платон спросил:

-А что за деревенька будет?

–Да Красновка, тётка тамотко моя живет. Хлебушка там возьмем, а ей мучки скинем парочку мешков, - сморкаясь в траву, сказал старшой. - Можа, что деревенские присоветуют, ежели телегой не разживемся. Так орех можно на волокуши приспособить, мешков-то прорву надо, вроде деревенские кажный год нам рогожных готовят. Опять же, за них тоже своя оплата тем же орехом.

Платон покачал головой, соглашаясь со старшим.

Мужики шли спешно, не ведя разговоров. Осеннее солнце раззадорилось, разогрело лес, который с двух сторон окружал большак. Глаз приятно скользил по жёлто-красному убору осени. Тянулась паутинка, лёгкий ветер поднимал её к небу, на его ярко-синем холодном полотне она летела матово-белыми нитями шёлка. Подошел Ваньша, смеясь:

- Поглянь-ко, малец-то весь убродился, еле ноги переставляет, сморило-то тепло. Пусть прыгает в телегу, я ему местечко освободил.

- Спасибочки,- поблагодарил Платон. - Пойдём, сынок, в телегу подсажу. Ловко подсадил Ваську, тот улыбнулся отцу сонно.

Куприян крикнул звонким голосом:

- Мужики, заворачивай, а то проедем дорогу!

От шума взлетела, стрекоча, сорока: как это она запоздала, раньше не услышала гостей непрошенных! Свернули с большака на узенькую дорогу среди обгорелого ельничка. Митрич палкой, которой помогал себе при хотьбе, показал на лес:

- В том годе горело, да слава тебе осподи, как задожжило, да заливными, вота и спасло лес! А то сколь бы погорело?

День бежал, быстро погоняя артельщиков, остановились на привал возле родничка. Напились прозрачной холодной ключевой воды, тронулись дальше. Лес заматерел, начал таёжиться крупными деревьями, кое-где стали попадаться кедры. После полудня дорога пошла вниз, вдалеке блеснула река, ещё через час лес поредел. На горке возле реки показались избы, потемневшие от времени. Прошли мимо маленькой часовенки, с вмазанной в брёвна иконой Николая Угодника. Деревенька в одну улицу, домов двадцать. Навстречу артельщикам выбежал мужик в подвёрнутых штанах и синей рубахе, с выгоревшими плечами. Он радостным голосом всех поприветствовал, низко поклонившись:

- Ну, мужики, заждались, второй дён ждем, я туточки порыбачить наладился с утрева, так полкорзины уж накидал щучек. Доброй ушицы наварим, хоть молоднячок жирку не нагулял!

Митрич похлопал его по плечу:

- Багодарствуем, Егорыч, за заботушку, мы-то к тётке за хлебами поначалу. Мужик, жмурясь, улыбчиво махнул рукой:

- Ещё вчарась Авдотья хлебов напекла, ждёт, за околицу избегалась, дожидаючи.

Артельщики спустились до реки к крайней покосившейся от времени избе. Из неё выскочила дебелая бабка, голова не прибрана платком. На седой голове - старая девичья коричневая повязка, расшитая бисером, красный сарафан с тканой тесьмой, поверх сарафана шерстяная душегрейка, выношенная до дыр. Рукава льняной кофты закатаны до локтей, ноги босые и грязные, пальцы на ногах скрючены болезнью один на другой. Кинулась на грудь Митричу и заголосила:

- Ох, соколик мой, уж все глазоньки проглядела, хлебов с бабоньками напекли, да таки хороши вышли, пышны да караваисты!

- Ну ладно, ладно, не голоси, я знаю, знатная ты мастерица. - Митрич погладил её по плечу. - Эй, мужики, хлебушек забирайте, а мучицу снесите в избу!

Тимоха с Куприяном вскинули себе на спину по мешку с мукой и понесли в избу. Оттуда приволокли три больших рогожных мешка хлеба, погрузили на телегу. Подошли пять деревенских мужиков, один из них вёл под уздцы лошадь, гружённую большим барабаном и грудой новёхоньких мешков. Старшой подошел к Платону:

- Слышь, ты это, оставил бы мальца у моей тетки, она не будет его забижать: любит детей, сама-то вековуха, не пришлось ей бабьей жизни спробовать. Так она рада-радёшенька будет ребятёнку!

Платон присел перед сыном:

- Васятка, ты бы остался в деревне: как захолодат, не обрадуешься, а туточки на печи тепло, с ребятишками побегал бы?

Васька насупился, зашмыгал носом, зашептал на ухо Платону:

-Тятя, не оставляй меня, я боюсь туточки оставаться, вдруг меня Мишка найдет!

- Ну что ты, сынок, где ему, мы уж далече теперь!

Поднялся, обратился к старшому:

- Не, Митрич, не останется он!

Старшой хмыкнул:

- Одежонка на ём никудышна, ну, ты сам решай, моё дело упредить!

Крикнул:

- Авдотья, а ты бы поспрашала одежонку у баб! Туточки мальца бы приодеть, да вот работничка ещё бы обрядить.

Авдотья покачала головой, ответила:

-Погодь, надо покумекать, - ушла к кучке баб, которые собрались у колодца.

– Ну, чаво? – спросил Митрич, - пора и в путь?

- Ась? - спросил Охрим.

- Совсем ты, Охримка, худой на ухи стал! - сказал Митрич.

Охримка приложил ладошку за ухо, переспросил:

- Ась?

Мужики заржали.

Егорыч, семеня ногами, прижав к животу большую корзину, закричал:

- Мужики , а рыбку-то забыли!

Тимоха поддскочил к нему, подхватил корзину с рыбой.

-Эх , мать моя, сколь накидал, да напотрошена!- воскликнул Тимоха.

Митрич заглянул в корзину, поклонился в ноги Егорычу:

- Вот ужо ты нас сподобил, дай бог тебе здравия, таперь у нас и голова не болит, чем мужиков кормить на паужинку! Как на место с божьей помощью доберёмся, а тамотко славного варева изготовим!

Прибежала Авдотья, запыхавщись, с большим узлом, начала прикладывать на телегу, приговаривая:

- Вота, катанки, ну-ко померяй, - и приложила подшитый валенок к Васькиной ноге. - Ой, хороши, вот ещё те, малец, вязанку теплую! - А тебе, - обращаясь к Платону, - вот зипун, старенький, но ещё добрый, обувка на тебе хороша.

Тот, положив руку себе на грудь, поблагодарил:

- Благодарствую за вашу доброту, особливо за катанки мальцу, не забуду, отблагодарю!

Авдотья кивнула, ответила:

– Наша деревня катальщиками славится, почитай, два века здесь живут, вся деревня в новой обутке. Вота, опосля себе новые прикупите! Настёна Зырянова мальчонке одежу да обутку подала.

- Ну, трогай!- крикнул Митрич.

Артельщики взяли под уздцы лошадей, повели их к реке, вниз по течению к броду. Ребятишки и несколько баб пошли провожать мужиков. Переправились по мелководью, с берега вошли в густой лес, словно накрылись еловым одеялом. Дорога пошла чуть вверх проторенная, сухая, без топи. Васятка шагал рядом с отцом, Платон вёл под уздцы лошадь. Телегой в деревне не разжились и груз, который не поместился на телегах, навьючили кобылке на спину. Она нервно махала хвостом, с непривычки, видимо, хотела сбросить груз. Платон чмокнул, чуть хлестнул по боку ей.

- Не балуй, шалая, - пробурчал он, - ужо привыкла без работы болтаться, ну погодь, старушка, ужо и воды некоды будет тебе испить!

Васька, поспешая за отцом, заныл:

- Тятя, чё мы так далече идём, а здеся, чё ж, орехов нет?

Платон ответил:

- Есть, вон кое-где кедры мелькают. Кажный раз не набегашься за деревом, сейчас придем, где его пропасть, кедр на кедре сидит!

Васька схватил отца за порты, зашептал:

- Тятенька, уж больно лес тёмный, страшно, а вдруг на нас разбойники нападут, или лешак какой нить!

Платон остановил кобылку, подхватил сына на руки, посадил на лошадь посередине груза.

- Мотри, не упади! Так не страшно? - спросил он Ваську.

Тот помотал головой:

- Так, тятенька, не страшно, а то всё думаю, как лешак меня схватит и потащит!

Платон рассмеялся:

- Что ты такое говоришь? Вон нас сколь много, да шумно идём, вся нечисть ужотко побегла в болота, в леса непроходимые! Привыкай, ещё всякого в жизни будет, вона в городе народу пропась, шум-гам, извозчики туды-сюды. Диковинок разных полнехонько!

- А какие диковинки? Расскажи, тятя,- попросил Васька.

- Нету покель антиресу сказывать, вота для началу поработать надо, да каку- никаку копеечку заработать, а там и душе легче будет!

Васька повеселел и ответил отцу:

- Да нешто я махонький, помошником ужотко тебе буду!

Платон улыбнулся:

- Держись лучшей, помошничек, а то свалишься!

Часа через три стало холодней, солнце провалилось за деревья. Хищным зверем в ложбинах застелился туман. Лес стал гуще, ветки всё больше и больше цеплялись за людей и повозки, словно хотели остановить их. Корявый Тимоха крикнул:

- Эй, мужики, шевелись, ещЁ чуток, и на месте будем!

Действительно, через полчаса лес расступился, и взору открылась большая, чистая и светлая поляна. Посередь неё стояли две землянки, крытые неошкуренными брёвнами, на которых разжился ярко-зелёным бархатом мох. Митрич крикнул:

- Ну, артельщики, разбологайтесь! - широко перекрестился, поклонился поляне и сказал, - здравствуй, матушка, прими нас!

Отец Евлампий вышел на середину поляны, осенил крестом три стороны и пробасил:

- Слава те осподи, довёл ты нас, спаси и сохрани нас на энтом месте! Дай нам, Господь, силы и духа крепкого!

- Охрим, Федулка, а ну-кась, землянки осмотрите, мало ли что, - приказал Митрич. Федул взял ружьишко наизготовку, пинком открыл дверь землянки, затем вошёл, вынырнул из неё, пригиная голову, пошёл в другую. Оттуда закричал:

- Чисто, токмо окурить надоть!

Артельщики дружно и слаженно начали обустраиваться, без понуканий. Кто - то начал мастерить костёр, некоторые чистили землянки, другие распрягали лошадей, разбирали груз.

Платон увидел родничок, крикнул:

- О, водица есть!

- Знамо дело, без неё никуды, - ответил Ваньша, -к реке не набегаешься!

- А чё ж, река есть?

- Да есть, хороша да быстра, это сейчас не слышно, а когда тихо, слышно, как бежит!

Митрич подошёл к Платону с пучком сухих трав:

-- А ну-ко, поди, покури землянки!

Тот подошёл к костру, прижёг пучок и пошёл к землянке, за ним увязался Васька. Открыл тяжёлые двери, вошли в тёмное жилище, в полумраке виднелись нары в два яруса. Платон воткнул тлеющий пучок между брёвен. Со смехом и прибаутками вошли Серафим и Куприян с большими вязанками лапника, раскидали по полу. Затем все пошли в другую землянку, окурили её и накидали лапника. Около костра хлопотал отец Евлампий, засучив рукава рясы. Вода в котле бурлила, подкидывая кверху лучок и крупу. Евлампий ловко разрезал на лопушках рыбу в большие куски, кидал их в котёл, вода утихомирила кипение, стала прихватывать рыбу, беля глаза у щучьих голов. Тимоха взял большую струганную наспех ложку, полез в котёл. Отец Евлампий отнял ложку, прогудел басом:

- Изыди, сын мой, не гневи меня! Токмо я назначен кашеваром, и подмога в энтом искусном деле мне не нужна! Всю рыбу изломашь, искрошишь, что энто за варево будет!

Вкусный рыбный запах поплыл по поляне, наполняя её уютом. Мужики стали подсаживаться ближе к костру, разбирая свои котомки. Платон достал остатки хлеба, ложки и большую миску. Тимоха достал балалайку, завёрнутую в холстину, пританцовывая возле костра, стал напевать прибаутки, смеша народ:

- Три недели не купался

и поймал на пузе вошь!

Ох, и толстая, большая,

из ружья-то не убьёшь!

Отец Евлампий осенил крестом котёл с варевом, пробасил:

- Христе Божий, благослови пищу нашу!

Скомадовал:

- Сымай, мужики, с огня! Тимоха, корми народ, возьми черпак у меня в пестере.

Народ потянулся с чаплажками к котлу, Тимоха накладывал, не жалеючи. Смолкли разговоры, мужики, чинно крестя лбы, начали дружно хлебать, причмокивая, нажористую уху. Платон подвинул чашку с белыми кусками рыбы ближе к Ваське, приговаривая:

- Ешь, ешь, сынок!

Васька с набитым ртом еле проговорил, давясь:

- Ох, и скусно, тятя, как вроде мамка сварила!

У Платона защемило сердце. "Даа, - подумалось ему, - убёг, испугался! Теперь как и куда идти! Всё было, и ничего не стало!"

По Ефросинье не горевал, только стыд жёг иногда, что бросил их в беде. Но на душе было легко, радовался, что свободен от тягомотной любви Ефросиньи. Платон поёрзал плечами, освобождаясь от дум. Покуда артель была занята едой, осенние сумерки быстро накрыли лес. Сизый туман приполз на поляну, по-хозяйски укутал её. Но всё ещё боялся близко подойти к костру. Артельщики закончили трапезничать, кто-то уже дремал, кое-кто вёл неторопливую беседу. Комарьё вяло кружило над поляной, скучно звеня, чувствуя осень. Народ, позевывая, начал определяться на ночлег.

- Платон, - позвал Савва, - бери мальца, чёй сусолить, спать пора!

Они поднялись с Васькой, пошли в землянку. Ваньша достал из котомки толстый огарок свечи, прижег от костра и, прикрывая пламя от ветерка, пошёл за ними следом. Слабое пламя осветило нары, застланные лапником, который пустил пряный запах. Платон кинул на нары зипун, положил сына и сам прилег рядом:

- Ежели холодно, так вота твоя обновка, армяк накину.

Васька прислонился к отцу, тихонько заныл:

–- Тятя, пусть Ваньша свечку не тушит, а то страшно! Давай утром домой поедем, я к мамке хочу!

Он погладил сына по спине, тихо на ухо прошептал:

- Ты, сынок, пока забудь про мамку, вот заработаем денежку и возвернёмся!

Васька прижался к отцу:

- Я-то домой хочу, но Мишаню боюсь!

Ваньша, крестясь и зевая, укладываясь на нары, проговорил:

- Я те, паря, сейчас присказочку расскажу, а можа, быль, баушка моя Мария сказывала.

Немного помолчав, он стал рассказывать таинственным голосом:

- Значитцо, в девках она ишо была, но уже просватана, жених у неё был Гришаня, всё на свиданку к ней бегал. Сам он сирота, проживал он у дядьки свово родного. Вота, стали поговарить, что, дескать, на деревне объявилась, как навроде, ведьма, али как оборотень, колдун. Ежели кто допоздна загуляет на проважаньях али на посиделках, так ночью оборотень гоняет гуляк поздних. Всё слухи да слухи, Что, мол, колдун этот в свинью оборачивается. Туточки перед крещением собралась молодёжь у бабки Дударихи. Девки, кто вышивал, а кто вязал, туточки гармонист с робятыми пришёл, пряников и орехов девкам принесли. Чуток песни попели, поплясали, ну, времечко за полночь, пора по домам. Вышли всей гурьбой на улицу, ночь светлая, звездная, и морозец знатный. Ну, начали прощеваться, кто парами, кто поболее человек пошли девок провожать. Гришаня с другом Ерохой своих зазнобушек проводили до изб. Сами пошли дальше, возле Ерошкиной избы остановились. А ему-то дружок говорит: "Пойдём, Гришаня, ко мне, заночуешь, поздно уже, а то вдруг оборотень спымает тебя". А Гришаня посмеялся и говорит: "Где ему меня догнать: ноги долги у меня, небось, не поймает! Сколь на гулянки шастаем, где он, энтот оборотень?"

Ну, значитца, распрощались, пошёл Гришаня домой. Улица широка, луна полнёхонька, снежок поскрипывает, и, вота, чуток с горушки спуститься, а там уже и изба, где жил его дядька. Как вдруг кто-то вроде в спину толкнул его, а он-то - повернись! А ночь светлая-пресветлая, а на взгорушке, вот те на, свинья бежит! Гришаня так и обмер, очнулся да кинулся бежать, а свинья за ним бежит, да так быстро, что уже настигает его. Он уже до ворот добежал, а ворота закрыты. Эх, ма! Да как он зачал кричать да бить в ворота: «Дядя, дядька, открой!» Переполошил всех собак, дядька с испуга в одном исподнем выскочил на крыльцо с ружьём. А свинья вота уже рядом, Гришаня одним махом вскочил на ворота, себя не помня. Так она успела мордой поддать под катанки с хрюком страшным. А дядька-то в энто время возьми да выстрели, чуток Гришаню не убил. И сам в исподнем бегает по двору, босой, кричит со страху: "Что, где?" Гриша-то в испуге свалился с ворот и одно твердит: «Оборотень, оборотень!» Собаки лают, бабы выскочили из избы, ничего не поймут. Дядька уж в себя пришёл, кинулся к нему, крестится: «Слава богу, живой, я чуть тебя не застрелил!»

А Гришаня ему говорит: «Давай выйдем за ворота, тамотко оборотень!» Выбежали они на улицу, а где уж там, свинья уже на пригорке да так резво бежит. Дядька стрельнул, она завизжала, что мороз по коже, ну, не понятно, попал али не попал. - Ваньша зевнул, – вот такая брат сказочка, ты слушал меня, али уснул? Ну, дак спи с Богом!

Платон сидит около костра, пытаясь согреться: "Ох, и каторжная эта работа: бить орехи!" Уработался до ломоты во всём теле, смола так пристала, что ничем не отмыть. Одежда не просыхает, артельщики стали угрюмые. Уже и первый снег упал, лес затаился, встречает недобро, стылый ветер терзает душу. Эх, в баньку бы! Митрич народ уговаривает:

- Ну, мужики, ишо пару деньков, свезём последний орех, и можно самим собираться на деревню!

Как пошли первые холода Васятка приболел, переправили его в деревню поближе к тёплой печке тётки Митрича. «Слава Богу, - вздохнул глубоко Платон, - а то сгубил бы мальчонку: в землянках сыро, печей нет. На ночь ставили уголья, но какая от их угрева. А ореха прорва, да сил нет, чтобы брать его. Целый месяц дул верховой ветер, насбивал шишек, под каждым деревом паданки кучи. А потом заморозки пошли ночные, и шишки посыпались как из ведра. На барабан, что лущит шишки, сил нет смотреть. Две недели сеял орех через огромное решето – грохоталку, так пальцы все в мозолях, руки болят, словно вырваны из плеч».

Его мысли прервал весельчак и хохотун Сафон:

- Ну что, брат, сидишь, как ворон, нахохлился?

Платон поднял голову, посмотрел на него: "Ничего ему не делается, и словно не устал, ржёт, как конь!" Борода у Сафона была сильно запачкана смолой и торчала, как пика, наверх, придавая комичное выражение лицу. Платону стало смешно от вида Сафона, он засмеялся сначала тихо, потом всё громче и громче. От смеха стали ржать ещё двое артельщиков, что подошли. На веселье, побросав работу, собрались мужики, тоже захохотали, глядя на Сафона. Пришёл Митрич, спросил:

- Чё ржёте? - оглядел всех, улыбаясь, махнул рукой. - Ну, всё, робяты, шабаш, сбирайся на деревню! Завтрева Матрёнин день, уж зимушка в энтот день на ноги встаёт, утречком ранним и в путь. Ужотко всю тайгу не оберёшь: вона, его прорва, уж такой урожай, кабыть, один разок быват за десять годов!

Народ радостно засуетился, заволновался. Платон подумал, что ему собирать: пустая котомка, одёжа вся на нём износилась до дыр. Поршни давно развалились. Митрич ездил за хлебами на деревню, так привёз старенькие катанки. Они все спрели и прохудились, ноги в них не просыхают. Кобылка сдохла неделю назад, всё хромала да тряслась мелкой дрожью. Поутру пошёл на выпас за ней и нашёл ее дохлой, и зверьём была изглодана. "Жалко, конечно, но уж сильно стара была лошадёнка, что жалеть. Слава Богу, сам жив, да Васятка здоров! Вона, отец Евлампий, сколь могуч был, хотел на Казанскую мужиков порадовать ушицой. Сеть в реке зацепилась, так он полез в воду. Побродил тамотко по грудь совсем чуток, но водица-то ноябрьска уж ледяная. Сразу не обогрелся возле костра, а ветер студеный был, вот он и слег, Уж его и травами поили, и жиром барсучьим лечили, медвежьим салом растирали. Куды там, за неделю управился, пятый день пошёл, как схоронили".

Ночью Платон спал тревожно, всё ждал рассвета, два раза выходил из землянки. Но под утро сморило. Тимоха растолкал: