Полынок. Книга 1

- Вставай, паря, дрыхнешь, как медведь, мужики, вона, сбираются уже!

Платон соскочил, разминая тело. Вышел из землянки, артельщики уже грузят барабаны да решета, остатки не увезённых мешков с орехом. Мерин нетерпеливо перебирает ногами. Видимо, чует, что домой. Митрич крикнул:

- Ну, чаво, мужики, на голодно брюхо пойдём али как?

Народ загудел:

- Чаво рассиживаться? В деревне горячих щец похлебаем, да в баньку!

-Тихо мужики, разгалделись!

Митрич снял с себя малахай, повернулся лицом к лесу, положил на себя троекратно крест. Низко поклонился на три стороны тайге, сказал:

- Спасибо, матушка, что дала богатства своего, уж прости нас, ежели что нарушили, жди нас на другой год да уроди ореха покрупней!

И ещё раз поклонился, и вслед за ним поклонились мужики. Митрич надел малахай, повернулся к артельщикам, перекрестил их:

- Ну, с Богом, в добрый путь, народ!

Люди двинулись, чавкая первым мокрым снегом.

Глава 9

О, святый мучениче Христов Трифоне,

скорый помошниче всем

к тебе прибегающим, и молящимся пред святым твоим образом скоропослушный предстателю!

(молитва святому мученику Трифону)

Начало вечереть, когда добрались до деревни. Была суббота, топились бани, вкусный дым полз по улице. Несколько собак с лаем сопроводили их до избы Авдотьи. Открыли ворота, начали разгружать телеги, на шум выбежала тётка Митрича с причитаниями:

- Осподи, вота глуха тетеря, а туточки уже народ во дворе!

Следом выскочил Васька, с визгом кинулся отцу на шею:

- Ой, тятя, какой ты мокрый, а бородища, как у лешака!

Платон поставил сына на крыльцо, погладил Васятку по голове:

- Ну, это дело поправимое, у тя тоже кудри отросли!

Авдотья суетилась, бегая по двору, охала и болтала, не умолкая:

- Вота, слава Богу! Снежок первый упал, а тамотко гляди и санный путь ляжет, купцы наедут, орех скупят, вот тады и радость!

Митрич остановил тётку:

- Не трещи как сорока, не загадывай наперёд! Баня топлена?

- А как же, только ходила проверяла, хорошо натоплена! Инда с порога обнимат жаром!

Быстро разгрузили мешки с орехами. Мужики стали приглашать артельщиков, тех, кто был с других деревень, на постой. Платон с Митричем зашли в избу, топилась печь, присели на лавку возле порога:

- Ты нам сообрази утиральники да чисто исподнее,– попросил тётку Митрич,- мы-то грязные да мокрые, так в баньку хотца, все тело зудит.

Авдотья закружилась, как овца, взмахивая руками, ругаясь на себя:

- Осподи, совсем ополоумела, в баньку надобно вас сбирать, у меня-то исподнее тока одно. Чай, мужиков нет у меня. Вота - ножницы, бороды обкромсаете в баньке. Надо мне покумекать, где подштанники ещё одни взять - не иначе к суседки сбегать!

В избу ввалились Тимоха и Куприян с шутками-прибаутками, Тимоха заорал:

-Митрич в бане пропотел,

постройнел помолодел.

Сыновьям грозится,

мол, хочу жениться!

- Ох, и охальник ты, Тимоха! – пробурчала Авдотья.- Подите вы к Семёновне в баню: моя махонька, куды вчетвером!

- Тётечка, а мы ужиками вползём, на полок по очереди полезем, у Семёновны уже полна баня мужиков!

Платон с мужиками потопали через двор в баньку. Вошли в холодный предбанник, разделись, дрожа телом. Нырнули в темноватое горячее нутро баньки, еле освещенной огарком свечи. Присели, теснясь, на лавчонке, привыкая к теплу, последним вошёл Тимоха, присел на корточки. Сидели долго, холод не хотел уходить с намёрзшихся тел.

- Ну, чаво? - спросил Митрич,- пообвыкли? Ползите по полкам повыше!

- Давай ужо парку поддам, - торопил Тимоха и плеснул ковш кваску, разведённого водой. Пар взлетел вверх, прихватывая дыхание и щипая тело, мужики схватились за уши. Прошло ещё с полчасика, холод начал отступать, тела разомлели и расслабились, легли на полки, покряхтывая от жары. Тимоха ещё плеснул на камни, пар облаком взметнулся к низкому потолку. Куприян встал, взял берёзовый веник, замоченный в бадье, крикнул:

- А ну, мужики, подставляйте мощи свои, - начал охаживать с уханьем Тимоху. Напарившись и исхлестав три веника, мужики стали пучками рогожи тереть тела, скатывая грязь. Снова поддали парку и по очереди напарили друг друга. Платон первым выполз в предбанник. Схватил ведро с ледяной водой, вышел на улицу, подняв его высоко, опрокинул воду на себя. Холод перехватил дыхание, через секунду он вздохнул, кровь бешено ринулась по телу, обдавая жаром. Вошёл в предбанник, зачерпнул с макитры кваску, обливаясь, пил крупными глотками. За ним вышел Митрич, отдуваясь, Тимоха и Куприян выскочили из баньки, завывая, побежали вниз к речке. Платон с Митричем захохотали над мужиками. Парни вернулись, тела у них были малиновыми и блестящими от речной ледяной воды.

- Ох и водица, обжигает, как огнём,- вопил Тимоха, - и не поймёшь, расстуды её капусту, холодна али горячая она, жжёт, как крапивой. Вы чаво к реке не побегли, от жара охолонуться надо, ить душу запалишь!

Митрич, смеясь, ответил:

- Я-то ждал, покель ты в речке воду не спробуешь, кака она!

Мужики подровняли друг дружке бороды и волосы. Тела охладились и просили ещё тепла. Нырнули снова в баньку, ещё париться. Платон и Митрич, нагревшись до тумана в глазах, по разу сбегали до реки, окунулись, ледяная вода облизывала их тела шершавым языком, перехватывала дыхание. Намылись и напарились до слабости в ногах, выползли все в предбанник охлаждаться. Посидели немного, оделись в чистое исподнее, пошли в избу, Тимоха и Куприян, накинув полушубки, ушли на свой постой. В избе тётка уже накрыла стол: дымились чашки с щами, парила горячая картошка, капустник с румяными боками, остро пахла проквашенная черемша, грибочки солёные, сдобренные маслом, кусок печёного мяса. Самовар поблескивал, отражая печной огонь.

Митрич развел руки по сторонам, произнёс:

- Да тута пир! Ну, тётушка, мастерица, вона и мясцо! Дай Бох тебе здоровья!

Авдотья обтёрла потное лицо запоной, закраснелась:

- Дык, мясоед зачался. Вчерась мужик сестры кабанчика заколол, и меня свежатиной наделили. Уж чем богата, тем и рада!

Васька кинулся из-за стола отцу на шею.

- Тятька, ты такой весь чистый, на лешака теперь не похож, молодой стал!

Тётка Авдотья засмеялась, заворковала:

- Ты что, милок, нешто тятька твой старый? Вона, ещё каков молодец, хоть сватай!

Митрич почесал загривок, садясь к столу, лукаво посмотрел на тётку, приподнял брови. Она всплеснула руками, сказала:

- А батюшки, светы мои, совсем запамятовала!

Вышла в сенцы, принесла бутылку, обтёрла запоной, поставила на стол кедровую настойку, достала из маленького настенного шкафчика три рюмки из толстого стекла. Митрич налил две полных рюмки и третью наполовину. Проговорил, сглатывая слюну:

- Будем здравы, а во всех делах Бог нам в помощь!

Выпили, похлебали горячих щей, ещё по рюмочке выпили ядрёной кедровки. Платону все было вкусно: и капустник, и печёное мясо. Картошку заедал грибками: в тайге надоела похлёбка и кулеш. Допили настойку и принялись чаёвничать до седьмого пота. Васятка сидел под боком отца, сонным голосом всё выпытывал:

- Тять, а тять, медведя видал?

- Нет, сынок, не видал.

- А волка?

– И волков не было, - ответил Платон, чем очень огорчил Ваську. Вскоре мальчишку сморил сон, отец поднял сына, уложил на печку. Сам сидел, блымал глазами, слушал байки Митрича, покуда обоих, разморенных баней, едой и кедровкой, не сморил сон, так и повалились спать на лавки.

Утро встретило обильным снегопадом, деревенька принарядилась, снег большими хлопьями медленно падал на землю. Авдотья охала, приговаривая:

- Вот раненько снежок лёг, у меня-то ещё два стожка сенца не вывезены, хотя по снегу сподручней. Сёдни Матренин день, с энтого дня зима на ноги встаёт, вота и думай: раз так сыпет, не жди хорошей погоды. Таперь и морозы не за горами!

Митрич недовольно ворчал:

- Снег снегу рознь: ежели токмо грязищу развезёт, а вот ежели насыпет до санного пути, вот это любо-дорого!

Артельщики маялись на деревне в ожидании купцов. Мужики выходили на большак, прикладывая ладони ко лбу, вглядываясь вдаль. Но кроме стены снега ничего не было видно. Приближающаяся зима щедро украшала землю. Казалось, что снег никогда не закончится. И только через неделю небо прояснилось, снежная пелена исчезла. Выглянуло бледное зимнее солнце, снег искрился в его лучах, слепил, выдавливая слезу. Деревня ожила: заливисто залаяли собаки, захлопали двери изб, заскрипел колодец. С весёлым визгом кувыркались в снегу ребятишки, мороз румянил им носы и щёки. К вечеру кто-то закричал, переполошив деревню:

- Едут, едут купцы!

Митрич выскочил из избы с тулупом в руках, на бегу натянул его на себя, крикнул Платону:

- Шумни Авдотье, пущай самовар ставит!

Началась суета, ребятишки и бабы сбежались ко двору Авдотьи полюбопытствовать насчёт товара. Везут ли купцы ситец, миткаль, ленты девкам или пустые приехали, только орех скупать? Пять больших коренастых лошадей, впряжённых в сани, подъехали к избе. Митрич разогнал ребятишек, закричал своим артельщикам:

- Мужики, давай лошадей распрягай, воды несите тёплой им, сенца подкиньте побольше, овсеца не жалейте, чай, уморились по такому снежищу!

Купцы скинули огромные тулупы, степенно поплыли в избу. Торговались два дня, покуда сторговались, с Митрича семь потов сошло, доспорили до хрипоты.

- Орех-то не виднай, - орали купцы, стараясь сбить цену.

Митрич не поддавался, сыпал с мешка орехи на пол, подкидывал горстями и, брызгая слюной, кричал:

- Что ты, отец родной, губишь нас, ты поглянь, каков ядрёный, крупнай, чистый! Весь сушенный в печах! Золото, а не орех! Не хошь, так мы на ярманку свезём в Кушву али в Верхотурье.

Купцы злились и тоже орали:

- Вези, тамотко таких ушлых полна ярманка!

Но всё же сошлись в цене, ударили по рукам. Потом ещё другой день грузили мешки с орехами на подводы. Артельщики оставили себе орехи в шишках, ещё лущеный на щелчок и на масло. К субботе все затихло, Митрич собрал артельщиков, начали делить деньги, кому сколько. Платон в делёжке не участвовал: "А сколь дадут и на том спасибо! Чего в чужой монастырь со своим уставом лезть?" К полуночи, вроде, решили, кому и сколько причитается. Кто-то принёс большой бутыль самогона.

Авдотья возмутилась:

- Уж за полночь, а вы горло собрались заливать! Ополоумели, подите, вон, к Федотке бобылю, – ворчала она.- Он не спит ночами, мается ногами, ему весело будет.

Мужики быстро собрались, Митрич позвал Платона:

- Чаво сидишь, как красна девка, айда, обмоем енто дело!

Утром другого дня замела колючая позёмка. Платон вышел на крыльцо, мороз прихватывал дыхание, стылый ветер наводил тоску. "Сколько ни грей бока у тёплой печки, пора и честь знать! Надо собираться в дорогу, как-то добираться хоть до Кушвы. А тамотко рукой подать до Верхотурья. Только вот одёжи нет, износилась, в такую стужу далече не уйдёшь!" Из избы вышел Митрич, потоптался на крылечке, спросил:

- Ну, чаво хмурной? Оно, конечно, понятно, с работой тяжело, а уж без неё тоска заедает. Ну, куды таперича путь - дорогу держать будешь?

Платон поёрзал плечами, ответил:

- Да хотел в Верхотурье податься, тамотко всё знакомо, без работы не останусь.

- А чё ж с обозами не ушёл? Парнишку оставил бы до тепла, уж всяко не обидели бы!

Платон вздохнул, признался:

- Дык, раздет да разут - в такой мороз богу душу отдашь!

Митрич похлопал его по спине:

- А чаво, паря, молчишь? Сейчас всё обстряпаем, айда в сени!

Открыл дверь в избу, позвал:

- Авдотья, подь сюды!

Баба выглянула из-за печки, где гремела посудой, крикнула:

- Чаво, милай?

- А что, дед Кондратий живой ещё?

- А чё ж ему деется, живёхонек! А тебе пошто он, катанки прохудились? Двери-то пошто расколебянил, чай не лето!

Мужики вошли в избу, сели на лавку возле порога. Митрич показал на Платона:

- Вот ему надобно кой-каку одежонку, ну и обувку!

Авдотья поправила платок на голове, покачала головой, заявила:

- По всем приметам зимушка уж полютует! Подите к Черновым, не мешкая, они сбирались на ярманку свезти катанки, воза два будет. Вона, у них семья большая, сколь трудолюбивы, как пчелки! А катанки их славятся далеко: на ярманки только узнают, что Черновы торгуют, так народищу набежит к возам. Мне про это сказывала Любушка, что кузнеца Артемия внучка, ездила она с ними на ярманку. Я ихние катанки ужо третью зиму ношу. Только чуток на пяточках потоньше стали!

Митрич махнул на неё рукой:

– Наболтала целую кучу, трещишь, как сорока, не остановишь тебя!

Васька слез с печки, загундосил:

- Тятя, возьми меня с собой!

- Быстро накидывай одёжу, айда с нами,– ответил Митрич,- тамотко робят полна изба! Ну-ко, Авдотья, дай что-нибудь накинуть Платону, а то вьюжит.

Бабка кинулась к огромному сундуку, с трудом открыла крышку, достала слежавшийся овчинный тулуп.

- Ну - кась, примерь!

Платон натянул на себя тулуп, потряс плечами.

Авдотья всплеснула руками:

- Больно хорошо, вот ежели его ещё подлатать, нитки-то все погнили: годов ему более полвека али скока, не помню, - пригладила на Платоне тулуп, - ещё носить его и не сносить! Братец мой всё берёг его, сам помер, а тулупчик ещё цел!

Митрич, Платон и Васька вышли на улицу, ветер со снегом сразу впился им в лицо, обжигая и покалывая. Пошли друг за дружкой, топча дорожку, подошли к справной избе, сзади её стояла ещё одна, только поменьше. Обмели ноги голиком, вошли в сени, постучались в двери.

– Заходите, заходите,- послышался голос. Вошли в жарко натопленную избу - пятеро рябятишек сидели за столом, ели шаньги, прихлёбывая молоком. Две пузатые молодухи сидели с вязаньем.

- Добра и здравия! - поприветствовал всех Митрич. Молодухи кивнули головами, одна из них пригласила присесть на лавку. Из-за пестрой ситцевой перегородки вышла статная баба с золотистыми косами на затылке. На ходу она накинула на голову красный платок, певуче протянула:

- Ааа, Митрич! Доброго здоровьечка и вам! - поклонилась Платону. - Мальца посадите к ребятишкам, пусть молочка с шанежками откушает!

Васька мигом разделся, сел за стол, молодуха плеснула молока ему в кружку из жбанчика, подала шаньгу.

- Так ты, Митрич, небось к мужикам, так поди в анбар, тамотко они все.

- Здорова ли ты, Марьяша?- спросил Митрич.

Женщина, улыбаясь, ответила:

- Да слава богу ноги меня ещё носят, и матушка моя ещё жива, только не видит света белого. Так вот ей ужотко восьмой десяток пошёл!

Митрич взмахнул руками:

- Их ты, сердешная, а вота надысь всё бегала на покос!

- Ой, что ты, что ты, уж отбегалась она годов-то пять назад! Ну, подите, подите к мужикам.

Платон и Митрич вышли в сенцы, из них прошли в приоткрытую дверь в амбар. Посреди его была огромная куча серых катанок. Дедок с белыми головой и бородой воскликнул:

– Митрич, ты за катанками пожаловал? Сносил ужо свои?

Оглядев амбар, Митрич усмехнулся:

- Что ты, Кондратий, целёхоньки катанки! Ты поглянь - дело мастера боится! Вот это ты кучу накатал!

- Что ты, милай! Куды уж мне - у меня сынки таперь рукастые, не угонишься за имя!

Мужики поздоровались с дедом, сели рядом с кучей валенок на полу. Митрич показал рукой на Платона:

- Вона, обутка ему нужна, зима-то прёт, думаю, мороз на днях крепче станет.

Старик почухал бороду, крикнул:

– Олёшка, а ну, подь сюды! А ты выбирай, что стоишь, нога тепло любит!

Платон нерешительно подошёл к куче серых катанок, взял одни, затем другие. В амбар вошёл лохматый молодой мужик, баюкая перемотанную тряпицей руку, удивлённо провозгласил:

- Митрич, здорово! И вам моё почтенье!- сказал он Платону.- померяй а хушь бы эти, – сказал мужик, вытащил из кучи катанки.

Платон стащил с ног скукоженные и выношенные свои, всунул в новые, в колючее нутро катанок.

Молодой спросил:

- Ну чё, ловко? Али малы?

Платон ответил:

- Да не малы, в пору!

Парень здоровой рукой повёл в сторону:

– Ну-кось, пройдись! Как ноге: хорошо, али нет?

– Эх, хороши! Мягонько ногам, таперь никакой мороз не страшён! - ответил довольный Платон.

- Ну, носи на здоровье,- сказал дед,- цену-то знаешь?

Платон утвердительно мотнул головой.

Митрич спросил дедка тихонько:

– Кондратий, а тебе подмога нужна?

- Кака подмога? - хитро щурясь, спросил дед.

- Товар на ярманку коды повезёте?

Кондратий встал, потирая поясницу:

- А ты, чаво, подмогнуть хочешь?

- Неее…. - махнул рукой Митрич,- я домой собираюсь, жона там, небось, умаялась по хозяйству, делов прорва. Это, вота, Платон до Верхотурья сбирается!

- Стяпан, а Стяпан! - позвал дедко. К ним подошёл мужичок с кудрявой как смоль бородой.- Старшой мой сын, вота он за всё в ответе, я таперича токмо у печки бока грею!

Степан весело спросил:

– Ну, кто тута в работники подряжается.?

Митрич показал на Платона, проговорил:

- Мой человек, надёжный, работящий - бери в подмогу!

- А чё ль не взять хорошего человека, ежели с торговлей подмогнет. Младшого хочу оставить при хозяйстве. Отец уже своё отработал, ему, вона, и дома работ полно! Ещё Николашку возьму, племяша, он-то хваткий парень, в том годе мы славно с ним поторговали. С нами тогда Олёшка был. А нынче руку повредил, не заживат, зараза, рана!

Платон замялся, тиская в руках малахай.

– Я, это, не один!

– Чаво? С бабой, что ли? - спросил Степан, подмигивая.

– Да не, - засмеялся Платон, - мальчонка у меня!

Степан почесал затылок:

- Ну, мальчонка, так мальчонка. Он-то у тебя, чай, уж без титьки?

Все захохотали, Митрич похлопал по плечу Платона, проговорил:

– Ну, вот и сговорились!

- Ну, тогды я пришлю мальца, как зачнём сбираться, - проговорил Степан, - ежели не запуржит, то через пару дней поедем!

Платон, довольный, попрощался со всеми, зашёл в избу за сыном:

- Ну, Васятка, давай пойдём, пора и честь знать, спасибочки за хлеб-соль!

Марьяша, гремя посудой за кухонной перегородкой, ответила:

– А на здоровье, приходите ещё!

Платон с Васяткой вышли из избы, на улице, топчась с валенками под мышкой, дождались Митрича. Пошли к избе Авдотьи, отворачиваясь от колючего ветра. Тетка взяла у Платона катанки, начала ощупывать и крутить их в разные стороны:

- Добрые, добрые, выкатаны ровнёхонько, и, вона, пяточка потолше! Вот уж рученьки золотые, сколь годов валяют катанки! Я ишо махонкой была, а уж ихню обувку носила. Прадед их тоже валял, посчитай, сколь годов ремесло держут в руках своих.

Позёмка кружила по деревне, ветер надрывно завывал от тоски в трубах. Прошло ещё два дня, ночью ветер стих, небо вызвездило. Утром Митрич подсел к Платону:

- Вот, паря,- проговорил он ,- на-ко расчёт, - подал в тряпице деньги, приговаривая, - здеся сорок семь рублёв за работу, энто кажному, тебе причитается ещё двадцатка за лошадёнку. Ещо мужики положили пятерик за ремонт барабана. Без него трудно шишки осилить, знамо дело, лушёный сподручнее вывозить. Но ежели свою долю ореха не возьмешь, добавлю десятку серебром.

Платон весёлым голосом сообщил:

– Согласен, Митрич, согласен!

- Ты погодь маненько, - продолжал он, - ну, ещё чуток из твоих оставил Авдотье за постой, за одёжку, за катанки отработаешь на ярманке, ежели не передумал с обозом пойти!

- Что ты, Митрич! А как же не пойти, пошто сидеть в избе зимушку? У меня руки мастеровые, аж инда чешутся, так работы им охота!

Митрич хлопнул по плечу Платона, похвалил его:

- Добрый ты мужик, привык я к тебе! Но мне тоже надобно в дорогу! Мы, тута, с артельщиками подумали, решили, что много оставили себе ореха. Свезём больше половины на продажу. Всё копейка прибавится! Распродадим - первейшим делом коника прикуплю, ну, и одарить всех надо, мои-то ждут! - и продолжил мечтательно, - Наталье своей полушалку празнишну с кистями обещался, девкам, у меня три красавишны, одних лент ворох целый надо! А ещё сынки у меня взрослые. Старшему двадцать минуло, жениться уж хочет! И девку ладную сосватали - сладим свадебку на Красную горку! Думаю, осенью избу поставим молодым, у нас в деревне народ дружный, подмогнёт!

Авдотья кивала головой, приговаривая:

- Ой, дык - молодец, Наталья за тобой, как за каменной стеной!

Васька сидел, слушал, открыв рот, Платон потрепал сына по волосам, тот прижался к нему и шёпотом спросил:

- Тятенька, ежели у нас денежки есть, может мы новую избу купим али построим, наша-то сгорела, вота мамка ужасть как обрадуется?

Митрич с прищуром глянул на Платона, тихонько подтолкнул Ваську в спину:

- Поди-ка на крылечко, катанки насунь на ноги да поглянь, чё там, не пуржит?

Васятка шустро сунул ноги в валенки, побежал из избы.

- Вишь, Платон, мальчонке мамка нужна, горюет он за ней, – сказал Митрич, качая головой.

Через несколько минут Васька влетел в избу, шмыгая носом, крикнул:

– Холодно, аж рубаха застыла! - валенки были в снегу.

Авдотья шумнула на него:

- Ух, пострелёныш, ужо побродил по снегу, вона натащыл в избу, поди в сенцы, стряхни тамотко голиком!

Васятка шустро выскочил в сенцы, тут же вернулся:

- Ох, холодно, зубы стынут!

– Однако, парень, уж не летушко, - пробурчал Митрич.

Зима наладила свое небесное хозяйство, и деревня снова ожила, ребятишки с санками побежали укатывать горки. Прибежал мальчонка и, распахнув двери настежь, закричал:

– Баба Авдотья, пошли свого постояльца возы готовить на ярманку, дедко звал его!

Платон быстро собрался, пришёл к избе Кондратия, там Степан с братом Олёшкой и племяшом Николашкой. Стали таскать катанки к большим саням на полозьях. Нагрузили два огромных воза, сверху укрыли дерюгами и увязали верёвками. Дед Кондратий вышел во двор, обошёл возы, подёргал верёвки. Оглаживая бороду, похлопал Степана по спине:

- Ну, робяты, хорошо увязали? Бывалоча, мы как-то понадеялись на авось, пожалковали верёвок - на тракте как поползли катанки с воза! Ох, Матерь Божия, а туточки ещё государевы люди несутся, как угорелые, а мы посередь тракту расшаперились! Значится, собираем катанки. Вота меня-то и приложил по мордам их благородие! Кровища залила весь глаз, ничего не вижу. Спаси Христос, добрые люди сподмогли, оттащили возок-то на обочину. Коник у меня тоды был характерный, ежели ты к нему с плеткой, ни в жисть с места не сдвинется. Еле сладили с жеребцом! Со мной братовья были. Старшенький Артемий уж не раз со мной ездил на ярманку. А младшенький Гриша первый разок пошёл с обозом. Ему досталось поболее меня: малахай упал с его башки, так ногаечка просвистела добро. Ухо повредила, ну, башку до крови. Вот такая оказия случилась!

Ночью Платон не мог заснуть, боялся проспать. Но потом его сморил сон, он не слышал как его будил Митрич, покуда тот не толкнул его в плечо:

- Вставай, проспишь, без тебя уедут!

Платон соскочил, растолкал Ваську, быстро оделись. Натянул дареный полушубок и старый малахай на голову. Оглядел Ваську: тепло одет с чужого плеча:

- Ну, сынок, давай присядем на дорожку!

Рядом присели Адотья с Митричем.

- Всё, неча рассиживаться - в путь! - хлопнув себя по коленкам, сказал Митрич.

Авдотья подала Платону котомку, мелконько перекрестила его с Васяткой:

- С Богом, подите!

Вышли в морозную черноту ночи. Митрич нёс фонарь, подошли к распахнутым воротам избы деда Кондратия. Там уже все суетились, лошади были впряжены в сани:

- Доброго здравия! - произнёс Митрич.

-- Доброго, доброго, - проворчал Степан.- Ну, де подмога? - спросил он. Увидел Платона, крикнул:

- Ну, чаво стоишь, выводи лошадь!

Платон суетливо схватил кобылу под уздцы, повёл со двора, та кочевряжилась. Степан хлопнул её по заду:

- Пошла, ленивая, застоялась без работы!

Вышли за двор провожающие, Кондратий начал приказывать напоследок:

- Мотри, сынок, аккуратно, не спешите, но старайтесь до темна добраться до места. Сам знаешь, тётка Мария и Семён Григорьевич завсегда ждут. Тамотко отдельно завязаны им три пары катанок, да мешочек ореху лущеного за постой подашь ей. С утрева поспешайте на ярманку, не вылёживайте бока. Хто раненько встает, тому и Бог подаёт!

- Ай, батя, знаю всё, уж в который раз всё сказываешь! Чё уж как младенца поучаешь! - заерепенился Степан.

- Ну, с Богом! - широко перекрестил всех дед. - Николашка, мальца в сенцо посади да укрой, а то простудите ненароком!

Платон подсадил Ваську на воз к Николашке, тот заботливо укрыл его старой облезлой овечьей шкурой, обшитой изнутри дерюжкой. Она воняла старым жиром и ещё чем-то затхлым - Васька сморщился. Тронулись в путь. Вскоре из виду исчез свет фонаря, который держал дед Кондратий. Лошади шли сытно и резво, Николашка тихонько пел песню какую-то без конца и начала. Платон шагал бодро, придерживая вожжи, прислушиваясь к его пению, но слова были непонятны. Небо начало светлеть, луна поблекла. По обочинам дороги лес начал просыпаться, встряхивая с себя ночной иней, тряся лапами огромных елей. Утренний ветер побежал им навстречу, слегка обжигая лица: