Полынок. Книга 1

- Эй! - крикнул Степан, оборачиваясь к Платону. – Пристали ноги? Так поди на возок взберись. Николашка пущай потопчет дорогу. Спит, небось, увалень?

- Энто хто спит?- раздался голос Николашки. Он ловко соскользнул с подводы, побежал рядом с лошадью, хлопая себя по ногам. Потом похлопал себя по животу, - вона, заурчало брюхо - хлебца бы кусочек!

Платон тоже почувствовал голод, но промолчал. Степан, поигрывая вожжами, крикнул им:

- Вона, солнушка встаёт, чуток веселей с ним-то шагать!

Платон глянул на край неба, которое слегка розовело над елями, ответил:

- А уж коды солнушко, и жисть веселей!

Николашка забрал у Степана вожжи:

– Поди рядом, я поведу коника!

Платон спросил его:

- А скоро ли большак?

Степан, растирая щеки, смеясь, осведомился:

- Чаво, притомилси? Ёще вёрст пяток - уже и тракт, тамотко недалече постоялый двор. Хорошее место, мы завсегда там часок постоим, чайку попьём! Три брата держат его: один-то из братовьёв хромой, народ поговаривает, что, мол-де, баб своих не поделили. Так вроде сами братья бока ему намяли, хотя, может, брешут. Ну уж больно у середнего жонка красавишна, я-то видел один разок. Идёт по двору с вёдрами на коромысле, а вода не шелохнется. Така пава, стан тонкий, лицо как картинка!

Николашка заржал:

- Их ты, и углядел! Я, вота, Нюрке твоей скажу, так она тя коромыслом перепояшет!

Степан плюнул в сторону Николашки:

- Дурень ты, племяшка! Кажному своя баба люба, пошто мне чужая жонка! Хушь она царицей будь. У тебя вона Христя, лицо-то оспой побито, так зато бабёнка - огонь!

Николашка присвистнул, недовольным голосом произнёс:

- Ну ты, Стёпа, сам знаешь: взял её в жонки с чистым лицом, уж опосля она оспой переболела, слава те господи жива осталась, почитай, полдеревни вымерло. Так чё ж, её со двора гнать буду, вины нет её в этой болезни!

Так за разговорами выехали на большак. По краям тракта стояли вехи, дорога была укатана, солнце взошло, блестило снег и бликовало на следах от полозьев саней. Подводы лихо заскользили по наезженному тракту. Мимо пронеслась тройка лошадей. Возничий орал как полоумный:

- Эй, паберегись, ослобони дорогу, захлестну!

Лихо махал кнутовищем над своей головой. Через некоторое время показался большой постоялый двор, они свернули к нему. Распрягать лошадей не стали, освободили от удил, принесли с колодца воды две бадьи. Лошади фыркали и толкали их мордами. Степан похлопал коня по хребту:

- Что, стылая вода? Ну, милай, кто тута тебе греть её будет! Самим бы чайку пошвыркать!

Привязали на морды лошадям торбы с овсом. Платон стащил Васятку с воза, тот, зажимаясь, прошептал:

- Тятя, ужась как хочу до ветра, а ещё больше поесть охота!

Платон повёл сына в нужник. Затем пошли к большой и длинной избе, на ней висела облезлая вывеска с надписью « Трактирь». Вошли внутрь, было шумно, и воздух был спёртый. Степан с Николашкой уже поскидали с себя тулупы, крикнули Платону:

- Айда сюды, мы тута уже щец горяченьких попросили принести. Вона, малый несёт, эк расторопный!

Худой подросток с прилизанными маслом волосами, в синей рубахе и холщёвом засаленном фартуке поставил дымяшуюся чашку щей. Скороговоркой прошепелявил:

-Шей момент, есё парочку поднесу, и шамоварчик шей момент готов будет!

Мужики нахлебались горячих щей до пота. Затем принялись за чай, достали с котомок пирогов по большому куску. Ваське подали кусок сахару, он бережно грыз его, запивая чаем из блюдца. Увидал,что за стойкой, где стоял трактирщик, принесли огромную горку румяных калачей. Платон спросил тихонька сына:

- Что, сынок, хотца калачика?

Васька аж глаза зажмурил от предвкушения калача. Платон пошёл, купил ему калач. Васька, держа его за ручку, впился в духовитое мягкое тесто.

– Что? - смеясь, спросил Николашка. - это, брат, вкусная штука, я тоже любитель их с пылу с жару!

- Ну, слава Богу, - перекрестился Степан,- айдате, неча рассиживаться.!Дорога длинная, хушь бы до ночи добраться!

Снова двинулись в путь, солнце развернулось к ним, слепило глаза, морило в сон. Большак жил своей жизнью, часто проносились почтовые, нагнали вереницу подвод. Народ спешил на первую зимнюю ярмарку в этом году. Солнце быстро укатило зимний день, прячась за тёмные строгие лапластые ели. Зимний ветер нагнал сумерки и порошу, на небе зажглись первые звёзды. Дорога всех утомила, лошади еле плелись. Платон вглядывался в темную дорогу и жадно тянул ноздрями воздух как зверь .

- О!- крикнул он. - Дымом тянет!

- Знамо дело,- ответил Степан,- за поворот, и, почитай, на месте! Действительно, ельник, что окружал дорогу, расступился, и на пригорке с темными зубьями появилась стена Верхотурского кремля. Николашка размашисто положил на себя крест, крикнул с воза:

- Мужики, вота и на месте! Слава тебе, господи! Хоть до ночи добрались! Колокола Свято - Троицкого собора гулко забумкали, разгоняя народ с вечерней службы. Ещё с полчаса тащились по узким улицам с редкими огнями. Подъехали к добротному дому с огромными воротами. Степан кнутовищем постучал в закрытые ставни. За воротами раздалось злобное рычанье собак. Через некоторое время хлопнула дверь, и мужской голос спросил:

- Кого энто принесло? А ну, пошли отсель! -он же крикнул кобелям.

Степан окликнул:

- Семён Григорич, эт мы, Черновы, с катанками на ярманку!

Загромыхали засовы, ворота распахнулись. Небольшого роста мужик в одной рубахе и портах гаркнул:

- Заводи, заводи лошадок, пойду кобелей сведу на задворки!

Обозы вкатились в просторный двор. На крыльцо вышла баба, закутанная в шаль, проговорила:

- Неужто наши, Сёма?

Николашка подтащил Ваську к краю воза:

- Примите мальца.

Платон стащил с воза сына, подтолкнул в спину:

- Поди, сынок, в избу.

С мужиками распрягли лошадей, свели на конюшню. Напоили, накидали охапки сена. Пока управились, стало совсем темно. Пошли в избу, на столе горела керосиновая лампа, ярко освещая всё тёплым жёлтым светом. Васька сидел с двумя подростками и чернявой рослой девкой на выданье, они уплетали кашу, приправленную молоком. Хозяйка погнала своих мальчишек на печку:

- Подите спать и мальчонку с собой возьмите, да не балуйтесь! Лизаветка, прибери стол, поставь мужикам лапшички горячей с дороги.

Сама поставила на стол закипевший самовар. Мальчишки спросились попить чайку:

- Спите, поросята, куды вам чаю на ночь, обмочите друг дружку!

Дети заныли:

- Да мы-то нешто маненькие?

Мать махнула на их рукой:

- Спите, сорванцы!

Мужики нахлебались густой лапши. Съели картошку в прикуску с квашеной капусткой, почаёвничали всласть. Семён всё выспрашивал про житьё-бытьё родственников. Степан поинтересовался у Семёна:

- А что, мельничка на ходу?

Тот, поглаживая чёрную окладистую бороду, хмыкнул:

- А чё ей деется, вота, надысь летом ищо одну поставил!

- Эх, ма!- воскликнул Николашка, - силён ты, дядька!

- Семён развел руки в стороны:

. - Дык, мы не лыком шиты! Вота, куплю бумагу - купцом таперича буду третьей гильдии, уже и денежку припас на взнос!

- Итить-колотить! - крикнул Степан. - Ну, ты-та завсегда башковитый был!

Семён улыбнулся, ласково посмотрел на жену, которая сидела на лавке с дочерью, обе вязали чулки.

- Ежели б не Машино приданое, жонушки моей, не знаю, как бы справились! Почитай, её папаше молиться денно и ношно надоть. Дал он за ней двести рубликов серебром. Оно, конечно, можно, что греха таить, всё без дела спустить. Но Митрофан Иванович - золотая голова: до чё ж мужик хваткий был! Всю семью на ноги поставил, а ведь с лотошника зачинал. - Семён положил на себя широкий крест. -Царствие небесно батюшке нашему, что сподобил меня на мельнично дело!

Семён широко зевнул, крестя рот.

- Ну, мужики,– изрёк он,- хватит тары – бары - растабары, давайте спать, ночь что с куриный нос, больно коротка!

Платон почувствовал, как его толкают в плечо.

- Вставай, проспим всё на свете и места хорошего не займём,- бурчал Степан.

Платон совсем как будто и не спал: ноги гудят, голова тяжёлая, в теле ломота. Подумал про себя: « Господи, хоть не разхвораться!».

Собрались быстро, вышли во двор, было морозно и не ветрено. Возы, чуть припорошенные снегом, обмахнули мётлами, впрягли лошадей и выехали со двора. Кони шустро выкатили обозы на широкую улицу, которая вела к ярмарке. Платон радостно озирался вокруг: сани и повозки гружёные, поток людей большой рекой стекался к огромной площади. Лотошники уже шныряли вовсю, бойко хваля свой товар. Сбитеньщики, перепоясанные связками калачей, друг перед другом размахивали горячими самоварами и чайниками, орали зазывалки: «Ай да сбитень, сбитенёк, кушай девки да паренёк. Еште и пейте, денег не жалейте!»

Монашки в черных одеяниях, скукожившись от мороза, с красными лицами сновали с ящичками на груди, прося пожертвовать на благое дело. На площади народу прорва, шум-гам, возы и сани, гружённые товарами. Мужик в длиннополой шубе махал кнутовищем, осипшим голосом кричал на возчиков:

-Дык, куды прешь? Рядами становись, ширше, ширше! - Хватал под уздцы лошадей, тащил в ряд, от этого кони пугались, ржали и хрипели.

Наконец-то пристроили подводы, уже совсем рассвело. Платон с Николашкой развязали одни сани, сняли дерюжки с одной стороны. Народ сразу обступил их, начал приценяться, ощупывать катанки. Степан крикнул:

- Платон, ты, брат, смотри в оба, а то наторгуем!

Торговля шла бойко, к полудню от второго воза осталось четверть товара. Народ схлынул, к куче катанок подошла бабка в огромном тулупе и ковровой шале до пят, начала перебирать, что-то ворча.

Платон радостно обратился к Степану:

- Ты поглянь-ко! Уж, почитай, всё раскупили!

Тот, смеясь, ответил:

- Да хоть прорву вези, всё продашь: зимой, братка, это первейшая обутка! Платон, приплясывая на морозе, весёлым голосом крикнул:

- Ну что, баушка, перебираешь! Бери любые, все хороши!

Старуха выпрямилась, палкой замахнулась на него, ответила:

- Ты, мил человек, не шуми, ты мне не внук, а я те не бабка! Я для тебя Евдокея Илинишна Берестова, не последние мы тута люди!

Платон приложил руку на грудь, с поклоном ответил:

- Прошу прощения, я от доброго сердца, не со злом!

Степан толкнул того в бок, прошептал:

- Енто тёща полицейского тутошнего, он приглядывает за порядком на ярманке.

Старуха продолжала перебирать катанки, мяла, нюхала, начала торговаться, Степан сбросил цену. Но бабка не унималась, ворчала:

- Ты, милок, мне, вота, обскажи: катанки черновские, али, можа, хто другой накатал?

Степан, улыбаясь, ответил:

- Оне самые, из Ореховки, отец мой Кондратий Чернов!

Старуха распрямилась, сурово ткнула в него палкой:

- Вижу, вона, лицо как с одной колодки, на деда свово похож Ерёму, жив, али как? А Кондратий чаво не на торговле, занемог?

Степан почесал затылок, грустно сказал:

– Помер дедко Еремей уж как третью зиму, отец наш Кондратий отошёл от дела, остарел ноне!

Николашка похлопал себя по плечам, пританцовая, лукаво пропел:

- Становитесь, девки, в ряд, он вам катанки скатат! Не сумлевайтесь, оттедова!

Бабка нахмурилась:

- Язык у тя как помело! Чой ты выкобениваешься, я те не красна девка! Уговариваешь меня тута, чай, сама вижу, токмо Черновы таку добру обувку делали! Ужо их ношу осьмой десяток, и матерь моя ищо носила катанки с Орехово.

Наконец выбрала пару, долго расплачивалась и всё бурчала, что дорого.

Степан, улыбаясь, ответил:

- А чё ж, Григорьевна, сейчас дешево?

Старуха зыркнула на Степана, проворчала:

- Ты мне зубы не заговаривай, милок, я цены знаю, чай, не в лесу живу. Я-то на энти катанки, почитай, три года деньги сбирала. Цену знаю денежкам!

Степан согласился с бабкой, лишь бы не поддерживать разговор. Ближе к обеду катанки закончились, осталась одна пара. Степан подал Платону:

- Ну-кась, меряй: ежели хороши - бери себе, не разживёмся с одной пары! Да ты подмогнул хорошо: ничего не упёрли! Надысь, как-то торговали, так проворонили пары две! Я-то сегодня хитровал: на кажну полтинничек набавил, так продали за милу душу!

Николашка заржал:

- Ох, хитёр ты, дядька!

Степан подбоченился, почухал под бородой, развёл руки в стороны:

– Ить, не обманешь, не проживёшь! Сам знашь, скока надо подарков, да ещё сахарочку привезти, хушь бы головку али две, чайку ещё, маманя просили чайный сервиз. Эх, ма! Ужо и не вспомню все наказы!

Спросил Платона:

- Ну, чаво, сели на ноги катанки?

- Сели, ещё как сели, - ответил тот.

– Так бери, катанки есть не просят: кинешься, а они туточки! Ну, мужики, сбираемся, уж коники устали, надоть поить и кормить. Завтрева приедем за покупками, с устатку купишь незнамо чаво! Да уж и торговля разбежалась.

Васятка встретил отца возле двора. Рядом с ним стояла хозяйка. Он подбежал к отцу и давай взахлёб рассказывать:

- Ой, тятя, сколь народищу, а лошадей, да возки-то разные, санки-то резные. Куды народ-то идёт? Шумно, у меня аж ухи заклало! А кодысь гуднуло чёй-то, страсть как спужался!

Платон засмеялся, прижал к себе Васятку:

- Здеся, сынок, жизня кипит: хто торгует, а хто на фабрику, на завод люд бежит. Народ всё мастеровой, рабочий. Скоро и мы, сынок, заживем с тобой по-городскому.

Хозяйка в ковровой шали до пят засмеялась ямочками на щеках:

- Брала его да лавки за керосином, так он с открытом ртом всё бежал, сразу видно, что парнишка деревенский. А гудок на заводе дали к обеду, так он спужалси!

- Мария Митрофановна, - обратился Платон к женщине, - я, вот, насчёт угла хотел бы поспрошать. Не слыхали, сдаёт кто-нибудь комнатёнку? Оплату в срок завсегда, только вот с парнишкой!

- Да что парнишка! Мужики вы ладные, отчего и не подсобить, – ответила Мария. Крикнула в глубь двора:

- Родя, а Родь, поди сюды, сынок!

Из-за угла избы вышел её сын, худой подросток с обвислыми плечами.

- А ну, спину поровняй, сынок, пошто, как дед столетний ходишь! Сходи к Мазеехи, поспрашай, кто постояльцев возьмёт, уж она всё знает.

Парнишка прошёл мимо, шмыгая носом, буркнул:

- Счас, поспрошаю!

С конюшни пришли Степан с Николашкой.

- Ну, айдате в избу! - позвала всех Мария.

Семён Григорич, радостно потирая руки, проговорил:

– Ну что, Мария, давай-ка ставь обед торговым людям!

Степан вытащил из-за пазухи две бутылки водки:

– Вот, за хорошую торговлю парочку белоголовок выставляю!

Николаша причмокнул, глотая слюну:

- Эх, водочки хорошо после морозца!

Вошли в избу. Семён сразу стал пытать Степана:

- Как торговля? С барышом, али нет?

Степан, улыбаясь, пригладил бороду:

- Думал, дня два будем торговать, ан нет, все ушло, да ещё и цену другу поставил!

- Что ты, Стёпа! Народ ленивый, - заявила Мария, - валенок не катает - работа тяжёлая!

– Да уж,- ответил Степан,- работа тяжёлая - кто-то должен народ обувать!

- Давайте за стол, - позвала Мария,- Лизавета у меня рукодельница, помощница, вона, уже на столе всё стоит!

На столе стоял большой чугунок лапши куриной, в миске - отварной картофель в кожуре, две серебристых больших сельди, крупно порезанных, белоснежная квашеная капуста, солёные грибы с крошеным лучком, крупные куски ржаного хлеба. Налили по рюмочке, водка быстро всех опьянила, шумно разговорились о ярмарке. Васька с мальчишкой поели и убежали на улицу. Вошёл Родя:

- Ну сходил я, мамка!

- Так сказывай, чего Мазееха наболтала?

- На нашей улке есть: сдают угол у Сорокиных, но не хочут с дитём! Вдова Анютина тоже постояльца возьмёт, но тамотко шумно, своих робят пять штук. Через мост купец, у него лавка с сукном в третьем ряде. Комнаты во флигильке, на втором этаже есть свободны, но дороговато. Мазееха обещалась ищо в два места сходить. Ежели не откажут, то к вечеру зайдет к нам.

- Ну ладно, сынок, садись-ко, поешь! - она ласково посмотрела на Родю. - Золотые руки у сынка, весь в деда: таки рамы выучился делать и ставенки резные - заглядень! Семён хочет ему тута пристроечку сделать, чтоб он тамотко сам работал.

Хозяин вздохнул:

- Не хотца ему моими делами заниматься, вишь, в деда удался! Тот был известный мастер, столяр краснодеревщик. В округе тут у многих мебель стоит, моим папашей сработанная!

Хозяйка водрузила на стол самовар, кренделей связку кинула на него, поставила в плошке пареной брусники, уваренную почти до чёрного цвета смородину. Пожаловалась:

– В этом годе смородишны мало было, всего ничего, пяток корзин собрали. Ну слава тебе осподи, зато малинки насушила! Почитай, на две зимы хватит, детишки натаскали с вырубок.

Целый час сидели, чаёвничали, под чаёк разговор идёт, как по маслу. Сероватые сумерки вошли в избу через небольшие окна. За дверью забрякали, из рапахнутой двери раздался визгливый голос:

– Добра и здоровья вашему дому!

Закутаная в вишневую шаль, только нос картошкой багровый виден, ввалилась Мазееха. Начала раздеваться, приговаривая:

- Ох, вся упрела, налей-ка, хозяюшка чайку! Самовар-то ещё живой?

Мария встала, пощупала бок у самовара, отдёрнула руку:

- Ух ты, хорош, горячий!

Мазееха присела рядом с Платоном, резко обдав того луковым запахом пота. Цепким безбровым взглядом обшарила всех, остановилась на нём:

- Ну, вы, что ль, угол ищете, гляжу, не нашенские вы?

Платон кивнул головой.

- Уж таперь, покель не нахлебаюсь чаю, никуды не пойду. Ой, - продолжала она,- слыхали, ноне пожар на фабрике был. Красильня, кабы, сгорела, или вовсе не она. Народ сказывал, что энто склад горел с мануфактурой. А у Щепкиных девка старшая удавилась, народ говаривает, обрюхатил кто-то её!

Хозяйка Мария сидела с испуганным лицом и охала. Тётка продолжала рассказывать новости:

- А сватью мою паралик разбил, она-то в церкву сходила, вечерню отстояла, домой пришла, её и накрыло, сердешну! Дохтура призывали, он сказал: ежели за два дня не оклемается, зовите батюшку, причащайте! Ой, чёт я вся заболталась, сбирайся, мил человек, и пойдём, я страсть как не люблю по ночам шастать!

Вскочила из-за стола, оделась, накрылась огромной шалью. Платон тоже встал. Поблагодарил Степана, Николашу, хозяина с хозяйкой. Они в ответ пожелали ему благополучно устроиться на новом месте. Вышли из избы, Платон окликнул Ваську, играющегося во дворе:

- Айда, сынок!

- Куды?

- Пойдём, пойдём! – позвал он его.

- А что ж, мил человек, это все твои пожитки? - спросила Мазееха, показывая на тощую котомку да валенки под мышкой.

- Да, - нехотя ответил Платон.

-Это дело наживное, лишь бы руки, ноги целы были, - и при этом хитро засмеялась.

Сумерки быстро сгущались. Зашли на мост через речку. По ней полз пепельный туман, гладя тонкий лед.

- Во, опять с красильни что-то слили на реку! Поглянь-ка, туман сизый и вонища! - со знанием дела проговорила Мазееха.

Воздух пах чем-то едучим, от него першило в горле. Тётка то и дело здоровалась с прохожими, которые встречались на их пути..

- Ух, уморилась, - ворчала она.

Зашли за изгородь, по расчищенным дорожкам подошли к аккуратному домику с голубыми резными наличниками. Собака бреханула из будки.

- А-ну, цыц! – махнула рукой на неё женщина.– Ты что, Жулька, своих не узнаёшь, что лаешь?

Стучать не стала, толкнув дверь, вошли в избу. Посредине комнаты за столом сидели дети. Две девчушки и четыре мальчишки перебирали крупу.

- Ну, здравствуйте вашему дому! - сказала Мазееха.

- Здравствуйте! – хором ответили ребятишки.

- А мамка сейчас придет, - сказала старшая девочка.

Керосиновая лампа, высоко подвешенная над столом, озаряла горенку. Чистая беленая печь с ситцевой занавеской, такие же занавески на окнах, половички на желтоватом полу, круглые часики с кашачьей мордой - глаза у них бегали из стороны в сторону при тиканьи. Не успели пришедшие только сеть на лавку, как вошла хозяйка, промолвила:

- Гости у нас, доброго вечеру!

Мазееха откинула с себя шаль, затараторила:

- Вот, Пелагеюшка, жильцы, про которых те говорила!

Платон встал, держа Ваську за руку, поздоровался.

Женщина оглядела их, махнула рукой:

- Да сидите, сидите!

Мазееха протараторила:

- Ну, я побёгла, а то темноты боюсь!

- Ну, беги, беги, - ответила хозяйка.

- Как зовут вас? – обратилась она к Платону. - Я - Шувалова Пелагея Никитишна, - улыбаясь розовыми ямочками на щеках, сказала женщина.

Платон, слегка наклонив голову, сказал:

- Платон я , сынок мой - Васька!

– Ну,ну! Пачпорт имеется, или другая бумага есть? - спросила она, оглаживая свои пышные бока.

Платон замялся, отвёл взгляд в сторону, промямлил:

- Да мы люди добрые, нам бы тока на время, а там и бумаги выправим!

Хозяйка стояла, сложив руки на груди, осмотривая их сверху вниз. Потом, морщась, пробурчала:

- Бумаги нету... А у добрых людей деньги имеются?

- Конечно, конечно, - засуетился Платон, полез за пазуху, достал тряпицу.

-Ну, ладно вам, - махнула рукой, - завтра расчёт сделаем: кто вечером деньги-то берет? Ну, пойдёмте!.

Вышли снова на улицу, пошли вглубь двора. Подошли к махонькой покосившейся избенке. В небольших сенцах стены были увешаны берёзовыми вениками. Женщина толкнула дверь, наклонившись, вошла. Платон с Васькой зашли следом. Небеленая печь жарко топилась, возле небольшого окошка стоял стол, одна лавка - около стола, другая - вдоль стены возле двери. Божница с теплящимся огоньком, рукомойник на стене, под ним ушат деревянный, на гвоздике утиральник серый, расшитый красно-чёрным узором. На столе две чашки, две ложки, кружки, в углу небольшой сундук, крытый старой вязаной накидушкой, рядом широкий топчан, накрытый лоскутным одеялом. Огарок толстой сальной свечи метал по стенам тени. Тётка, подперев бока, довольная, оглядела жилище.

- Ежели лампа нужна, так енто за отдельную плату! Ложитесь спать, утро вечера мудренее! Ежели мальцу на двор по нужде, то в ведро пусть сходит в сенцах, а утром приберёшь! Завтрева всё и оговорим! Ну, закрывайся от греха подальше. Потом, обернувшись в дверях, строго добавила, - не одна я туточки живу, сынки взрослые, муж у меня! Понятно?

Платон ничего не ответил, вышел вслед за хозяйкой, щёлкнул щеколдой.

- Раздевайся, сынок, спать ляжем!

Васька плаксивым голосом спросил отца:

- Тятя, а мы что, в энтой избе завсегда жить станем? Давай к мамке и братьям возвернёмся! Я к мамке хочу! Дома лучше было, маманя меня жалковала, пироги пекла!

Васька засопел, крупные слёзы покатились по щекам. Платон обнял рыдающего сына, прижал к себе, зашептал в ухо:

- Ну, что ты, милай, никак нельзя! Далече мы теперь! Ежели мы вернемся, то тебя в сиротский дом, а меня на каторгу!

Васька еще громче заревел:

- Пошто в сиротский меня, нежели мамка не пожалкует меня?

Платон вздохнул тяжело, проговорил:

- Ты покуда маленький, подрастёшь, я тебе потом всё расскажу, я ведь тебя не забижаю! Завтра дела все сделаю, так пойдём с тобой по городу: ух, тут интересно!

Васька перестал реветь, разделся, юркнул под одеяло, Платон прилёг рядом, прижав сына к себе, начал похлопывать легонько его по спине.

- Тятя, песню мне запой, которую мамка мне пела!

– Ой, сынка, я и петь - то не умею! -вздохнув глубоко затянул, -

По полю, полюшку ехал казачок.

По полю, по полю чистому ехал удалой...

Проснулся Платон от того, что кто-то долбит что есть мочи в двери, соскочил с топчана, распахнул двери, хозяйка стоит:

- Ох, и спать здоровы, уж день на дворе!

В руках тряпкой держит небольшой чугунок. Вошла, поставила на стол. Снова ушла, принесла толстенных постных блинов штук пять.

- За чайком придёшь в избу, нет у меня лишнего самовара! Я вот что думаю: наверное, не буду брать постояльцев,- поджав пышные губы пробурчала она, - сын жениться надумал! Будет на этом месте избу новую ставить. Так я тебя налажу в другое место, ну это завтрева, а сегодня уж тут!

Платон пожал плечами, вздохнул, ответил:

- Ну, ясно дело, хозяин-барин, я тут не указ вам! Вы, Пелагея Никитишна, дозвольте сынка оставить ненадолго, я хочу проведать своих знакомых.

- А батюшки, да разве ты проживал тут раньше?

- Проживал, проживал и работал туточки,– ответил Платон.

- Ну, тогда у тебя все быстрей наладится, поди, поди, а мальчонка никуда не денется. Сейчас ещё к нам придут дочкины детишки, да мои, вот вместе во дворе побегают. Муж у меня с сынами всю ночь работал, печь ремонтировал: пекарня у нас небольшая, хлебушек печём да крендели разные. Нам без печки никак нельзя! Ну, так приходи за чаем,- сказала хозяйка и вышла из избёнки.

Платон присел на лавку, подумал: «Видимо, семья против постояльца! Что ж так не ладится? Пойду-ка я сейчас на бывшую работу, помнят, наверное, меня!».