Девяностые. Охота на Колючего маньяка

Я хотел заявить, что если застукаю на месте преступления пидора, убивающего девчонок, то плевать на закон. Но не успел...

Мой взгляд упал на окно, за которым неестественно ярко блеснули непонятные огни. Возможно, это отразился свет разворачивающейся машины, но мне показалось, что это знак... Я всегда следую за знамением. Полагаю, что умею распознавать знаки судьбы...

— Мне, пора, парни, — сказал я, и было всё равно, что подумают бандиты; а они лишь повертят пальцем у виска и скажут: «Он точно ебанутый какой-то...»

Я вышел в холл. Ольга Николаевна подала мне шапку и куртку.

На улице было темно. Возле «Викинга» ни одной машины. Нет такси и нет тачек загулявших мужей, у которых стоит хер на Анжелкиных девочек.

Я пошёл прочь от «Викинга» к жилым домам.

Взглянув на часы, заметил, что уже половина двенадцатого.

Город уже спал. И света во дворах почти нет. Вокруг был только мрак, безысходность, снег и холод. Январские ночи всегда тёмные и холодные.

И вдруг я услышал сдавленный писк, будто кого-то душили... В голове вмиг мелькнула картинка, как отрывок из кино — будто какой-то мужик приставил к женскому горлу громадный нож и зажимает ладонью рот. Я даже услышал, что шептал этот мужик: «Заткнись, дура! Отсосёшь, и я тебя отпущу!»

Я рванул к подъезду девятиэтажки.

Распахнув тяжёлую дверь, увидел мужика и девушку, которую он прижал к стене. Действовать нужно было стремительно. Потому я выбросил кулак и врезал насильнику точно в затылок.

Удар вышел приличный. Мужик рухнул, словно ему досталось не кулаком, а пустили в голову пулю... Сначала я выхватил у него нож, а затем помог выбраться девушке, которую псих придавил обмякшим телом.

Было темно, и я не мог разглядеть, как выглядит жертва. Показалось, что у неё под глазами огромные синяки. И ещё... девушка отчего-то улыбалась. Наверное, это с испугу.

— Беги... я с ним сам разберусь, — сказал я, поскольку не было времени на комплементы.

Девушка почему-то рассмеялась и пулей выскочила из подъезда, и как-то легко и невесомо побежала вдоль дома прочь.

«А теперь займёмся тобой, тварина!» — подумал я и перевернул на спину мужика.

Я немного уже привык к темноте и, вглядевшись в лицо, узнал его.

Невероятно, но это был бандит Каравай! Только рожа у него была перекошенная и чуть припухлая, и одет он был странно. Когда только успел переодеться? Уходил Каравай из «Викинга» в серой куртке, а сейчас на нём был чёрный пуховик. И джинсы Каравай поменял. Вот ведь шустрый мудила! Такой скорости переодевания могут позавидовать Катька и Надька.

Он открыл один мутный глаз, криво изобразил улыбку своими липкими губами.

Мне стало противно, и ничего не оставалось, как снова вырубить его. И я врезал увесистой ручкой ножа точно этому пидору в лоб!

Глава 4

Каравай был без сознания. Теперь я мог спокойно вызвать милицию. У меня для этого был телефон и здравый смысл...

А ещё я мог поднять шум. Орать во всю глотку: «Помогите» или «Пожар» — и разбудить весь подъезд, чтобы перепуганные жильцы выбегали в трусах на площадку, а затем сами вызывали милицию.

Но что произойдёт после того, как приедет милиция? А я знаю, что произойдёт...

Пострадавшая сбежала, свидетелей нападения нет, и получается, что нет самого преступления. Есть только озлобленный поздним вызовом милицейский патруль, мои голословные подозрения и моё же хулиганское нападение. Ведь именно я избил Каравая.

Выходит, что есть только слова Феди Спицына против слов Караваева. И этого урода к утру отпустят, да ещё извинятся.

В отделение милиции подъедет кто-нибудь из старших и заберёт его. Затем они приедут в бандитский офис ресторана «Юг», и Каравай поклянётся на Библии, что просто хотел приколоться... а так он никого не убивал и женщин не насиловал. И даже если найдут девушку, то поверят ему, а не ей или мне. Потому что он пацан, а я чушок, который по своей тупости нападает на братишек и бьёт рукоятью ножа по башке Каравая.

И они с меня спросят. Даже если найду убийцу замученных в подвалах парней, всё равно спросят.

Что будет со мной далее, спрогнозировать несложно. Или я свалю из города, или меня убьют.

Но был и другой вариант.

У меня не осталось сомнений, что второй вариант — самый верный и справедливый.

Я выволок Каравая из подъезда и потащил за ворот куртки к торцу дома, где был вход в подвал. По снегу было легко волочить эту суку.

Я остановился у двери. Заметил в петлях хлипкий навесной замок. Увесистый нож Каравая снова пригодился. Им-то я и сбил замочек с первого удара.

Затащив Каравая в подвал, нащупал на стене выключатель и щёлкнул клавишей.

При входе зажёгся тусклый свет лампочки в грязном плафоне. Затем я закрыл железную дверь и решил тащить его дальше. Волочил метров десять, потом снова заметил на стене выключатель.

Мне повезло, снова загорелся свет. Света было достаточно, чтобы не спотыкаться об обломки кирпичей и какие-то железки.

Повернув направо, я подтянул тело ближе к горячим трубам и бросил на неструганные доски.

От падения Каравай очнулся, застонал и зашевелил губами. Мне показалось, что он просил пить. Тоже мне раненный.

Но я Каравая не жалел, хотя ещё минут тридцать назад играл с ним в американку. Я сел ему на грудь и приставил острый конец лезвия к левому глазу.

— Ты зачем баб убиваешь, падаль? — спросил я.

Каравай пришёл в себя. Он услышал вопрос.

— Слышь, баклан... ты кто? — зарычал Каравай.

Судя по всему, я здорово заехал ему по башке. Память отбил напрочь. Не исключено, что сейчас он и мать родную не вспомнит. Или всё-таки претворяется?

Но в одном я был уверен, что именно эта тварь насилует в городе женщин. Потому разговор с ним будет особый.

Я, конечно, не прокурор и не киллер; я считал себя выше бандитских понятий, человеческих слабостей и закона, который давно не работал в нашей стране. Я вполне мог назвать себя честным детективом, справедливым судьёй и даже безжалостным палачом. А почему нет? Если распоясавшемуся уроду можно ловить молоденьких женщин и убивать их, то почему отважному герою нельзя наказать урода? Теперь в этом городе я судья и палач. А в этом подвале я самый важный и строгий закон!

Моя рука не дрогнула, когда охотничий нож резал ему левую щёку. Я так заводил себя. Привыкал к крови и учился быть безжалостным героем.

А Каравай почему-то не сопротивлялся. Он только хрипел, а кровь вытекала из раны и быстро бежала по лицу.

Где-то за моей спиной светил заляпанный пылью плафон, но всё равно было темно. Я еле разбирал черты лица насильника. Ещё меня здорово мутило. Поскольку не каждый день ловлю маньяка и не каждый день режу ножом человеческую плоть.

Но всё же я видел, как красные ручейки стекали на грязные доски, — и в подвальной сырости я чувствовал резкий запах крови. Запах меня возбуждал, будто я сам превращался в зверя. Хотелось закончить, что начал. И тогда я силой вдавил лезвие в кожу и вырезал крест где-то между его бровей.

Каравай завыл. Но удивительно, что урод держалась достойно. Он ничего не просил и выл исключительно от боли, но не из-за страха. Я подумал, что при определённых условиях из Караваева мог получиться великолепный солдат Федерации; он умел терпеть и переодевался очень быстро. Только несостоявшийся солдат был маниакально жестоким. Такому необходимо запретить всяческое общение с женщинами, а также нельзя подпускать к пленным, — и по своим он рано или поздно начнёт стрелять в спину. А русский солдат — благороден, милосерден и верен товарищам. Русский солдат жизнь отдаст за други своя.

— Это тебе за Светку Полякову! — сказал я, хотя лично не знал эту девушку.

Мои челюсти сжались. От напряжения у меня заскрипели зубы, а сердце бешено застучало. Но мой разум оставался светел и свеж. Или мне так казалось, что он светел и свеж. Но я точно знал, что нужно быть внимательным и хладнокровным, иначе отставлю в подвале следов — и за этого гандона будет мстить половина города.

Мне не было страшно. Я делал, что должен был делать, и думал не оставить улик. Нельзя быть пойманным... В противном случае на меня повесят всех замученных в Москве и по всему Подмосковью. И если меня раскроют, то обязательно спросят: «Робин, ты зачем мучил несчастного Каравая? На кой хер порезал ему лицо? Ты ведь мог просто его убить и не мучить...»

Не знаю, что я бы ответил. Но если меня не найдут, то и спрашивать не станут. Надо только сейчас быть аккуратным и не тупить.

Я крепко сжал рукоять ножа, размахнулся и ударил, вонзив лезвие точно в рот. Я слышал, как скрипели и сыпались зубы моего врага.

Нож вошёл точно в горло, насквозь пробил череп и застрял на выходе в мокрых и грязных досках на полу. Изо рта сражённого маньяка торчала только массивная ручка, которая немного мешала видеть ему меня перед смертью.

Лицо Каравая скривилось. Кровь густо шла горлом. Он таращил глаза, а тело его колотило. Он дрыгал ногами и как-то неуклюже тряс руками. А я ловил его угасающий взгляд и наслаждался. Мне почему-то на миг показалось, что этот маньяк вовсе не Каравай, а какой-то другой человек.

— Прикинь, пидор, твоё тело найдут и решат, что тебя убил ещё не пойманный мною псих. А на Федю Спицына даже не подумают. Классно я подстроил? — дразнил я его, зная, что он меня слышит. — Видишь, как бывает: хотел убить ты, а убили тебя. Ты считал себя волком, а оказался овцой. Я зарезал тебя так просто, что сам не верю. Но у тебя есть повод для радости. Ведь тебя перед смертью не трахнули.

Он всё слышал и смотрел в глаза. Наверное, запоминал моё красивое лицо, чтобы, когда придёт черёд, встретить меня на том свете с пышным караваем и солью в солонке.

Через секунды он перестал трястись. Глаза его помутнели. И он тихо умер.

Я сидел на трупе, смотрел по сторонам...

Заметил у стены кусок колючей проволоки — наверное, метра полтора. Сама судьба подбрасывала мне идеи. И вероятно, это был хороший знак, что всё я делаю правильно. Добро и справедливость должны быть с кулаками — а в наше время ещё и с большим охотничьим ножом.

Я встал с мертвеца, взял проволоку и, соединив руки убитого, скрутил их колючкой. Пусть теперь опера расследуют и гадают, когда руки вязали — до или после смерти?

Затем я стал искать веник или тряпку. Хотел, выходя из подвала, замести за собой следы обуви. Но ничего подходящего так и не нашлось.

Тогда я не стал мудрить и снял с Каравая сначала ботинки, потом стянул джинсы. Теперь для ментов будет ещё одна загадка: куда пропали штаны мёртвого бандита? И в морге работы прибавится. Кому-нибудь придётся исследовать задний проход...

Я прощально посмотрел на труп в трусах и подумал, что даже после смерти ему здорово достаётся. Но мучить мёртвых не то же самое, что мучить живых.

— Прощай, — коротко бросил я, отдавая должное маньяку, потому что перед смертью он не обоссал свои джинсы, которыми я заметал собственные следы.

Я вышел на улицу. Прикрыл тяжёлую дверь. Приладил замок, казавшийся со стороны целым.

Вокруг было темно, безлюдно и холодно. Но меня не покидало странное ощущение, будто я не один. Я даже усмехнулся, подумав, что дух маньяка Караваева зависает надо мной в данную минуту.

Я всегда по-особенному чувствовал окружающий мир и даже не сомневался, что дух человека вполне реален. Только вряд ли сейчас Каравай преследует меня. Его проблемы только начинаются. Кто его знает, как там всё устроено после смерти. Может, его уже ловят черти, чтобы утащить прямо в ад...

Но чувство опасности меня не покидало. Рядом кто-то был. Кто-то наблюдал за мной.

Я огляделся, но никого не заметил. Возможно, местная бабулька, мучаясь от бессонницы, наблюдала за мной из окна своей спальни. Впрочем, что она могла разглядеть? Январская ночь темна, а снежная метель не оставляет ни единого шанса увидеть моё лицо.

На всякий случай я путал следы. Мой дом находился в одной стороне, но я двигался в другую сторону. Прошёл несколько дворов, заметил помойные баки и выбросил джинсы маньяка. Если милиция будет работать качественно, то, возможно, штаны найдутся, и джинсы направят сыщиков в противоположном направлении.

Затем я всё-таки отправился в свою квартиру. Идти было долго — минут двадцать пять. Но вызывать такси, неразумно.

И тогда я побежал. Жилы не рвал, просто перешёл на лёгкий бег и, пользуясь моментом, рассудительно думал.

Мысли были примитивные. Хотелось остаться одному и выпить водки. А ещё появились сомнения: может, зря я его зарезал? Возможно, нужно было провести доверительную беседу и уговорить маньяка больше не убивать людей. Я б ему говорил: «Ну как же так? Ты, Каравай, ведь хороший парень. А женщин убивать — это очень плохо. Завязывай глотки резать, Каравай, и стань наконец человеком!»

Смешно, правда? И ужасно глупо...

Потому я всё сделал верно. Я убил не человека, а законченного психа, который охотился на слабых людей.

Я открыл ключом дверь и прошёл в квартиру.

Здесь было уютно... спокойно. Пахло свежестью. Потому что перед уходом я распахнул форточку, чтобы выветрить запахи пьянки с Юрцом Лаптевым.

Я прошёл на кухню, достал из морозилки бутылку водки. Открутил пробку, налил половину стакана и выпил одним глотком.

Потом добрался до своего дивана и, не раздеваясь, упал мордой на подушку.

Через минуту я уже спал...

***

Проснулся я от стука в дверь. Кто-то был невероятно настойчив и долбил ногами и кулаками...

И только я открыл глаза, как нахлынули воспоминания вчерашней ночи.

Блять, мне вдруг стало страшно!

Даже не могу вспомнить, когда мне было так страшно в последний раз!

Я встал с кровати, взглянул на часы. Время было половина десятого утра.

Осторожно приблизившись к окну, я посмотрел во двор.

У подъезда стояла чёрная «бэха». Это машина Гуся. Рядом ещё какая-то тачка и несколько парней, которые, задрав рыла, смотрели на мои окна.

Вот я влип! За чёртова Каравая сначала меня будут резать, а затем...

Даже думать не хотелось, что будет дальше. Потому нужно сообразить, что говорить бандитам, убеждая их, что у меня не осталось выбора, как казнить Каравая на месте преступления. Поскольку Каравай — это маньяк, убивающий женщин. Потому что у каждого мужчины есть любимые женщины: мама, дочь, жена, любовница, одноклассница Анжелка и какая-нибудь Наташка...

Я подошёл к двери и открыл её, не спрашивая: «Кто так громко стучит?»

На площадке стояли двое. Это был Калмык с помятой рожей и Гусь, у которого почему-то светились глаза.

— Здорова, Робин, — неожиданно дружелюбно поздоровался Гусь. — Собирайся и выходи. Надо поговорить.

Нихрена себе! То есть меня не били, а просили собраться, чтобы поговорить?

— А зачем дверь ломать? — неожиданно даже для себя грубо спросил я. — У меня, вообще-то, телефон есть. Можно было набрать.

Гусь хмуро посмотрел на меня, а Калмык, хитро улыбаясь, ответил:

— Ты номер свой не оставил. Я просил, умолял, но ты зажал.

На всякий случай я кивнул.

— Ты одевайся и выходи, — сказал Гусь, не набиваясь в гости. — Пять минут на сборы, Робин. Мы пока в машине подождём... Пошли вниз, Калмык.

Я снова кивнул, закрыл дверь и понял, что тревога оказалась ложной... Пронесло... сука...

«Вот ты ссыкун, Фёдор!» — отругал я себя и отправился в ванную.

Быстро умылся. Успел даже забежать на кухню.

Бутылку водки снова спрятал в морозилку. Потом достал молоко и налил полную кружку.

Я пил молоко и смотрел вниз. Калмык весело махал мне рукой. Ну надо же, какая лапочка...

Я вышел на улицу. У «бэхи» крутился Калмык.

— Садись к Гусю, — сказал он, — я с пацанами поеду.

Я обошёл «БМВ» и забрался на переднее пассажирское сиденье. За рулём был Гусь.

— Сейчас мы, короче, в «Юг» поедем. Там и перетрём о делах наших скорбных, — сообщил Гусь.

Он завёл движок, и машина выехала со двора. Тачка с пацанами двигалась следом.

— Недооценил я тебя, — снова заговорил Гусь. — Ты, конечно, тип крутой. Уважаю.

Я не мог понять, что происходит. Меня не били, и это уже хорошо. Но о чём он вообще говорит? Возможно, это игра какая-то? Поскольку бандитские прихваты не имеют границ. Может, они меня разводят?

Потому я решил молчать, пока не скажут, на кой я им сдался в такую рань.

К «Югу» мы подъехали со служебного входа.

— Айда, братан, — сказал Гусь, покидая машину.

Я тоже вышел. Дверью сильно не хлопал.

Из второй тачки высыпали трое. Это был неунывающий Калмык, качок Балу и Саня Яшин, по кличке Конь.

— За мной иди, Робин, — командовал Гусь.

Мы зашли в высокую дверь и оказались точно на кухне. Здесь во всю уже трудились три немолодые толстые женщины. Это были поварихи. Ресторан начинал работу в 10:00. На кухне пахло борщом и котлетами... Поварихи глаз не поднимали, гремя кастрюлями и ножами.

Гусь шёл впереди, я за ним. Следом двигались пацаны из второй тачки.

Мы зашли в зал и остановились у большого стола, за которым сидели два брата Виноградских. Выглядели они моложаво. Я слышал, что братья выпивали лишь по большим праздникам и почти не курили. Видимо, жить собирались вечно.

— Присаживайся, — предложил Серый.

Я присел на стул. За моей спиной пристроились пацаны из второй машины и Гусь.

— Значит, тебя зовут Робин? — обратился ко мне Виноградский-старший, по прозвищу Доктор, с которым до этого дня я никогда лично не общался.

— Так точно, — дал я очевидный ответ.

— Прекрасно! Ну а я Доктор, — представился старший брат и улыбнулся. — Сумеешь запомнить?

Я молча кивнул. С утра я кивал, как игрушечный пёсик на торпеде.

Братья переглянулись.

— Рассказывай, как ты его вычислил, — сказал Серый.

Хотелось себя ущипнуть. Непонятно, спал я или уже проснулся...

За мной приезжает машина. Сам великий и важный Гусь катает меня по городу и везёт в бандитское логово. А там меня встречают два пахана и непонятно о чём спрашивают. Сейчас они принесут борща, огурец и водочки накапают триста граммов. Потом будут меня с ложечки кормить и нахваливать.

— Не совсем понимаю, о чём вы? — уточнил я.

— Мы говорим о психе, — внимательно наблюдал за мной Доктор. — Мы не милиция, Робин. Мы работаем круглосуточно без выходных. Нам уже известно, кто, где и кого замочили в этом городе.

Серый хмыкнул, посмотрел куда мне за спину и спросил:

— Девочку узнаёшь, Робин?

Очко моё сжалось. Ну вот и приехали...

Я обернулся, надеясь, что в этот момент мне просто выстрелят в затылок, избавив от физических мучений.

— Она рассказала, как ты не зассал и смело бросился предотвращать преступление, — криво улыбнулся Доктор. — Ты не побоялся маньяка с ножом и заступился за женщину. Да ты, в натуре, герой, Робин! Даже не знаю, как бы я поступил на твоём месте.

Они издевались. Однозначно издевались...

За столом сидела девчонка, которой лет двадцать. А та из подъезда казалась старше. Безусловно, в чёртовом подъезде было темно, но, блин... она точно была старше и будто выше... и лицо в синяках. Но самое странное, что эта девчонка напоминала самого Каравая. Можно было подумать, что я схожу с ума, но она была женской копией бандита Караваева — только моложе его лет на десять-двенадцать.

Я не знал, что ответить и уже подбирал слова, чтобы признаться и рассказать, как чокнутый бандит из "южной" бригады напал на молодую женщину, и за это я угандошил насильника в подвале.

И только я собрался дать явку с повинной, как увидел, что к столу, за которым сидела неизвестная девчонка, подошёл сам Каравай. Он склонился над ней, погладил её по голове, что-то прошептал на ушко, а затем направился в нашу сторону. То есть он шёл на своих двоих, на его поясе всё также висел охотничий нож, а из его рта не сочилась кровь.

Каравай был живее всех живых и улыбался так лучезарно и счастливо, что я всерьёз задумался о своём душевном здоровье.

Глава 5

Каравай выдвинул стул и присел точно напротив... Внутри моего живота всё сжалось. Стоило невероятных усилий, чтобы скрыть удивление.

Со мной иногда так случается. Я даже допускаю, что это какая-то душевная болезнь. Но всё-таки надеюсь, что это дар — общаться с мёртвыми.

Случается, что вижу недоступное обычному человеку и руководствуюсь этими наблюдениями. Сегодня ночью, например, отчётливо видел, как мужчина напал в подъезде на девушку. И конечно, я поспешил на помощь, поскольку не мог поступить иначе. Сама судьба вела меня в тот чёртов подъезд! И я верю, что мой ангел-хранитель никогда бы не позволил творить зло... Но всё же непонятно, почему вместо спасённой жертвы в зале ресторана сидит совершенно другая девчонка, а вместо Каравая, которого я убивал более чем осознанно, я зарезал неизвестного человека?

Такая путаница произошла впервые. Может, бармен Шурик что-то подсыпал мне в пиво? Или друг Море Лаптев скормил другу Феде весёлую таблетку...

— У тебя какая-то особая чуйка, братан, — лыбился Каравай. — До сих пор в себя прийти не могу. Как ты спас мою младшую сестру, вообще непонятно. Теперь я твой должник, Фёдор.

В его взгляде читалась неподдельная радость и детское умиление. И если бы не присутствие братьев Виноградских, то определённо страшный и злой Каравай полез обниматься. А потом он стал бы меня по-братски целовать, не зная, что в моей голове происходит несусветный бардак.

Но вроде всё складывалось удачно. Получается, что я искал маньяка, убивающего братков, а ликвидировал мерзопакостного урода, насиловавшего женщин.

Моё расстройство психики... хотя предпочитаю называть свои видения даром, — спасло красивую девушку, которая теперь жадно смотрит на меня.

— Подойди, Ирина, — позвал девушку Доктор. — Поблагодари своего спасителя.

Ирина приблизилась ко мне. В её глазах я прочёл любопытство, а также заметил, как странно она косится на Доктора, словно близко знакома с ним. Возможно, спасённая мной Ирина и её чёртов брат Каравай — тоже какие-то родственники Виноградских?

— Спасибо, Фёдор, что спас мою жизнь. Ты очень храбрый парень, — тихо сказала она.

Я поднял глаза.

— Да... собственно... всегда пожалуйста... — хотел быть скромным я, заметив на её прекрасном личике лёгкую улыбку.

Я ей понравился. И она мне тоже. Вот только сейчас было не до любезностей.

— Слышь, Конь, — обратился Доктор к одному из бандитов, — отвези Ирину домой. И смотри, чтобы с неё ни один волосок не упал!

— Не упадёт, Доктор. Сделаю, — ответил Конь и, достав из кармана ключи зажигания, сказал девчонке: — Ну что, погнали?

Ирина посмотрела на меня и послушно вышла из зала в сопровождении сухощавого бандита по кличке Конь.

Вслед Ирине я не смотрел. Завидовал. Я б тоже с удовольствием свалил отсюда.

...Говорят, что у человека, падающего с девятого этажа, перед глазами за секунды пролетает вся жизнь. Я сидел на стуле и никуда не падал, но где-то в глубинах моей памяти замелькали фрагменты из прошлого. Почему-то вспомнился детский сад.

Когда я был маленький, у меня могло быть много друзей, но не было даже приятелей...

Тогда мне было пять лет. Как и всех советских малышей, меня водили в детский сад. Мой садик назывался «Аистёнок».

Среди детей я всегда был в центре внимания. На то были объективные причины, поскольку лучше многих играл в футбол, сильнее и точнее других метал клюшкой шайбу. Я мог сплясать русский народный танец, лезгинку или польку, потому что в четыре года мама отдала меня в хореографический кружок. А ещё я мог рассказать длинное стихотворение «Бородино» и с хрипотцой спеть песню Высотского о Канатчиковой даче. К тому же в пять лет я уже прилично читал и быстро складывал цифры.

Без ложной скромности меня можно было назвать способным ребёнком. Потому я считал себя лидером, хотя такого слова ещё не знал.

И как у каждого лидера, у меня были приближённые к телу. Их звали Куликов и Малышев. Этих мальчиков я всегда брал в свою хоккейную команду, а когда мы играли в царя горы, то Куликов и Малышев прятались за моей спиной. Эти двое постоянно крутились возле меня, чувствуя себя в безопасности. Мы даже вместе принимали пищу, сидя за одним столиком.

Как правило, на полдник нас кормили запеканкой, которую мы запивали стаканом молока. Но Куликов и Малышев терпеть не могли молоко. А наша строгая воспитательница внимательно следила, чтобы дети не оставляли после себя продуктов. Потому каждый день как лидер дружной компании я выпивал три стакана молока, не испытывая никакого удовольствие.

И вот однажды произошла осечка: я не смог осилить третий стакан.

Зная крикливый нрав воспитательницы, я принял основной удар на себя, поставив перед собой полный стакан, а два пустых стакана щедро отдал моим друзьям. Получилось, что Куликов и Малышев — молодцы, а вот Федя Спицын — капризный и непослушный хулиган.