Дорога на Голгофу, серия "Фемидизм Кандинского"

Выйдя из кратковременной комы, Гордей Алессандрович написал жалобу и лично отвез ее в судебную канцелярию. Вероятно, бумага произвела должное впечатление, потому что уже вечером помощник судьи известил Кандинского, что заседание назначено на послезавтра.

В указанный день Кандинский толкался в пробке, проклиная ежегодный асфальтовый перфоманс имени столичного градоначальника.

Он все-таки успел. В последнюю минуту почти вбежал в зал заседаний и сразу увидел Конурова, успевшего занять свое место. При виде молодого следователя Кандинский испытал почти отеческое умиление. Он неспешно приблизился к оппоненту и, озабоченно глядя ему в глаза, сказал:

– Здравствуй, мальчик. Позови, пожалуйста, маму.

Конуров побагровел. Он набрал в грудь воздуха, чтобы дать отпор наглому адвокату, но, как назло, на ум не приходило ни одного колкого ответа, поэтому он сподобился только на совершенно логичный вопрос, который вышел из него вместе с выпущенным воздухом:

– Чего?!

Кандинский только этого и ждал. Он деловито переложил портфель из руки в руку и пояснил:

– Я говорю, взрослые дома есть? Сейчас здесь состоится порка, хотелось бы, чтобы присутствовал кто-нибудь из родителей.

В этот момент в зал втянулась короткая колонна, состоявшая из прокурора, секретаря и судьи, и готовому сорваться на крик Конурову пришлось быстро остыть.

Кандинский, распаленный своей эскападой, готовый к бою, занял свое место. Вот теперь он был зол по-настоящему. Мало что могло разозлить Гордея Алессандровича, как бессмысленное злоупотреб- ление властью.

– Сопляк в погонах, крысеныш мелкий, маменькин сынок, – цедил свозь зубы Кандинский, глядя на противника.

Напротив него разместился прокурор, оказавшийся квадратной тетушкой предпенсионного возраста. Гордей Алессандрович приветствовал ее легким поклоном головы. На приветствие прокурор не ответила, но одарила адвоката благосклонной усмешкой.

Судья, невысокая спортивная блондинка лет сорока с лицом неприветливым и даже сердитым, вспорхнула на трибуну. Судью Кандинский знал и имел все основания принять ее скверное расположение духа на свой счет. Звали судью Светланой Ивановной Беловой. Помнится, он здорово с ней лаялся в прошлом году на одном деле по неуплате налогов.

Между тем судья раскрыла папку и без предисловий объявила:

– Предметом рассмотрения является жалоба адвоката Кандинского Г.А. в порядке статьи сто двадцать пятой УПК РФ на постановление следователя Конурова об отказе в допуске к защите Матвея Хлорина.

Она обвела зал колючими глазами, остановила взгляд на Кандинском.

– Адвокат, вы поддерживаете доводы своей жалобы?

– Безусловно, ваша честь! – решительно ответил Кандинский. – И хочу добавить, что такое беспрецедентное поведение следователя не только грубо нарушает право Хлорина на защиту и ставит под сомнение профессиональную пригодность следователя, но и в целом вызывает у граждан недоверие к работе правоохранительной системы.

Кандинский был абсолютно уверен в своей правоте, но поведение Беловой вызывало у него некоторые опасения. Была она как-то уж слишком взвинчена. Пока Гордей Алессандрович отвечал на вопрос, она нервно постукивала карандашом по столу и поправляла мантию. Тем не менее выслушала ответ адвоката, не перебивая, и затем обратилась к следователю:

– Конуров, что можете сказать в обоснование вашего отказа?

Андрей Вячеславович, чувствовавший до начала заседания сильную робость, приободрился: судья явно злилась на адвоката, написавшего жалобу на его абсолютно законное постановление. Конуров встал и твердо ответил:

– Ваша честь, у Хлорина уже есть защитник, а значит, никаких нарушений прав не допускалось. Мой отказ Кандинскому связан с другим. Адвоката допускают в уголовное дело только при предъявлении ордера и удостоверения. Адвокат Кандинский удостоверение не показал. И это не мои фантазии, так требует закон!

– Это все? – осведомилась судья, не глядя на Конурова.

– Да, ваша честь.

Судья с громким звуком захлопнула папку, по-гусиному вытянула шею и, уже не скрывая злости, зашипела, как разъяренная гаргулья:

– Уважаемый следователь, я прямо здесь и сейчас, не сходя с места, предоставлю вам уникальный шанс, какой выпадает раз в жизни: можете немедленно посмотреть на удостоверение адвоката Кандинского.

Не ожидавший такого поворота, Конуров побледнел, а Белова визгливо закричала:

– Почему не пропустили к себе в кабинет! Почему не посмотрели удостоверение адвоката?

Раздавленный Конуров пробормотал:

– Я был занят расследованием иных дел, и там еще… руководство вызывало.

– Иных дел?! – изумилась Белова. – И много ли иных дел вы раскрыли за сэкономленные пять минут? Всю преступность побороли? Всех воров закрыли? Ни одного на свободе не оставили?

На несчастного Конурова жалко было смотреть. Он переминался с ноги на ногу, не решаясь присесть. Это был тот самый момент, когда больше всего на свете он хотел провалиться сквозь землю или хотя бы спрятаться под столом.

– Садитесь! – скомандовала наконец судья, и Конуров тихо опустился на стул.

Белова налила в стакан воды из бутылки, отхлебнула и уже спокойнее произнесла:

– Что скажет представитель прокуратуры?

Тетушка-прокурор встала и примирительно произнесла:

– Ваша честь, прошу обратить внимание, что настоящим обращением адвоката в суд обжалуется только постановление следователя, которое с точки зрения Уголовно-процессуального кодекса является законным и обоснованным, поскольку вынесено надлежащим лицом, в нем есть ссылки на нормы, резолютивная часть не противоречит описательно-мотивировочной. В этой связи прошу отказать в удо- влетворении жалобы адвоката. Все же формальности соблюдены.

С каждым словом прокурора глаза судьи становились все шире, а на лице проступало выражение сочувствия сумасшедшему. Выслушав аргументацию прокуратуры, Белова смежила веки, безнадежно покачала головой, после чего ушла в совещательную комнату. Однако не прошло и десяти минут, как она вышла в зал и огласила:

– Заслушав доводы сторон, суд постановил жалобу адвоката Кандинского удовлетворить в полном объеме, признать постановление следователя Конурова незаконным, обязать устранить допущенные нарушения. – Она опустила бумаги, посмотрела поверх очков на следователя и добавила: – Если подобное повторится, я напишу частник на имя руководителя управления, и вас, Конуров, распогонят. Вы меня поняли?

Белова сошла с трибуны и первой покинула зал. За ней потянулись остальные.

Пользуясь моментом, Кандинский приблизился к следователю, вяло собиравшему бумаги в портфель. Он откашлялся, а когда Конуров поднял глаза, произнес голосом, полным сострадания:

– Как вы в целом, товарищ следователь? Ничего не болит? Пошевелите пальчиками.

Конуров молча щелкнул замком и направился к выходу. Кандинский семенил сбоку и чуть позади и нашептывал:

– Я к вам сегодня заскочу, если не возражаете, а вы, мне кажется, уже не возражаете. Чайку попьем, журнальчики порнографические посмотрим, посидим душевно.

Следователь ускорил шаг, оторвался от преследования и, подгадав момент, спрятался за фальшивой колонной. Кандинский, азартно озираясь, прошел мимо. Конуров двинулся за ним, не теряя из виду, но и не показываясь на глаза. Убедившись, что враг покинул здание суда, он с облегчением выдохнул и отправился в буфет.

Андрей Вячеславович испытывал острую необходимость побыть наедине со своими мыслями и переживаниями. В душе его царило смятение, так как произошедшее в суде явилось для него полной неожиданностью.

Дело в том, что он всегда воспринимал правоохранительную систему как единый слаженный механизм, призванный объединить усилия, чтобы покарать преступника, и случившееся четверть часа назад требовало осмысления.

Конечно, он понимал, что был несколько неправ, отказав адвокату в допуске к делу. Но ведь надо же как-то воспитывать этих мразей! Все люди как люди – стараются, работают на торжество правосудия, чистят мир от разных смрадных гадов, карают преступников. А что такое адвокат? По сути, подельник преступника. Вор украл, часть украденного отдал адвокату, а тот ищет лазейки, чтобы избавить преступника от справедливого возмездия. Поэтому каждый адвокат должен знать, что его место даже не у параши, а на дне самого загаженного деревенского сортира. Пусть у него раритетная тачка, пусть костюм за три следовательских оклада – это все пена и шелуха. Главное, что адвокат – это отброс общества, и он должен это знать, должен всегда это помнить.

Конуров пил кофе, вяло жевал сосиску в тесте и не понимал, что он сделал не так, чем вызвал такой искрений, неподдельный гнев судьи. Он просто хотел напомнить адвокату, его место в цепи питания, почему же судья его не поддержала? Нет, по закону она все сделала правильно, но можно же было как-то по-человечески? Вот он на месте судьи поступил бы так: помурыжил адвоката тупыми вопросами, заставил бы отвечать на бессмысленные реплики и ходатайства, а потом отложил бы решение до следующего заседания. Конечно, в конце концов, пришлось бы допустить его к делу, но нервы гаду помотал бы, и следователя поддержал, и удовольствие получил бы. Чего-то такого он и ждал от заседания, а вышло черт знает что.

Впервые Конуров ощутил, что его мир неоднороден. Земля качнулась под ногами, почва стала зыбкой, ненадежной. Оказывается, система может выступить против него. Может стать на сторону самого отвратительного существа – адвоката. Нет, не подумайте, что он слюнтяй, у него и прежде случались стычки с судьями, но чтобы его вот так окунули в головой в унитаз, он и представить себе не мог. В конце концов, что такого страшного он сделал? Пусть это шалость, ребячество, но не орать же так на своего? Неужели судья не понимает, что Конуров – свой?

С другой стороны, кто его знает. Может быть, у судейских свои понятия, и для них следователь такой же кусок дерьма, как адвокат? Ничего, однажды он наденет мантию и все поймет.

Эта мысль немного взбодрила следователя, и недавний инцидент показался не таким уж страшным. Подумаешь, баба наорала. Небось, мужика нет, вот и орет на первого встречного.

Успокоившись Конуров отравился к месту службы. По прибытии настроение снова испортилось: у входа в следственный отдел его поджидал Кандинский. Андрей Вячеславович даже шаг замедлил и почему-то именно в этот момент окончательно понял, что с этим адвокатом будет трудно.

Кандинский же, завидя следователя, обрадовался. Он приветливо помахал рукой и продекламировал во все горло:

– Хмурый Конуров понуро идет!

Когда Андрей Вячеславович приблизился, он радостно пояснил:

– Экспромт. – И тут же поинтересовался: – Вы стихи сочиняете?

Конуров молча прошел мимо.

В здание следственного отдела следователь и адвокат зашли одновременно. Конуров мрачно бросил охраннику через плечо:

– Это ко мне.

Они поднялись на второй этаж, у двери Конуров завозился с ключами. Он запутался, потому что спиной чувствовал насмешливый взгляд Кандинского и кипящая злость мешала сосредоточиться. В конце концов, он совладал с замком, дверь распахнулась, впустила оппонентов в кабинет.

Конуров плюхнулся в командирское кресло, кивком указал адвокату на стул. Тот приглашение проигнорировал.

– Итак, товарищ следователь, – радушно произнес Кандинский, протягивая визитку, – начнем все с чистого листа. Меня зовут Гордей Алессандрович Кандинский. Я адвокат. Если помните, мы встречались сегодня утром в суде. Я приехал к вам в интересах гражданина Хлорина. Мой ордер уже имеется в материалах дела.

Конуров сидел за столом, глядя в монитор, но стиснутые зубы и поджатые губы были красноречивее тысячи слов. В ответ на разглагольствования Кандинского он процедил:

– Я подам на вас жалобу в Адвокатскую палату.

Кандинский замер на месте.

– Вы в своем уме? – поинтересовался он в ответ. – Вы хотите жаловаться в тот день, когда получили по шапке, выступая против меня в суде? Конуров, ваш юный возраст оставляет надежду на то, что вы еще поумнеете, так не лишайте меня веры в человечество.

– Короче, чего вы хотели? – вспыхнул следователь.

Кандинский ответил не сразу. Он бегло осмотрел стены кабинета, отметил стандартный набор идолов и символов, его украшавших. С казенных портретов приветливо улыбались президент и глава Следственного комитета. На сейфе стоял бюстик Дзержинского. Удивила адвоката книжка Арбитражно-процессуального кодекса, лежавшая на столе следователя.

Затянувшуюся паузу прервал Конуров:

– Я получил заявление Хлорина об отказе от ранее данных показаний. Давайте согласуем дату выезда в СИЗО.

Кандинский на его предложение не ответил.

– Скажите Конуров, зачем вам Арбитражно-процессуальный кодекс? – неожиданно спросил он. – Вы бы лучше Уголовно-процессуальный освежили в памяти. Глядишь, таких ляпов, как сегодняшний, не допускали бы, и экзекуции в суде не случилось бы.

– Следователь должен развиваться, – ответил Конуров и, подумав, добавил: – Всесторонне. Как и любой сотрудник правоохранительных органов.

Кандинский вздохнул.

– Будь я вашим лечащим врачом, запретил бы вам развиваться, – интимно сообщил он, разглядывая настенный календарь. – Вы, Конуров, человек неумный, ограниченный. Поэтому не способны просчитывать последствия своих слов и действий. Я вам дружески советую: не пытайтесь развиваться, мыслить, импровизировать. Следуйте инструкциям и протоколам. Большой карьеры не сделаете, зато дослужитесь до почетной пенсии.

– Слышишь, адвокат! – вскинулся Конуров.

– И хамить не надо, – жестко сказал Кандинский. – Видите, как круто вы подставились. Я вам могу говорить что угодно, а вы даже жалобу подать не можете.

Следователь, глядя исподлобья с ненавистью, сел на стул, а Кандинский, словно не произошло ничего особенного, миролюбиво произнес:

– Давайте не будем откладывать в долгий ящик и сгоняем в Матроску прямо завтра.

– Нет, – сразу ответил Конуров. – Завтра у меня весь день занят.

Послезавтра. В десять.

Он сделал пометку в настольном календаре. Кандинский, следивший за его манипуляциями, усмехнулся:

– По старинушке работаете, Конуров. Все мировое человечество трудилось, чтобы сделать вашу работу комфортной. Смартфоны вам придумало, компьютеры, хард и софт, а вы все в календариках карандашом малюете.

Он приблизился к настенному календарю, внимательно посмотрел на изображение городской площади:

– А может, вы и правы, и это я недооцениваю значение бумажных календарей, – заговорщицки понизив голос, продолжил Кандинский. – Я вам, Конуров, расскажу одну страшную сказку. В одном черном-черном городе есть черная-черная площадь. На черной-черной площади стоит черный-черный замок. Один раз в год из черного-черного замка выходят черные-черные люди и ходят по государственным учреждениям. Охране они предъявляют черныечерные документы, но охрана делает вид, что не замечает ни черных людей, ни черных документов. Черные-черные люди заходят в кабинеты к судьям, облаченным в черные мантии, и вешают на стены черных кабинетов черныечерные календари. И судьи не протестуют, а напротив, счастливо улыбаются. У черных-черных людей календарей много, и они развешивают их в кабинетах прокуроров, судебных исполнителей, сотрудников ФСИН, генералов и префектов. Даже некоторым адвокатам достаются черные-черные календари. Все обладатели гордятся таким подарком, но очень боятся черного-черного человека, который их приносит. И только следователям черный-черный человек не приносит календарей. Увы! Поэтому следователи сами бегают за черным-черным человеком и считают большой удачей, если он даст такой календарь. Удобная штука – календарь, не правда ли, Конуров?

Андрей Вячеславович вздрогнул. Он словно очнулся от странного наваждения, охватившего его на минуту.

– Что вы сказали? – переспросил он, глядя в пестрые глаза адвоката.

– Я говорю, календарь. Удобнейшая вещь. Необходимая вещь! Он не позволяет забыть, какой сегодня день. Календарь мотивирует, дисциплинирует. Особенно если на нем изображена Лубянская площадь.

Конуров молчал, не зная, что ответить и как реагировать на монолог Кандинского. Ему было не по себе в присутствии странного адвоката, с которым не работали привычные инструменты. Он уже боялся грубить этому человеку, и вовсе не из страха дисциплинарного взыскания. Просто грубость не действовала и даже, наоборот, словно отскакивала от него и рикошетом била по грубияну. Конуров привык, что он доминирует, диктует условия, подает мяч, а защитник скачет по площадке, тужась отбиться. С Кандинским все было наоборот. Инициативой прочно владел адвокат, а следователь был вынужден обороняться. И самое скверное, он не мог просчитать действия противника хотя бы на следующий ход, а привычные алгоритмы не давали никакого эффекта.

И тут Кандинский нанес следующий удар:

– Да! – воскликнул он и хлопнул пятерней себя по лбу. – Вы такой интересный собеседник, что я совершенно запамятовал, зачем приехал. Я же вам ходатайство принес.

Кандинский извлек из портфеля два листа, положил их на стол перед Конуровым.

– На втором экземпляре распишитесь, будьте любезны. Благодарю вас. Засим прощаюсь. Благодарю за радушный прием.

Когда дверь за адвокатом закрылась, совершенно обессиленный Конуров откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и несколько минут сидел неподвижно, без мыслей в голове. Потом с отвращением взял свой экземпляр ходатайства. Прочитав первые строки, выпрямился, перечитал снова, еще раз перечитал. Текст документа привел Конурова в сильнейшее беспокойство. Он дважды снимал трубку внутреннего телефона и дважды возвращал ее на место. В конце концов, приняв решение, набрал номер со своего телефона и нервно проговорил:

– Голубь! Да, я. У Хлорина новый адвокат. Кандинский. Кандинский! Какой художник, кретин! Не художник, а адвокат! Он мне передал ходатайство об эксгумации трупа Жулиной… Что? Я откуда знаю! – заорал Конуров в трубку. – Значит, у него что-то есть, чего у нас нет! Давай, бери своего пионера и что-то решайте. Не знаю как.

Не знаю! Сами думайте! Все.

Он дал отбой и бросил телефон на стол.

Что такого нарыл этот гад, зачем ему труп? Ах да: у нее в крови нейролептики, а как они туда попали – неизвестно. Убийца мог их подсыпать, а мог сделать инъекцию. Подногтевое содержимое не исследовали, и еще соскобы надо было взять. Допустим, труп раскопают, сделают дополнительные исследования. Что это может изменить в деле? Да вообще-то многое может изменить. Так недолго подозреваемого потерять. Твою же мать! Косяк на косяке. Шеф за такое вставит арбуз на разрыв прямой кишки.

И что делать теперь?

Серия 9

Справедливости ради заметим, что для тревоги у следователя Конурова были весомые основания.

За неделю до того памятного дня, когда он не допустил в свой кабинет нового адвоката, следственный отдел в полном составе собрался в кабинете начальника, дабы выслушать отеческие наставления, получить заряд бодрости и немного отдохнуть от жары: кондиционер работал только у шефа.

Подполковник Козлитин, приземистый плотный мужик с квадратной челюстью и выдающимися ушами, отличался широким кругозором и хорошими манерами. Пересчитав подчиненных по головам, он скептически произнес:

– Семь самураев. Или семеро козлят.

Следователи отреагировали сдержанно. Конуров позволил себе улыбнуться, о чем немедленно пожалел.

– Чего скалишься, Конуров! – мгновенно среагировал шеф. – Настроение хорошее? Мы это сейчас исправим!

В кабинете мгновенно установилась почтительная тишина, нарушаемая только ласковым шепотом кондиционера. Лица присутствующих обрели должную сосредоточенность. Козлитин, насупившись, рассматривал коллектив и стрелял короткими рубленными фразами:

– На носу конец полугодия. Необходимо направить максимальное количество дел прокурору. По итогам прошлого года по ранжированным показателям отдел рухнул за счет большого количества возвратов дел из суда в порядке двести тридцать седьмой. Если не реабилитируемся, управление вставит мне арбуз в задний проход, а с вами случится такое, про что даже маркиз де Сад не догадывается. Всем советую приложить усилия. Время шуток кончилось. Тех, кто не оправдает мои ожидания, ждут серьезные оргвыводы. Кому-то уже в августе придется уйти в народное хозяйство.

Он обвел глазами благородное собрание, задерживая взгляд на каждом, чтобы никто не чувствовал себя в безопасности. Сотрудники сидели ровно, устремив взоры в папки, благоразумно захваченные на совещание.

– Какие прогнозы? – грозно поинтересовался Козлитин. – Давайте по очереди. Дмитриев, начинай.

Следователи, как по команде придвинули стулья поближе, поправили бумаги в папках, и принялись перечислять дела, готовые к передаче в прокуратуру. Фамилии обвиняемых и потерпевших перемежались номерами статей Уголовного кодекса. Было тут и применение насилия в отношении сотрудников полиции, и злоупотребление должностными полномочиями, и незаконное проникновение в жилище, дважды промелькнули призывы к экстремизму, но основной массив дел традиционно обеспечили алкаши. Козлитин, делавший пометки в ежедневнике, мимоходом выразил благодарность лицам, совершающим правонарушения в состоянии алкогольного опьянения:

– Спасибо колдырям. Хоть как-то статистику спасают.

В этот момент телефон подполковника зашелся в беззвучной истерике. Козлитин приложил трубку к уху, молча выслушал звонившего, дал отбой и сразу спросил:

– Конуров, что с материалом по Жулиной?

Андрей Вячеславович на секунду смутился, но почти сразу нашелся:

– По Жулиной… По Жулиной… А! Сегодня сдам отказной, Аркадий Николаевич, обещаю! Закрутился что-то.

– Почему отказной?

– Там нет криминала. То есть сначала думали, что удушение, но Коновалова еще на месте сказала, что сердечная недостаточность. Вскрывал, правда, другой эксперт. У меня еще была надежда на субдуральную гематому в затылочной области, но она тоже не подтвердилась. Так что получается отказной.

– Там сто пятая, – строго известил Козлитин следователя. – Пришла гистология из лаборатории. Жулину отравили. Отправь водителя в морг, пусть привезет заключение экспертизы, сам свяжись с операми и с начальником убойного. Пиши возбуд. Как напишешь, сразу мне. Я сам скину в управление. К концу дня от тебя подробный отчет по всем мероприятиям, которые провели. Поднимайте жопы и двигайтесь, не хватало еще нам под полугодие глухаря повесить.

Вернувшись в свой кабинет, Конуров вынул из сейфа дело Жулиной, пробежал глазами протокол осмотра места происшествия. Черт, многовато косяков. Он ведь был уверен, что криминала нет, потому и с протоколом особо не возился, набросал на скорую руку. Коновалова, зараза такая, напортила преждевременным диагнозом: сердечный приступ. Вот тебе и приступ. Ладно, все перепишем, все исправим.

Конуров вызвонил оперов, распорядился начинать оперативно-розыскные мероприятия.

Через два дня опера приволокли следователю подозреваемого. Хлорина «раскачали» на чистосердечное признание, Конуров устно отчитался шефу о раскрытии резонансного убийства.

Козлитин выслушал доклад следователя и, когда тот закончил, спросил:

– Значит, студент-любовник отравил?

– Так точно.

– Где взял нейролептики, куда подмешал?

– Выясню, Аркадий Николаевич.

Некоторое время Козлитин молча крутил в руках ручку, смотрел в стол. Потом поднял глаза и очень серьезно сказал:

– Смотри, Конуров. Раскроешь дело – сверли дыру в погонах под большую звезду. Но если облажаешься, я тебе сам раскаленную кочергу в анус вставлю. Понял меня?

– Так точно, Аркадий Николаевич.

– Иди.

Козлитин слов на ветер не бросал, Андрей Вячеславович знал это лучше многих. Вернувшись в кабинет, он посмотрел в зеркало, представил на плечах новые погоны с двумя полосами и одной большой звездой.

Красиво.

И надежно. С древности известно, что признание – царица доказательств. Признание Хлорина у него есть, остальное дело техники. Рассчитывал получить майора через два-три года, а получит через два-три месяца.