Дорога на Голгофу, серия "Фемидизм Кандинского"

– А жизнь, кажется, налаживается, – пропел Конуров и радостно рассмеялся.

Прошло еще три дня.

В дело вломился новый адвокат, и принялся крушить все, что Конуров наработал кровью и потом. Начал с того, что велел Хлорину отказаться от показаний, потом опозорил в суде, а теперь требует эксгумации трупа.

Скотина такая.

Тварь.

Сучара.

Так, надо собраться. Нельзя позволить этой сволочи сломать карьеру и жизнь. Если что, Козлитин не простит. Ничего себе развилочка: внеочередное звание или катапультация из органов.

Конуров вспомнил разноцветные глаза адвоката и почувствовал, что его снова накрывает паника.

Он запер дверь, вынул из шкафа квадратную бутылку, налил полстакана, залпом выпил. Нутро обожгло огнем, по жилам побежали горячие потоки. Тревога отступила, голова прояснилась, стала легкой, душа окрепла, вернулись утраченное самообладание и спортивная злость.

Первым его порывом было желание отказать в ходатайстве об эксгумации трупа, но вспомнилось утреннее заседание в суде, послышался визг Беловой, из глубин подсознания всплыло слово «частник», а с ним – страшное «распогонят». Нет уж, хватит, натерпелись. И вообще, плевать на адвоката. Что он может? Ничего. Хочет эксгумировать труп? На здоровье. Пусть эксгумирует, исследует – это все не имеет значения. У следствия есть подозреваемый, вот с ним и будем работать. Надо брать инициативу в свои руки. Надо бить на опережение.

Что у нас в активе?

Во-первых, Хлорин имел с убитой любовную связь, а значит, почти наверняка имел мотив. Где любовь, там измены, ревность, смертельные обиды, сильные чувства и фатальные поступки. Это очень хорошо.

Во-вторых, был на месте преступления, значит, имел возможность. Тут ему не отвертеться.

В-третьих, способ совершения преступления. С этим сложнее: прямых улик нет, но подсыпать пьяной бабе отраву в стакан вообще не проблема. Хорошо бы выяснить, что подозреваемый имел доступ к нейролептикам, но можно обойтись без этого. Если адвокат не предъявит суду другого подозреваемого, для вынесения вердикта хватит и косвенных доказательств.

Что в пассиве? Отказ Хлорина от показаний.

Да плевать с высокой колокольни на его показания. С таким активом уже можно идти в суд, срок обеспечен.

Конуров совершенно успокоился. Он плеснул в стакан еще немного виски и выпил уже не от страха, а с удовольствием. Майорские звезды, можно считать, у него на плечах.

План действий выкристаллизовался. Андрей Вячеславович распечатал постановление о проведении обыска и сбросил майору Голубю в мессенджер домашний адрес Матвея с указанием быть завтра в одиннадцать ноль-ноль.

Утром следующего дня Конуров припарковал свой «хендай» у третьего подъезда дома номер сорок шесть по улице Воронежской.

Следователь вышел из машины. Щурясь на яркое солнце, огляделся. В обе стороны по ходу движения тянулись длинные много- этажные муравейники. На другой стороне улицы выстроились в ряд железные гаражи. За ними беспокойно шумела листвой березовая роща, дальше чадил выхлопами МКАД.

Конуров потянул носом. Прекрасный мог быть день, если бы в жарком воздухе не ощущалась какая-то химическая дрянь.

– Что за вонь, – произнес он вслух.

Ответ неожиданно прилетел из-за спины:

– Это с Капотни ветром надуло, там нефтеперерабатывающий завод.

Конуров обернулся, увидел Мишаню с Моногаровым.

Лейтенант был свеж и улыбчив, форма на нем сидела, будто ее шил на заказ французский кутюрье. Майор Голубь выглядел скверно. Мутные глаза его были подернуты дымкой усталости, лицо отливало перламутром бледной поганки. Вообще, весь он был каким-то мятым, мягким, безвольным, словно из него выдернули позвоночник. Джинсы висели мешком, куртка сидела криво. Короче, вид Мишаня имел нелепый и жалкий.

– Где вы шляетесь, я уже полчаса жду, – раздраженно сказал Конуров при виде сотрудников.

– Тут мест не было, мы с той стороны дома припарковались, – не замечая раздражения следователя, пояснил Моногаров.

Конуров присмотрелся к майору и присвистнул:

– Голубь, ты охлажденное мясо всю ночь грузил?

Моногаров при этих словах прыснул в кулак. Голубь мрачно поглядел на следователя и спросил:

– Что ищем?

– Ты что, первый раз на обыске? – ощерился Конуров. – Все ищем! Колумбийский кокс, экстремистскую литературу, тачки в розыске, гранаты, расчлененные трупы и золото с брильянтами!

Андрей Вячеславович полагал, что своей отповедью поставит опера на место, но Мишаня неожиданно набычился и упрямо произнес:

– Я предпочитаю конкретные задачи.

Видя, что обстановка накаляется, в разговор вмешался Моногаров.

– Товарищ капитан, – сказал он примирительно, – может быть, и правда намекнете, что искать. Так у нас лучше получится.

– Ладно, – снизошел Конуров, почувствовавший, что и впрямь перегнул палку. – Концепция изменилась: Хлорин отказался от показаний. Надо говнюка прижать, чтобы не дергался. Ищем все, что может подкрепить версию отравления любовницы или будет свидетельствовать о ссоре на почве ревности, рабочем конфликте и прочее в таком роде. Еще вопросы есть?

– Никак нет, товарищ капитан! – отрапортовал Моногаров.

– Вперед, – скомандовал Конуров.

Они поднялись на пятый этаж и уперлись в железную дверь, запиравшую жилой блок на четыре квартиры. Конуров с Моногаровым скрылись в слепой зоне, Мишаня встал прямо напротив глазка и вдавил звонок. Через минуту с той стороны послышался звук открывшейся двери, уверенные шаги подошли ближе. Глазок на мгновенье потемнел, и женский голос по-хозяйски напористо спросил:

– Кто там?

– Проверка счетчиков, откройте, пожалуйста, – ответил Мишаня.

– Недавно приходили же, – произнес голос недовольно.

Замок клацнул, дверь приоткрылась, и Мишаня тут же дернул ее на себя. Вместе с дверью он вытащил на площадку Ираиду, отчаянно, но безрезультатно тянувшую дверь в обратную сторону.

– Э, что происходит! – крикнула Хлорина.

Лицо ее исказилось бешенством. Шелковый халат на ней разошелся, правой рукой она безуспешно пыталась его запахнуть, а левой препятствовала исполнению правосудия.

Голубь легко убрал ее кисть с ручки двери, профессионально вдавил корпусом обратно в блок. Конуров вышел на передний план.

– Следственный комитет. Мы проводим обыск в вашем жилище, – строго объявил он хозяйке и прошел мимо нее к распахнутой двери. За ним скользнул Моногаров.

Появление людей в форме произвело на Хлорину ошеломляющее впечатление. Она побледнела, разом обмякла, ослабела. Сделав шаг назад, привалилась к стене и безучастно смотрела, как Мишаня, не обращая на нее никакого внимания, прошел по коридору, заставленному велосипедами и самокатами, и требовательно позвонил в три оставшиеся квартиры.

Из-за соседней двери немедленно отозвались:

– Кто там?

– Полиция! – громко ответил Мишаня. – У ваших соседей проводится обыск, вам необходимо участвовать в качестве понятых.

Дверь тут же распахнулась, в проеме возник лысый старик с трясущейся брылей вместо шеи. Он суетливо заправлял домашнюю майку в синие треники. Красные его глазки дергались беспокойно и злобно. Оправившись, старик козлом перепрыгнул через порог своей квартиры, но, заметив Ираиду, предусмотрительно юркнул обратно. Убедившись в собственной безопасности, старик завопил:

– А, допрыгалась, шлюха! Пришли по твою душу! – И, обращаясь к Мишане, суетливо добавил: – Она мой балкон захватила! И бычки швыряет ко мне, пожар хочет, чтобы мы угорели!

– Возьмите паспорт и приведите еще кого-нибудь, – распорядился Мишаня.

– И голубей подкармливает, чтобы они гадили мне на балкон.

– Возьмите паспорт! – по слогам повторил Мишаня.

– Слушаюсь! – тявкнул дед и скрылся.

Хлорина на негнущихся ногах, придерживаясь рукой о стену, пошла следом за Конуровым, который между делом успел бегло осмотрел квартиру. Ничего особенного: стандартная трешка в типовом семнадцатиэтажном доме, коими Москва застраивалась в конце семидесятых. Хороший ремонт и приличная мебель свидетельствовали о том, что обитатели живут в достатке. Но был и верный признак неблагополучия: в воздухе витал запах старости. Неистребимый аромат корвалола оттенял затхлый дух старика, не слишком заботящегося о собственной гигиене и свежести белья. Этот запах странно контрастировал с обстановкой квартиры, не вязался с ней. Обычно он безраздельно господствует в обшарпанных двушках панельных пятиэтажек, обставленных советскими сервантами и продавленными диванами из прошлого века. А тут какое-то несоответствие. Обстановка аляповатая, вздорная, но мебель добротная, обои свежие – и вдруг такое амбре.