Психологические типы

Отсюда следует, что дух должен идти на уступки в пользу чувств. Шиллер прямо этого не утверждает, однако ясно, что он имеет в виду, когда говорит:

Разряжение формального побуждения также не должно быть следствием духовной немощи и дряблости мысли и воли, которые могут только унизить существо человека. Их главным источником должна быть полнота ощущений; сама чувственность должна защищать победоносною силою свою область и противодействовать насилию духа, к которому он, благодаря своей опережающей деятельности, весьма склонен.

166 Этими словами Шиллер признает равноправие «чувственности» и «духовности». Тем самым ощущению даруется право на самостоятельное существование. Но в тех же строках просматривается и более глубокая мысль – представление о «взаимности» обоих влечений, об общности интересов, или, выражаясь современным языком, о симбиозе, в котором отходы одной деятельности выступают питательным веществом для другой. Шиллер говорит о «понятии такого взаимодействия двух побуждений, при котором действие одного обосновывает и ограничивает действие другого, и каждое побуждение обнаруживается наиболее полно именно благодаря тому, что действует другое».

167 Следовательно, противостояние двух побуждений вовсе не нужно воспринимать как что-то такое, что подлежит устранению; наоборот, оно полезно, способствует жизни, его следует поддерживать и развивать. Это условие является прямым нападением на преобладание одной дифференцированной и социально ценной функции, ведь последняя в первую очередь подавляет и губит функции подчиненные. Словно мы наблюдаем восстание рабов против героического идеала, который заставляет жертвовать всем ради чего-то одного. Когда наконец будет низвергнут этот принцип, который, как известно, особенно последовательно развивался в христианстве как средство одухотворения человека, а затем содействовал впадению человечества в материализм, тогда естественным образом освободятся подчиненные функции, которые, по праву или без оного, потребуют равного с дифференцированной признания. Тогда-то и раскроется по-настоящему полная противоположность чувственного и духовного, чувства-ощущения и мышления у интровертного мыслительного типа. Полная противоположность ведет, как отмечал Шиллер, ко взаимному ограничению, что психологически равнозначно устранению принципа власти, то есть отказу от притязаний на главенство со стороны дифференцированной и приспособленной коллективной функции.

168 Непосредственным итогом такого развития является индивидуализм, потребность признания индивидуальности, осознания человеком самого себя. Опять предоставим слово Шиллеру:

Это взаимоотношение двух побуждений представляет собою, правда, лишь задачу разума, которую человек в состоянии вполне решить только на высоте совершенства своего бытия. Это в истинном значении слова идея его человеческой природы, то есть нечто бесконечное, к чему он в смене времен может постепенно приближаться, никогда не достигая.

169 Остается сожалеть, что Шиллер настолько четко следовал своему типу, иначе ему попросту не пришло бы на ум трактовать совместные действия обоих влечений как «задачу разума», ведь противоположности нельзя согласовать рационально (tertium non datur) – на то они и противоположности. Впрочем, под разумом Шиллер понимал, похоже, не ratio[146], а некую высшую, почти мистическую способность. В жизни противоположности удается согласовывать лишь посредством компромисса – или иррационально, когда между ними создается нечто новое, отличное от того и другого, но способное воспринимать в равной мере энергию с обеих сторон, не являясь выражением ни одной из них по отдельности. Такое выражение не помыслить, оно создается самой жизнью. Полагаю, именно об этом думал Шиллер, когда писал следующие строки:

Если бы были возможны случаи, когда он [человек] испытывает и то и другое вместе, то есть когда он сознает свою свободу и вместе с тем ощущает свое бытие, когда он одновременно чувствует себя материей и познает себя как дух, в этих случаях, и только в них, он имел бы пред собою совершенный образ своей человеческой природы, и предмет, представивший пред ним этот образ, служил бы ему символом его осуществленного назначения.

Будь человек в состоянии одновременно проживать обе силы или оба влечения, то есть ощущать мысли и мыслить в ощущениях, то из такого переживания (Шиллер говорит о предмете) возник бы символ осуществленного назначения, индивидуальный путь, на котором соединяются «да» и «нет».

170 Прежде чем разбирать подробнее психологическое значение этой мысли, будет полезно выяснить, как Шиллер понимал сущность и происхождение символов:

Предмет чувственного побуждения… называется жизнью в самом обширном значении этого слова; это понятие, которое обозначает все материальное бытие и все непосредственно находящееся в распоряжении чувств. Предмет побуждения к форме… называется образом как в прямом, так и в переносном значении слова; это понятие, охватывающее все формальные свойства предметов и все отношения их к мышлению.

171 Посредствующим предметом, по Шиллеру, выступает «живой образ», то есть фактически символ, объединяющий противоположности: «понятие, служащее для обозначения всех эстетических свойств явлений, – одним словом, всего того, что в обширнейшем смысле слова называется красотой». Но символ предполагает наличие функции, его созидающей, а также функции, его воспринимающей. Последняя не участвуют в создании символа, это самостоятельная функция, которую можно определить как символическое мышление или символическое понимание. Главный ее признак состоит в том, что она обозначает нечто, не вполне постижимое, и лишь подсказывает косвенно, каково может быть значение. Создание символа не есть рациональный процесс, ибо рационально невозможно сотворить образ с непостижимым, по сути, содержанием. Для понимания символа требуется толика интуиции, предвещающей, пусть приблизительно, его значение и вводящей это значение в сознание. Эту функцию Шиллер называет третьим побуждением – побуждением к игре; оно отличается от обеих противоположных функций, стоит между ними и воздает должное их природе, при условии (чего Шиллер не отмечает), что ощущение и мышление суть подлинные функции. На свете, увы, немало тех, для кого ни одна из этих функций не является подлинной; для них подлинное и серьезное (а не игра) должно занимать место между функциями. Хотя в другом месте Шиллер отрицает существование третьего, посредствующего побуждения, из его выводов, при всей их неудовлетворительности, следует, что интуиция его не подвела. Между противоположностями действительно существует нечто, невидимое для чистого дифференцированного типа. У интроверта это именно то, что я называю чувством-ощущением. Вследствие относительного вытеснения подчиненная функция лишь отчасти доступна осознанию; в остальном она погружена в бессознательное. Дифференцированная же функция предельно приспособлена к внешней реальности; фактически она и есть функция действительности, а потому из нее по возможности изымается фантастический элемент. Последний поэтому соединяется с подчиненными функциями, тоже подавляемыми. В итоге ощущения интроверта, обыкновенно сентиментальные, сильно окрашиваются бессознательными фантазиями. Итак, третий элемент, в котором сливаются противоположности, есть деятельность фантазии, творческая и воспринимающая одновременно. Вот какова функция, которую Шиллер называет побуждением к игре, подразумевая больше, чем говорит вслух. Он восклицает: «Человек играет только тогда, когда он в полном значении слова человек, и он бывает вполне человеком лишь тогда, когда играет». Предметом побуждения к игре выступает красота: «Человек должен только играть красотою, и только красотою одною он должен играть».

172 В сущности, Шиллер осознавал, чем чревато фактическое присвоение первенства этому побуждению к игре. Мы уже видели, что устранение вытеснения ведет к столкновению противоположностей и выравниванию, которое неизбежно оборачивается ослаблением прежних наивысших ценностей. Культура в том виде, в каком она понимается сегодня, терпит катастрофу, когда варварская сторона европейца берет вверх; кто поручится за то, что такой человек, принимаясь играть, непременно поставит себе целью эстетическое наслаждение истинной красотой? Пожалуй, это предположение выглядит ничем не обоснованным. От неминуемого унижения культуры нужно ожидать совершенно иного результата. Поэтому Шиллер имеет полное право заявить:

Эстетическое побуждение к игре в этих попытках едва будет заметно, так как чувственное постоянно будет мешать своенравной прихотливостью и диким вожделением. Вот почему грубый вкус прежде всего хватается за новое и поразительное, пестрое, необычайное и причудливое, страстное и дикое и более всего избегает простоты и покоя.

173 Напрашивается вывод, что Шиллер осознавал опасность такого развития событий. Кроме того, ясно, что сам он не удовлетворялся найденным решением, чувствовал настоятельную потребность дать более устойчивое основание человечности, нежели шаткая основа эстетической игровой установки. Что ж, мы признаем его правоту, ибо противостояние двух функций, или функциональных групп, столь ожесточенное, что игра вряд ли способна служить противовесом этому глубинному конфликту. Similia similibus curantur[147] – требуется нечто третье, по крайней мере, столь же серьезное и внушительное, как и две означенные стороны. При игровой установке всякая серьезность пропадает, откроется дорога к неограниченной определимости. Побуждение увлекается то ощущением, то мышлением, играет то объектами, то мыслями; в любом случае, оно не будет играть с одной только красотой, потому что для этого человеку придется перейти от варварства к эстетическому воспитанию, а все рассуждение строится вокруг того, как можно выйти из варварского состояния. Вот почему необходимо прежде всего окончательно определить, каков человек в сокровенной глубине своего существа. Априори он есть одновременно ощущение и мышление, он находится сам с собою в состоянии противоречия и должен стоять где-то посередине. Будучи глубинно причастным обоим влечениям, он должен от них отстраняться, страдая и порой подчиняясь, но также и пользуясь ими – как если бы это были силы природы, которым он подвластен, но с которыми не признает тождества. Шиллер высказывается так:

Это сосуществование двух основных побуждений вовсе не противоречит безусловному единству духа, если только мы будем различать самый дух от этих двух побуждений. Оба побуждения действительно существуют и действуют в нем, но сам он не есть ни материя, ни форма, ни чувственность, ни разум.

174 Как кажется, Шиллер намекает тут на нечто чрезвычайно важное, а именно на выделение индивидуального ядра, которое, бывая то субъектом, то объектом противоположных функций, всегда остается отличным от них. Самое выделение есть интеллектуальное и моральное суждение. Кто-то приходит к нему путем мышления, а кто-то через чувство. Если выделения не случилось или если оно не удалось, неминуемо следует распад индивидуума на пары противоположностей вследствие отождествления с ними. Далее наступает внутренний разлад или произвольный выбор одной из сторон при насильственном вытеснении противоположной. Такая линия рассуждений восходит к глубокой древности; насколько мне известно, наиболее близкое к психологическим определение можно найти у Синезия, христианского епископа Птолемаиды и ученика Гипатии[148]. В своей книге «De somniis»[149] он фактически присваивает spiritus phantasticus[150] такое же психологическое значение, какое Шиллер придает игре, а я сам – творческой фантазии, вот только изъясняется не психологически, а метафизически (к сожалению, устаревшая форма речи не воспринимается сегодня). Мы читаем: «Spiritus phantasticus inter aeterna et temporalia medius est, quo et plurimum vivimus»[151]. Spiritus phantasticus, соединяя в себе противоположности, тем самым нисходит в область естественных влечений, до животного начала, где становится инстинктом и возбуждает демонические вожделения:

Vindicat enim sibi spiritus hic aliquid velut proprium, tanquam ex vicinis quibusdam ab extremis utrisque, et quae tam longe disjuncta sunt, occurrunt ni una natura. Atqui essentiae phantasticae latitudinem natura per multas rerum sortes extendit, descendit utique usque ad animalia, quibus non adest ulterius intellectus. Arque est animalis ipsius ratio, multaque per phantasticam hanc essentiam sapit animal… Tota genera daemonumex ejusmodi vita suam sortiuntur essentiam. Illa enim ex toto suo esse imaginaria sunt, et iis quae fiunt intus, imaginata[152].

175 С психологической точки зрения демоны суть не что иное, как вмешательства бессознательного, спонтанные вторжения бессознательных комплексов в беспрерывность сознательного процесса. Комплексы уподобляемы демонам в том отношении, что они капризно нарушают наши мысли и поступки; поэтому в Античности и в Средние века тяжкие невротические расстройства принимали за бесовскую одержимость. Когда индивидуум последовательно выбирает какую-либо сторону, бессознательное занимает противоположную и восстает; это обстоятельство изумляло неоплатоников и христианских философов, которые отстаивали исключительную одухотворенность. Особенно ценным видится указание Синезия на воображаемую природу демонов. Как отмечалось выше, именно фантастический элемент соединяется в бессознательном с вытесненными функциями. Индивидуальность – как можно сказать короче вместо «индивидуального ядра» – не отличает себя от противоположностей, отождествляется с ними и впадает в состояние внутреннего разлада, мучительного расхождения с самим собою. Эту мысль Синезий выражает следующими словами:

Proinde spiritus hic animalis, quem beati spiritualem quoque animam vocaverunt, fit deus et daemon omniformis et idolum. In hoc etiam anima poenas exhibet[153].

176 Будучи причастным к влечениям, дух становится богом или «всевозможным демоном». Мы тотчас поймем эту своеобразную мысль, если вспомним, что ощущение и мышление сами по себе суть функции коллективные, где индивидуальность (у Шиллера разум) растворяется благодаря отсутствию всякого различия. Она делается существом коллективным, то есть богоподобным, потому что Бог есть коллективное представление о вездесущем. Согласно Синезию, душа претерпевает мучение, а избавление ей приносит дифференциация, когда дух, ставший humidus et crassus[154], погружается в глубину, то есть сплетается с объектом; напротив, дух, очищенный в горниле страданий, становится «сухим и горячим» и снова возносится ввысь; именно огненное качество отличает его от сырости подземного местопребывания.

177 Тут сам собою встает вопрос, какими способами неделимое, индивидуальное, может защититься от разделяющих влечений? Шиллер уже не утверждает, будто на помощь способно прийти побуждение к игре; нет, речь должна идти о чем-то серьезном, о некой значительной силе, способной действенно отделить индивидуума от обоих противоположностей. С одной стороны зовет величайшая ценность, наивысший идеал, с другой же – манит сильнейшее вожделение.

Каждое из этих двух основных побуждений, развившись, жаждет, согласно своей природе и по необходимости, удовлетворения; но именно потому, что оба они необходимы и что оба направлены на противоположные объекты, взаимно уничтожается это двойное понуждение, и воля получает полную свободу выбора среди них… В человеке нет иной силы, кроме его воли, и только то, что уничтожает человека, смерть и потеря сознания, может уничтожить в нем внутреннюю свободу.

178 Верно, что противоположности взаимно уничтожаются логически, но в действительности это вовсе не так, ибо влечения горячо противостоят друг другу, создавая конфликт, который мнится неразрешимым. Воля и вправду могла бы все уладить, но лишь в том случае, если удастся предвосхитить то состояние, которого еще только надлежит достигнуть. Однако до сих пор не выяснено, как человеку выйти из варварского состояния, до сих пор не осмыслено, в каком состоянии воля приобретет направление, которое воздаст должное обоим влечениям и сможет их соединить. Истинным признаком варварского состояния служит тот факт, что воля односторонне определяется одной из функций, поскольку она должна иметь некое содержание и некую цель. А каким образом задается эта цель? Только посредством предшествующего психического процесса, который направляет волю через интеллектуальное или чувственно окрашенное суждение, или через чувственное желание. Отдаваясь чувственному желанию как проявлению воли, мы подчиняемся одному влечению вопреки нашему рациональному суждению. Если же мы, напротив, готовы подчиниться рациональному суждению, то даже самый справедливый приговор будет опираться на то самое суждение и потому всегда ставить формальное, по Шиллеру, выше чувственного. При всех обстоятельствах воля будет определяться преимущественно какой-либо одной стороной – до тех пор, пока извлекает из них свое содержание. Дабы воля действительно смогла разрешить этот спор, она должна опираться на некое среднее состояние, на промежуточный процесс, который и сообщит ей содержание, не слишком близкое и не слишком далекое от каждой из сторон. Согласно Шиллеру, такое содержание должно быть символическим, ибо лишь символ воплощает собой посредника между противоположностями. Реальность, предполагаемая одним из влечений, принципиально отличается от реальности другого влечения. Одна для другой всегда подобна призраку, видимости, наваждению. Символу же присущ двоякий характер реального и ирреального. Будь он только реален, то не был бы символом, а оказался бы реальным явлением, которое не может ничего символизировать. Символическое есть то, что, обладая одним, охватывает и другое. Будь символ целиком ирреален, он был бы просто плодом воображения, ни с чем фактически не соотносимым – опять-таки, не был бы символом.

179 Рациональные функции по природе своей не способны порождать символы, ибо продукты их деятельности рациональны и односторонни, не подразумевают одновременно противоположных значений. Функции чувственные тоже неспособны создавать символы, ввиду односторонней подчиненности объекту и неполноты содержания (они обнимают лишь самих себя, ничего более). Значит, для отыскания беспристрастной основы воли необходимо прибегнуть к помощи иной инстанции, где противоположности не отделены резко друг от друга, где они пребывают в первоначальном слиянии. Это очевидно не сознание, которое по самой своей сути есть дискриминация, различение между «я» и не-«я», между субъектом и объектом, между «да» и «нет» и т. д. Вообще все разделение на пары противоположностей проистекает из сознательного различения, ибо лишь сознание способно отделять пригодное от непригодного и бесполезного. Только сознание способно установить, что какая-то функция имеет ценность, а прочие ее лишены, и на этом основании наделить первую силой воли, подавляя притязания остальных. Но там, где нет сознания, где еще господствует бессознательно-инстинктивное начало, там нет размышления, нет pro и contra[155], нет разлада – зато имеется простое течение жизни, самоупорядоченность влечений, соразмерность жизни. (При условии, конечно, что влечение не сталкивается с вызовами, к которым оно не приспособлено, иначе возникают растерянность, аффект, смятение и паника.)

180 Следовательно, привлекать сознание к разрешению конфликта между влечениями – затея безнадежная. Сознательное решение будет крайне произвольным, оно не сможет дать воле нужное символическое содержание, которое только и способно разрешить логическое противостояние иррациональным путем. Для этого следует проникнуть глубже, обратиться к тем основам сознания, которые сохраняют свою изначальную инстинктивность – то есть к бессознательному, где все психические функции нераздельно слиты в исконной и основополагающей деятельности психического начала. Отсутствие дифференциации в бессознательном объясняется прежде всего почти прямой связью всех мозговых центров между собой, а также относительно малой энергетической ценностью бессознательных элементов[156]. Последний факт явствует из того, что бессознательный элемент, получивший сильное выражение, тотчас перестает быть подпороговым, тотчас поднимается над порогом сознания – благодаря особой, присущей ему энергии. Он становится «озарением», «свободно возникающим представлением» (Гербарт[157]). Энергетическая мощность сознательных содержаний действует как яркое освещение; в результате резко вырисовываются их различия, а смешение становится невозможным. В бессознательном же достаточно самой отдаленной аналогии для того, чтобы и наиболее разнородные элементы могли подменять друг друга, в силу своей недостаточной определенности и малой энергетической ценности. Сливаются даже разнородные чувственные впечатления, как видно на примере «фотизмов» (Э. Блейлер), или audition colorée[158]. Немало случаев бессознательного слияния отмечается и в речи, на что я указал применительно к звуку, свету и душевным состояниям[159].

181 Отсюда разумно предположить, что бессознательное и есть та психическая инстанция, где соединяется в группы и формации все то, что в сознании разъединено и антагонистично. Эти группы, выхваченные светом сознания, раскрывают двойственную природу, в которой имеются элементы той и другой стороны, но сами они не принадлежат ни к какой из сторон и занимают самостоятельное, срединное положение. Такое положение определяет их значимость для сознания. Они лишены ценности, поскольку из группирования нельзя вывести ничего ясно различаемого непосредственным восприятием, и сознание становится в тупик; но они же обладают ценностью, поскольку сама неразличимость наделяет их символическим характером, который необходим для посредствующей воли.

182 Помимо воли, полностью зависящей от своего содержания, человеку дано в качестве вспомогательного средства «материнское лоно» (Mutterstatte) творческой фантазии, способной когда угодно производить символы посредством естественного процесса элементарной психической деятельности; эти символы могут служить для определения посредствующей воли – именно «могут», потому что символ не заполняет eo ipso пробелы содержаний, а остается в области бессознательного, пока энергетическая ценность сознательных содержаний превышает такую же ценность бессознательного символа. При нормальных условиях дело всегда обстоит именно так, но при анормальных условиях происходит обратное распределение, и бессознательное приобретает бо́льшую ценность, нежели сознание. Символ тогда всплывает на поверхность сознания, но отвергается сознательной волей и исполнительными функциями сознания, потому что последние, вследствие обратного распределения, опустились под порог сознания – стали подпороговыми. Бессознательное же сделалось надпороговым, что влечет за собой возникновение психически анормального состояния, то есть душевного расстройства.

183 При нормальных условиях следует поэтому искусственно снабжать энергией бессознательный символ, дабы увеличить его ценность и предъявить этот символ сознанию. А это происходит (тут мы возвращаемся к выдвинутой Шиллером идее различения) благодаря отделению самости от противоположностей. Такое отделение сходно с отведением либидо от обеих сторон конфликта (насколько вообще либидо, конечно, поддается управлению). Либидо во влечениях лишь до известной степени свободно – ровно настолько, насколько хватает силы воли; а та олицетворяет запас энергии, которым «свободно» располагает наше «я». Именно самость является здесь возможной целью воли, и такая цель тем осуществимее, чем сильнее конфликт тормозит всякое дальнейшее развитие. Тогда воля делает определяющий выбор не между противоположностями, а только в пользу самости: доступная энергия перенаправляется на самость, иными словами, интровертируется. Это означает всего-навсего, что либидо удерживается самостью и не может принимать участия в схватке противоположностей. Поскольку путь наружу прегражден, либидо естественным образом устремляется к мышлению, где опять подвергается опасности быть втянутым в конфликт. Отделение и интроверсия требуют отчуждения наличествующего либидо как от внешнего объекта, так и от объекта внутреннего, то есть от мысли. Вследствие этого либидо освобождается от объекта как такового, теряет всякую соотнесенность с содержаниями сознания и погружается в область бессознательного, где автоматически подхватывает лежащий наготове материал фантазии и выводит тот на поверхность.

184 Шиллер удачно назвал символ «живым образом», ведь поднятый на поверхность сознания материал фантазии содержит в себе образы психологического развития индивидуума в последовательных состояниях и является своего рода предначертанием или описанием дальнейшего пути между противоположностями. Хотя разделительная деятельность сознания редко выхватывает что-либо внятное из этих образов, но такие интуитивные прозрения все-таки заключают в себе живую силу, которая может определять волю. Причем определение воли действует в обе стороны, так что спустя некоторое время противоположности вновь начинают усиливаться. Возобновившийся конфликт побуждает снова проделывать то же самое, и каждый раз становится возможным следующий шаг вперед. Эту функцию посредничества между противоположностями я назвал трансцендентной функцией; за таким названием не скрывается ничего мистического: подразумевается сводная функция сознательных и бессознательных элементов – то, что в математике называется общей функцией реальных и воображаемых величин[160].