Платон

— Да, и меня это не смущает. Заметь, элитной лабораторный крысой. За безмятежный сон заплачу без рубля миллион. Мне понравилась идея отключки без полного отключения. Бонусом идет омоложение, оздоровление и прочая ерунда, что не интересна, но может пригодиться, если я решу состариться, — сказал я непринужденным тоном.

— О побочных эффектах тебя предупредили? С мозгом шутки плохи. Депривация чувств хреново сказывается на психике. Не боишься проснуться молодым и чокнутым? — он постучал пальцем по виску.

— Не хотелось бы. Спрошу на месте. Люди знают, на что идут, я знаю, на что иду, но риск должен быть оправданным. Уточню. Посмотрим, — ответил я.

— На что ты собрался смотреть? Тебе скажут то, что ты хочешь слышать, ведь ты им нужен и твои бабки тоже. Ты на крючке из-за странного желания спать, а вернее, из-за нежелания уложить себя насовсем немедленно, если я правильно понял. Ты устал, Па, настолько устал, что уже ничего не хочешь и потому решил взять паузу, — Пашка отклонился и сцепил руки на затылке.

— Даже если так, что с того? — под разрядился, и я отложил его в сторону. — Чем я рискую?

— А как же Ма? — спрашивал он спокойно. — Как ей объясню, куда тебя понесло?

— Никак. Записка на столе, — угольки стыда в душе занялись пламенем, но отступать я не хотел.

— Понятно: не ты, так тебя. На их косорукость полагаешься. Если я попрошу тебя не ехать, ты откажешься от своей затеи? — он опустил руки и уперся в стол.

— Прости, но нет, — эти слова дались с трудом. Я знал, что, проснувшись утром и протрезвев, приду к тому же решению и разговор придется начинать сначала.

— Понятно. Теперь моя очередь отпускать. Когда едешь? — спросил Пашка.

— Завтра, — ответил я.

Он полез в карман и достал коробочку.

— Кажется, мой подарок неожиданно обрел актуальность, — констатировал он, протягивая ее мне.

Я развернул подарок, на бархатной подушечке лежало серебряное кольцо ручной работы. Кольцо Соломона. Гравировка знаменитых фраз «все проходит» и «и это пройдет» была выполнена на греческом. Для безымянного оно оказалось великовато, я надел его на указательный палец правой руки и тут, присмотревшись, увидел надпись на ребре: «Ничто не проходит».

— Спасибо, Паш.

— И кто все будет доедать, для кого я столько заказал? — он широко улыбнулся и погрозил пальцем. Серьезность и печаль улетучились, будто не было меж нами внезапных откровений и напряженной беседы. — Все, Па, я врубаю кино. Бодрый боевичок, под него еда и бухлишко исчезнут без следа, и труды с микроволновкой не пропадут, — Пашка включил плазму, висевшую напротив стола, на экране появился поезд, летящий по ледяной пустыне прямо на нас. — «Сквозь снег». Годится. Едим. Внимаем, — он притянул к себе утку и, покривившись, сказал: — Фу, дохлая, холодная. Я пошел греть.

Песнь пятая. Комната без стен

На следующее утро я завтракал в самолете, летевшем рейсом Москва — Сочи. День спустя лежал, покачиваясь, на голубых простынях, облепленный датчиками, в мягком чепчике с электродами и говорил с доктором, закрывающим мою капсулу, похожую на футуристический гроб. Конечно, я все подписал. Они были чертовски убедительны, а их аргументы железобетонны.

Маленький санаторий, расположенный не так высоко в горах, как предполагал, но далековато от селений, оказался доверху набит вооруженной охраной. Совершенно не страшной, напротив, красивой и безупречной, как президентский полк, но отбивающей всякое желание лезть на рожон. Еще стоя на проходной, я разглядел среди зарослей кустов и бамбука пустоглазые корпуса бывшего санатория, обвитые плющом, а вдалеке — белый купол вроде тех, что устанавливают на спортивных аренах. Дернулся, чтобы уйти, но не тут-то было. Кто-то ухватил меня за плечо и шепотом объяснил, что охрана необходима, чтобы защитить секрет, важный для каждого из нас:

— К нашей лаборатории не ведут указатели от аэропорта, — сказал владелец тяжелой руки. — Волноваться можно, паниковать не стоит, а то придется отделить вас от группы и работать по индивидуальной программе, а это встанет дороже. Сохраняйте спокойствие — и сэкономите на дополнительных услугах, которые всем по вкусу, — рука отпустила плечо и слегка подтолкнула вперед, почти ласково. — Чувствуйте себя как дома, господин Орос.

Функцию денег в этой мутной истории я понял сразу. Заплативший, уверен, что контролирует все. Люди действительно вели себя непринужденно, предвкушая не дешевое чудо. После беглого медосмотра, у нас взяли пару пробирок крови и установили внутривенные катетеры. Одежду попросили сдать, оставив только нижнее белье, и в таком виде пригласили пройти в капсульный зал. Все восторженно сравнивали его с космической станцией, а я — с навороченной палатой интенсивной терапии. Капсулы сна, их блеск, магический голубой свет и запах как от новеньких авто — все манило, завораживало, а потому никто не обратил внимания на инфузоматы. Мог бы предположить, что с их помощью нас собираются кормить, но, насколько мне известно, белковое питание не подают через электронные капельницы. Значит, усыплять нас собрались не волшебными ваннами. Группу вплотную подвели к центральной капсуле, открыли ее, еще раз подробно рассказали о процедуре флоутинга и дали потрогать водяной матрас. Ординатор взахлеб рекламировал свойства матраса, включая противопролежневые. Я сострил, что если сон будет медикаментозный, то противопролежневость кровати кстати, ведь в коме не поворочаешься. Другие пропустили замечание мимо ушей, их интересовало, можно ли в виде бонуса сбросить несколько килограммов, несколько десятков килограммов и как это закрепить в допсоглашении.

Персонал улыбался и разговаривал с улыбкой. Видимо, она была дресс-кодом, и только бородатый доктор, крутившийся рядом, казался нормальным. Он услышал мою ремарку и быстро отвел меня в сторону, чтобы я не сеял панику. Оставшись с ним наедине, я подавил желание выпытать у него правду. Обстановка, продвинутое оборудование, обходительный персонал, безупречные договоры — все говорило о том, что они те, за кого себя выдают, — ученые-частники, мечтающие заполучить космический контракт, а я обычный параноик. Будь я чокнутым профессором с идеей фикс разгадать секрет вечной молодости, разве я не поступил бы так же? Без возможности экспериментировать на людях не продавал бы богатым буратинам промежуточные результаты работы под видом омолаживающих процедур и прочей фигни? Прикинул, что и псевдоолимпийский комплекс — тоже удобная штука. После проведения эксперимента я бы сворачивал и переносил лабораторию в другое место. А по возможности переносил бы ее вместе с клиентами, во избежание проблем с законом. Мы стояли на открытой площадке второго этажа, облокотившись на металлические перила, и наблюдали за суетой внизу. Десять массивных капсул образовывали полукруг, по полу к ним тянулись разнокалиберные кабели и шланги, а сверху на кронштейнах спускались горизонтальные консоли.

— Тяжело, наверно, все время переезжать, — я удивился тому, что сказал это вслух.

— Да, но со временем привыкаешь, — ответил доктор и пригладил бороду.

Надобность задавать вопросы отпала. Мы понимали, о чем молчим, и будто играли в гляделки. Он не отводил глаз, я же искал в нем малейший намек на сочувствие. Вдруг он спросил:

— Зачем вы здесь?

— Решил хорошенько выспаться, — я старался не моргать.

— Не поверю, что сами, — его бледно-серые, как мартовский лед, глаза начали оттаивать. Кого-то он мне напоминал, но я не мог вспомнить кого. Слишком холоден он был, а таких людей я не встречал.

— Один чудак уговорил на спонтанный поступок, и вот я перед вами.

Он наклонил голову, но не отвел взгляд и смотрел исподлобья.

— То есть вы здесь по чужому билету? — спросил он.

— Не совсем, у приятеля не хватило денег на билет. Попросил прокатиться разок, чтобы его затем бесплатно взяли. Так он сказал. Хоть это правда? — мне захотелось отвернуться, внутри тикал таймер и говорил, что в гляделках я иду на рекорд.

— Правда, — ответил доктор и отвел глаза.

За спиной пикнул магнитный замок. Из стеклянного куба управления вышел сияющий ассистент и предложил последовать за ним. Клиенты занимали капсулы, а моя с краю пустовала. Доктор быстро сменил тему. Спускаясь по лестнице, он воодушевленно жестикулировал, рассуждая о безосновательности моих опасений по поводу побочек процедуры и заверял, что круглосуточный мониторинг гарантирует мою безопасность. Мол, если что-то пойдет не по плану, медики меня разбудят, а фирма вернет деньги и принесет извинения. Но все пойдет как по нотам. Осечек не бывает.

Из сложившейся ситуации было два выхода. За первым меня ожидало возвращение домой после омолаживающей спячки, а за вторым — смерть, быстрая и безгрешная. Двойная выгода, короче, но я существо живое и в самый последний момент сдрейфил.

— Вам удобно, нигде не жмет, не давит? — интересовался доктор, поправляя мою шапку с датчиками.

— Нет. Все хорошо. Спасибо. А как быстро я усну? — я попытался сесть, плюхнулся на спину, по матрасу пошла волна.

— Мы же все обговорили. Я закрою капсулу, и данный вопрос потеряет актуальность. Вы расслабитесь, распрощаетесь с реальностью и оседлаете медленную волну сна длинною в год — в этом вся прелесть, — его голос звучал монотонно и ласково, будто он успокаивал ребенка.

— А вдруг мне что-то понадобится? — желание вылезти и убежать росло.

Доктор закатил глаза и выдохнул.

— Если понадобится, постучите или махните рукой. Мы заметим, но я буду крайне удивлен, если у вас получится, — на его лице нарисовалась улыбочка.

— А вдруг я умру? — я перестал сражаться с водяным матрасом, лежал и не шевелился.

— Мы узнаем об этом первыми. По крайней мере, это не будет на вашей совести, — проговорил он загадочно и подмигнул.

— И сколько таких, как я, на вашей? — спросил я с издевкой.

— Вам соврать? — к нему вернулась невозмутимость.

— Нет, спасибо. Просто не подозревал, что открою в себе клаустрофобию и испугаюсь постельки с крышкой. Вполне здоровая ассоциация, но разволновался не на шутку. Ладно, поехали, — ответил я и заставил себя улыбнуться.

Доктор нажал кнопку на панели — и крышка моего футуристического гроба медленно опустилась. Внутри зажегся приятный голубой свет, как и снаружи, как на картинках из буклета. Я прикрыл глаза и расслабился. В следующую секунду мелькнула мысль попросить воды, тут же подумал, что стоит выжить, вернуться и предупредить Семьтонна, чтобы он не вляпался в это дерьмо, — парень-то он неплохой, жалко, если пропадет, — потом почувствовал жжение в руке, сообразил, что дело в катетере, не припомнил, когда они успели его подключить, и вырубился.

Готов поклясться, вначале я пребывал в полусне. Тишина и состояние невесомости доставляли удовольствие. Засыпал ли я или меня усыпляли, но черные ямы обещанного забытья сменялись красочными сновидениями. Сколько бы ни старался открыть глаза, ничего не получалось. Многажды мне казалось, что не сплю, а встаю, выхожу из капсулы, тайком покидаю базу, возвращаюсь домой, прошу прощения у Пашки, бегу к Семьтонну с разоблачительной историей наперевес, он слушает, обещает не ехать. Сны наслаивались друг на друга, забывались, и все повторялось по накатанному.

Я почти потерял связь с реальностью, пока однажды не произошло нечто странное. Вдруг очнулся. Очнулся лежащим на холодном кресте в окружении кричащих людей в защитных костюмах и масках. Дернулся, понял, что привязан, попытался закричать и зашелся жалким кашлем, подавившись интубационной трубкой, торчащей изо рта. Едва успел сообразить, что происходит, как мое тело сковала судорога, и в ту же секунду в голове взметнулось адское пламя. Больше ничего не видел и не слышал. Пламя поглотило все и вся. Отрезанный от мира неведомым пожаром, я только чувствовал. Чувствовал, будто падаю в ожившую темноту спиной назад, широко раскинув руки, долго-долго, ощущая тяжесть своего тела, невероятную тяжесть, стремительно несущую меня в пропасть. Я так и не узнал, чем закончилось падение.

Вновь открыв глаза, понял, что нахожусь в комнате. Странной комнате без стен. Всюду был свет. Невыразимо яркий, сочный, первозданный и ровный. Воистину совершенный. Я смотрел по сторонам, искал мощные лампы и прожектора, но не нашел. Видимо, само место было светом. Потолка и пола тоже не было. Точь-в-точь как в примерочной у Семьтонна. Но здесь иллюзия вышла за пределы зеркала и захватила пространство. Тем не менее я осознавал, что верх — это верх, а низ — это низ, и только мое зрение не позволяло увидеть его границы, ведь я практически ослеп. Очевидная догадка рассмешила. Я хохотал как умалишенный, пока не выдохся. Обхватил голову руками и тут же остолбенел. Голова пропала. Осторожно посмотрел вниз, опустил руки и ничего не почувствовал. Меня тоже не было. Тело исчезло.

Почему-то не запаниковал, а стоял как вкопанный и прислушивался к себе. Я понял, чего мне недостает. Боль — вечный спутник человеческого тела — она улетучилась, а на освободившееся место хлынула невероятная легкость. Мой дух был спокоен и чист, будто одним порывом с него снесло хлипкие нагромождения тревог, надежд, страхов и не осталось ничего, кроме меня. Вдруг почувствовал, что свободен. Наконец-то по-настоящему свободен. Я снова осмотрелся и оценил иронию момента. Неужели надо было оказаться здесь, чтобы понять и почувствовать, что есть свобода. У меня не было легких, чтобы дышать, но знаю, тогда я дышал полной грудью. Вместе со мной дышала комната без стен и свет ее, и я был этим светом. Счастливый и очарованный.

Тут-то я и понял, что умер.

Песнь шестая. Смерть Платона

Что бы ни говорили о загробном существовании, все сходятся в одном — это навсегда. Мое «навсегда» выглядело как полдень в Антарктиде. От меня осталось сознание, голос, слух, зрение, при том что смотреть здесь было абсолютно не на что, а слушать нечего. Я был ничем в нигде, и первое, что обнаружил, было время. Я сделал это открытие, когда исследовал комнату, продвигаясь вперед робко, медленно, затем быстрее, еще быстрее, чтобы найти ее границы.

«Где скорость, там и время, а значит, вечность покажется вечностью», — прикинул я и заметно огорчился.

Как бы далеко я ни забирался в путешествиях, видел лишь бескрайнюю пустоту, но даже в ней, безликой и однообразной, место, где появился на свет, оставалось по особому притягательным. Я чувствовал с ним связь и не хотел покидать.

Я не мог закрыть глаза и не спал, ослепленный светом, предоставленный сам себе, наедине с собой. Временами становилось скучно. Вскоре я научился молчать и наслаждался тишиной. В жизни бывали моменты, когда бессмысленные беседы с самим собой доводили до исступления. Я ложился на диван, слушал музыку, смотрел в окно на небо или дремал. К счастью, в моей памяти хранилась богатая фонотека, и сейчас я врубал любимые мелодии на всю катушку. Скоро и это занятие надоело. По моим прикидкам, я болтался тут около месяца, и мои шансы на спятить росли. Комната без стен не могла быть одиночной камерой в тюрьме вечности. С ней было что-то не так, и я должен был разобраться что именно.

Внезапно меня осенило. Генделя в рок-обработке я проигрывал в памяти, но желание слушать его громче, привело к тому, что вскоре музыка сотрясала все пространство. То же было и с другими мелодиями. Мне показалось, даже свет стал мягче, пока звучала соната Бетховена. Я решил проверить догадку, включил в башке «Слезу» Вагнера и, увеличивая громкость, наблюдал за происходящим. Свет не изменился, но определенно музыку я слышал снаружи, а не в себе, чем бы я ни был. Представил, что она льется из колонки, мысленно перенес ее влево. Она стала звучать оттуда, потом отправил ее за спину — и стал слышать позади себя. Представил, что выключаю свою маленькую черную цилиндрическую колонку с потертым зеленым ремешком и встроенными часами, голосовой командой «спи» — и она затихла, пикнув на прощанье. От неожиданности я ойкнул. Мне понравилось то, что я увидел. Прямо у меня за спиной стояла моя задрипанная колонка, и теперь у меня были часы, которые показывали 12:00 по полудню. Небольшая проблема состояла в том, что я не мог прикоснуться к ней, взять и обнять как родную, но то, как она здесь оказалась, стало ключом от всех дверей.

Долго я возился с единственной игрушкой, и убедился, что она не галлюцинация, а в прямом смысле плод моего воображения. Колонка прекрасно реагировала на голосовые команды, но не отвечала, да и часы все еще показывали 12:00. Решил, что они сломались и забил на них. Плейлист был коротким, поэтому я добавил туда музыку из памяти. Это было похоже на перенос файлов с устройства на устройство. Здесь не было интернета, радио не ловило, и тогда мне пришла идея создать свою радиостанцию. В течении жизни множество песен играли фоном и не запоминались. Где-то же они должны были осесть. Назвал радиостанцию «Свет», включил. К моему удивлению, она действительно стала транслировать все подряд. Для первого раза неплохо, однако не идеально для перфекциониста. Я не поклонник радио, но тут сообразил, что музыку надо рассортировать, и не из любви к искусству, а из нелюбви к некоторым жанрам. Так появилось мое собственное «Русское радио», мои «Европа», «Ретро», «Шансон», «Рок», «Falk», «Рор-Music», «Классика». Только затем я отстал от колонки, выключил ее, погрузился в тишину, всем существом понимая, чего мне не хватает на самом деле. Без Генделя с Бахом из динамиков я бы перекантовался пару тысяч лет, проигрывая их в своем нигде.

Здесь не на что было смотреть. Свет — это хорошо, во тьме я бы загрустил. Во тьме пришлось бы сочинять свет — непосильная задача. Убей, не знаю, как вообразить свет. Можно представить солнце, огонь, свечу, лампочку, в конце концов, а свет, обычный или такой, как здесь, представить не смог. Так бы и остался в темноте до конца времен или выудил из памяти ночник. Потом бы люди спрашивали: откуда берутся черные дыры, откуда берутся черные дыры?

Опыт с колонкой подстегнул двигаться дальше. Я вперился в условный горизонт и вымучивал из себя небо и море. Как дурак, буравил даль, привлек на помощь колонку, заставил воспроизводить плеск волн, крики чаек, дельфинов, касаток, но напрасно. В жизни я бы уже психанул, но сейчас у меня было совершенно иное состояние души, очаровательно пришибленное в своей гармоничности, а еще, что немаловажно, миллиард миллиардов попыток взломать систему. Я редко испытывал страх перед чистым листом, с чего бы ему появиться здесь.

«Буду сочинять свой мир с нуля и обустраиваться, раз уж так обернулось, и смерти нет, и я теперь в общепринятом смысле то, чего вообще не может быть. Не сидеть же тут сложа невидимые руки», — подбодрил себя я.

Немного пофланировав в полной тишине, я предпринял отчаянную попытку, граничащую с безумием, — обратился к свету. Ну а что? Должен был попытаться, чтобы раз и навсегда поставить точку в теологическом споре.

— Уважаемый свет, — сказал я, — ты прекрасен во всех отношениях, и я готов любоваться тобой вечно, тем более что ты не оставляешь мне выбора. Но не мог бы ты внести разнообразие и подарить мне вид на море? Я бы предпочел смотреть на закат, если тебе интересно. Подойдет рассвет, и ночь сгодится. Если море для здешних мест — явный перебор, сойдет вид на пустыню, но тоже предпочтительнее в предрассветное или вечернее время. Видишь ли, я человек, и моим глазам нужен отдых. Если я прошу много, то подели мир пополам и верни тьму, чтобы у меня была спальня. Слышишь, свет? Эй, тут есть кто-нибудь?!.

Я почти поверил, что свет меня услышал. Ждал часов шесть, отсчитывая время по трекам, называл свет тугодумом и оправдывал тем, что в масштабах вечности для обработки сумбурного заказа это недолго. На девятом часу ожидания смирился с тем, что свет — это просто свет, а не живое существо, не высший разум, и в глаза мне не светит некто волшебный и всемогущий. Это чертовы фотоны — бездушные волны или частицы в зависимости от настроения или наличия наблюдателя, как гласит квантовая теория.

«Здесь нет никого, кроме меня, вернее, того, что от меня осталось. Или это и есть я. Просто Платон и ничего лишнего», — заключил я.

Понимание, что ты один, — был один, есть один, будешь один, и помощи ждать неоткуда, — резко облегчает задачу. Я снова прокрутил ситуацию с колонкой и попытался ответить на вопрос: почему она появилась внезапно? Я же не специально представил ее, а будто вспомнил, услышал, ощутил ее тепло и запах.

«Какой же я болван! Все нужное у меня с собой и лежит глубже, чем обычное воображение. Недостаточно представить желаемое, чтобы оно материализовалось, — сперва его надо прожить и прочувствовать. Так рождаются слова, так пишутся книги».

Море было моей слабостью. Море было для меня всем. В светлом покое не хватало красок, я вспомнил Черное море накануне шторма. Глубокое небо с рваными облаками на фоне чернильной синевы и надрезом закатного пламени на горизонте. Услышал, как волны с грохотом разбиваются о пирс, выбрасываются на берег и шипят, перебирая рассыпанные четки гальки. Ветер заглушал мой голос, брызги летели в лицо, небо заволакивала тьма. Видел, как из нее ныряли в море резвые молнии. Вдруг небо метнуло гигантский трезубец, и он пронзил море у пирса, тут же над головой ударил гром. Расклокотавшееся эхо заметалось меж скал и скрылось в тесных пещерах ущелья. Очередная молния трещиной пошла по небу, грозя расколоть его надвое. Я вздрогнул, передо мной бушевала гроза. Повернувшись к ней спиной, увидел четкую границу, линию, за которой был свет комнаты без стен с черной колонкой четко посередине.

— У меня получилось, черт подери, у меня получилось!.. — закричал я.

Вышло правдоподобно. Но все же я чувствовал себя героем симуляции, потому что не мог ничего потрогать, понюхать, не мог, как раньше, запросто искупаться, посидеть на пляже. Похоже, в этой реальности у меня были две предустановленные функции: творить и созерцать, что не так уж плохо, учитывая контекст.

В жизни человеку доступны четыре мира: реальность, сны, фантазии и воспоминания. Здесь же их всего два. Память и воображение — кирпичи и цемент для бесконечной стройки. Вот что я понял, любуясь своим первым произведением с катастрофическим эффектом.

Я заглянул в бушующее море. Под водой все было пустым и безжизненным. У меня зрел план, как обустроить комнату, сделать ее максимально уютной. Пункт с рыбками вошел в десятку дел на досуге. Сначала надо было разобраться с погодой. Смотреть на грозу приятно, но не целыми днями. Да и настраивать погоду вручную — дело неблагодарное. Море не колонка, с ней хотя бы местами было где-то понятно, а что-то логично. Однако с морем сработал тот же механизм. В буквальном смысле я загрузил в него все, что знал: от теории до чувственного восприятия, а вот с чем действительно сломал голову, так это с самым элементарным — днем и ночью. Мысль о том, что времени в этом свете нет и оно лишь фантомное ощущение, закралась давно. Это объясняло вечный полдень, и мою неутомимость. Я еще раз поблагодарил случай за колонку, и отсчитывая примерное время по трекам, сутки настраивал движение Солнца и Луны вручную. Хотел, чтобы все было по-настоящему, и оно того стоило. Стоило оно и жизни колонки, потому что она полностью разрядилась, а воображение отказалось выдать провод и розетку. Зато на следующий день у меня был настоящий восход, реальный полдень, безупречный закат и непроглядная ночь над Черным морем. И все же пейзаж казался безжизненным. Новый день я посвятил озеленению природы, хотя с ботаникой у меня было туго. Прикинул, что неплохо было бы воткнуть на берегу пальму, большую, раскидистую, с кокосами — и воткнул. Вышло нелепо, пошло, по-черноморски вычурно. Дурацкая тридцатиметровая пальма испортила весь вид. Я пытался стереть ее с лица земли, испробовал триста тридцать три способа, включая потуги заново переписать кусочек пляжа. В процессе понял, что созданное мной останется здесь навсегда. Утилизацию пальмы я поручил природе. Шторм шторму рознь и какой-нибудь рано или поздно дотянет до моего шедевра, а если нет, то я срежиссирую цунами.

С завидной дотошностью я создавал водоросли, разбрасывал тину, сажал камыши, траву, цветы, колючки, кусты, деревья, вспоминая, как заботилась о саде Вера. Она ухаживала за растениями трепетно и нежно, говорила, что им нужны ласка, тепло, вода и пчелы, иначе они погибнут.