Платон

«Пчелы! Почему я не подумал об этом раньше? Нормальный же был неземной пейзаж, а теперь еще с пчелами возиться, иначе все завянет, зачахнет на корню, превратится в пустыню, а я буду виноват. И шмели, мухи, наверно, нужны… Они же тоже в опылении как-то участвуют… А потом понадобятся птицы, чтобы жрать эту насекомую братию. В общем, я всегда знал, что от цветочков сплошной геморрой. Зачем я их посадил?!» — убивался я, глядя на восхитительные лилии.

К вечеру мне надоело выстраивать логические цепочки между цветком и пчелой, мухой и лягушкой. Мне хотелось видеть парящих над горами орлов, но я догадывался, что тогда бы пришлось разводить грызунов и допускать кровопролития. Я был не прочь завести собаку, но собака не ест кокосы и вряд ли согласится питаться рыбой.

— Во всем виноваты цветочки, — бубнил я, летая вдоль берега и чувствуя, как теряю покой.

Я смотрел на вечернее небо, яркое, безоблачное и проклинал свою безалаберность. Я не понимал, что меня мучает сильнее: скорая смерть тех же лилий или цена, которую природа заломила за их спасение? Буря чувств рвалась наружу. Небо хмурилось, откуда ни возьмись набежали тучи, из ущелья на берег двинулась армада грозовых облаков, море разволновалось, раскаты грома прокатились над растрепанными ивами.

— Стоп! — крикнул я, и взлетевшие космы ив и брызги волн застыли, и зигзаг молнии замер, не успев коснуться воды. Мир где я родился, был придуман идеально, и мне не престало выпендриваться, изобретая свой. — Тут места хватит всем, пусть живут и без меня разбираются, кто кому нужен.

Мысленно я поблагодарил своего учителя по биологии, добрейшего Льва Палыча, поразительно похожего на Чехова, из-за чего многие называли его Антон Палыч, и он не обижался, а только повторял, поправляя очки: «Я лев, а не антоновка — неужели трудно запомнить?» Не зря он потратил лучшие годы на разъяснения особенностей флоры и фауны неразумным детям. Может, кто-то, как и я сейчас, вспоминает азы пчеловодства, разведения кролей, касаток и лошадей в суровых условиях загробного мира. После я выразил благодарность каналу Viasat Nature за сериалы о природе, признавая их образовательную ценность и седативное воздействие. Сидя в комнате, я вычерпывал из себя все, что знал о животном мире, и когда запас знаний иссяк, вышел посмотреть, что получилось.

— Итак, зверюги! — обратился я к стадам, стаям, табунам, косякам, роям и мирно доедающему последний цветок папоротника одинокому единорогу, который оказался тут случайно, когда я размечтался. В конце концов, не все обязано быть правдоподобным. — Я сделал все, что смог, не благодарите. Остальное предоставьте эволюции. Если вы не знаете, что это такое, через несколько тысяч лет появится Дарвин, он вам все подробно объяснит. Живите, размножайтесь, и да не зайдет над вами солнце. И ты, единорог, далеко не уходи, ты мне нравишься больше всех. А тебе что нравится? Пальма? Оно и понятно, забирай, дарю.

Ландшафт изменился, на многие-многие километры простирался мир, полный звуков и трепета. Взмыл ввысь и ахнул. Парил, не веря своим глазам, то приближаясь, то отдаляясь от Земли, с интересом разглядывая мир. Налетавшись, понял, мне вечности будет мало, чтобы узнать и понять то, что я воссоздал. Пускай отчасти это была копия мира, но тут некому было упрекнуть меня в плагиате.

«Здорово, что я решился сделать Землю своим домом. Какая красота, ни одного белого пятнышка. Стоп. А где свет? Заигравшись, я не заметил, куда он переместился».

Эта пропажа повергла в ужас. Пропажу тела я принял как данность, что тут говорить, вскоре свыкся с новым имиджем, а исчез свет — и будто исчезла часть меня, оборвалась связь, непонятная доселе, но жизненно необходимая. Я паниковал. Мне предстояло искать иголку в стоге сена. Единственная здравая мысль, что пришла на ум, — искать свет ночью.

«Каждую ночь я буду увеличивать радиус поиска и когда-нибудь отыщу его», — решил я.

Стемнело. Чувствуя мою грусть и досаду, зверье разбежалось, птицы умолкли, на море был такой штиль, что казалось, оно покрылось льдом. Возвратившись к пальме, Колоссу — нет, Кокосу Родосскому растительного мира, обнаружил мирно спящего единорога. Разбудил и предложил составить мне компанию. Он вскочил на ноги, тряхнул головой и слегка засветился белым сиянием, каким обычно подсвечивают себя единороги после пробуждения под тридцатиметровой пальмой. Я объяснил, что свет похож на кусок дня, на солнце, упавшее в кусты, что эта штука намного больше, чем он, и она мне очень нужна. Единорог кивнул, и мы побрели прочесывать берег от утеса до поросшей соснами скалы. Меня разбирала грусть, а эмоции тут же отражались на погоде: сердился — гремел гром, сверкали молнии, печалился — лил дождь, нервничал — дул ветер.

— Надо научиться держать себя в руках, иначе наш мирок захлебнется в катаклизмах, — говорил я единорогу, представляя, что еду на нем верхом. Он брел, изредка кивая, всматриваясь в темные очертания берега, втягивая ноздрями прохладный воздух и отфыркиваясь. — Не желаю ему такой участи. Слава богу, метеориты не падают, вулканы не извергаются, падежа скота не ожидается, — призадумался я и продолжил: — Вначале я думал, что могу соперничать с буддийскими монахами, достигшими просветления: сижу в море света, и меня не колышет. Ведь мог медитировать миллион лет, пялясь в пустоту, и было бы хорошо. Мой свет — это замес из любви, счастья и покоя, один бесконечный вдох, легкий и волнующий. Мог бы говорить сам с собой, наслаждаться тишиной, музыкой, вспоминать книги или сочинять. Я сам себе прекрасный собеседник, но мне все мало. Ты понимаешь, единорог? — единорог повернулся, кивнул и продолжил шагать, буравя взглядом едва различимый в лунном свете пейзаж. Мы миновали узкую полоску пляжа и свернули к ущелью. — Надо бы тебе имя придумать, «единорог» звучит убого. Ты хоть кивай чаще. Вот так. Спасибо, хороший единорог. На чем я остановился? Покинув комнату, я будто слился с прежним собой. Ко мне вернулись эмоции, все, кроме покоя, а он мне нужен, я его заслужил. Все, случившееся на земле пройдено, выстрадано, пережито… Я от этого в прямом смысле умер. Здесь, видимо, умереть нельзя. Здесь можно утратить покой. Не хочу. Чувствую, где-то близко мой свет, мой источник, блок питания, моя батарейка…

Единорог остановился, навострил уши, от него снова исходило свечение. Он глядел куда-то вверх, в горы, и нетерпеливо мотал головой. Я посмотрел в ту сторону и увидел мерцающий огонек. В глубине пляшущей на ветру мандариновой рощи горел маяк и посылал в море проблесковый сигнал, предупреждающий об опасности: вспышка, вспышка, пауза. Об опасности я и сам догадался.

— Возвращайся к своей пальме, Люций, дальше я сам. Тут вверх по склону километры дебрей, а мне бегом надо. Ты же конь, а не Пегас. И да, ты теперь Люций. Хорошее имя, правда? Отражает твою суперспособность, светоносный ты мой. Что значит почему не единорог и все? В жизни так принято, у всех, кого любят, есть имена: у людей, у животных. Ты не поверишь, у моей машины было имя, ее звали Шкодина. Имя — верный признак любви. Меня зовут Платон. Понял? Ну славно! Будем знакомы. Мне пора.

Люций бодро потрусил домой, теперь он светился ярче елки на городской площади. Может, радовался, что обрел имя и стал первым существом, его получившим. Кто знает, что творится у единорогов в голове.

Я не стал пробираться через заросли, полетел напрямик. За мандариновой рощей увидел знакомую линию, пересекающую ущелье, за ней начинался свет комнаты без стен. Ей пришлось потесниться. С боков ее подпирал сад, раскинувшийся на пологих склонах, и огибала горная речка. Позади стелились волнами альпийские луга и гряды гор, над которыми возвышался ледяной пик. С высоты моя комната казалась не больше теннисного корта, а внутри осталась бесконечной, как нехорошая квартира. В мое отсутствие она обзавелась панорамным окном диагональю метров двадцать, с видом на зеленый ковер мандариновых деревьев, небрежно брошенный на кривую лестницу ущелья, уходящую к морю. Шикарный пейзаж немного портила пальма, но я почти свыкся с ее существованием. Меня беспокоило, что Люций поселился под ней, а кокосы размером со слона могли свалиться ему на голову. Тем же вечером Люций переехал ко мне, и закат мы встречали на границе миров.

Единорог был отменным слушателем. Он кивал, смотрел одобрительно, но все же мне не хватало человеческого общения. Мой мирок чертовски напоминал Землю, и если бы я забылся, то тотчас бы отправился искать людей. Но я знал, что все есть иллюзия и поэтому задумал вообразить себе друга. В моем положении вопрос — сейчас или через тысячу лет — звучал более чем абстрактно.

Люций сидел рядом, подражая солнцу, светился ярко-красным и медленно угасал, по мере того как солнечный диск опускался за горизонт. Проводив его, он лег и уснул под стрекот цикад и плач шакалов. Я посмотрел на него с доброй завистью и пошел в свет.

Песнь седьмая. Давид

Ночь я провел в размышлениях, свет действовал умиротворяюще, дурманил. На рассвете обнаружил, что сижу спиной к миру, уставившись на свет, и не могу оторваться. Мне казалось, я дышу прохладой, чувствуя, как поднимается и опускается грудь. Всматривался вдаль и мне чудилось, что покидаю тело и устремляюсь ввысь. Душа купалась в наслаждении, растворялась в сиянии. Ослепленный, я кружился, ощущая пустоту и становясь светом.

— Я Абсолют. Абсолют. Абсолют, — повторял я в экстатическом трансе, но вдруг, услышал собственный голос и представил ситуацию со стороны. — Какой еще нафиг Абсолют?! А ну, господин Платон, пройдите на улицу освежиться, а то от светодейственной лепоты у вас крыша поехала! — приказал себе и выскочил на улицу.

Как говорил мой друг, алкоголик в седьмом поколении: счастье должно быть дозированным. Поддаваться местному свету нельзя. Сначала он расслабляет, потом парализует, а дальше что: начнет коматозить и убьет? Вопрос вопросов. Видно, здесь все-таки можно исчезнуть. Об этом стоит подумать на досуге. Проверить можно только раз, но мир не исследован, жизнь не прожита, и валить отсюда рано, так что оставим пистолет заряженным и положим под подушку.

С утра зарядил дождь, к обеду усилился. С неба текли струи воды, наводящие на мысли о великом потопе. Люций забился в нишу у скалы, сделал себе постилку из листьев и грустил на ней, пережидая непогоду. Учуяв меня, он отвернулся.

— Люций, это не я, — он посмотрел недоверчиво. — Люций, иногда дождь — это просто дождь, — единорог вздохнул и прикрыл глаза. — Ладно, я. Грустно мне, и что с того? Ты хочешь, чтобы я прям сейчас взял и создал человека, ты думаешь, это легко? — Люций оживился и посмотрел на меня внимательно. — Ты действительно хочешь, чтобы я это сделал? — Люций повел ушами и неуверенно кивнул. — Точно? — единорог еще раз кивнул едва заметно. Тут ему на нос села бабочка, он замотал головой, фыркул и чихнул. — Точно. Как-то ты неуверенно чихаешь, Люций. Ладно, чему быть, того не миновать. Скоро вернусь, никуда не уходи. Лишь бы на этот раз не вышло как с пальмой. Не в плане эстетики, а в смысле масштабов бедствия.

В комнате я медлил, глядя, как Люций резвится под солнцем, а ветер уносит с неба последние облака. Тащить в мирок кого-то из старых друзей и знакомых не рискнул. У меня все равно не получилось бы воссоздать их, наделив теми же чертами характера, памятью о жизни и обо мне. Затею с клонами оставил. Мне нужен был обычный человек, с интеллектом и чувством юмора и, учитывая здешние условия, молодой, здоровый, способный выжить и прокормить себя. Подбирая подходящую кандидатуру, вспомнил статую Давида Буонарроти: «Почему бы нет?» Тут же оживил, добавив оригиналу несколько актуальных элементов — джинсы, кроссовки и футболку с надписью: «Без паники». В общем, подарил парню свой прижизненный гардероб.

Давид появился на пляже — там, где я его представил. Он очнулся ото сна, огляделся, снял одежду и сразу отправился купаться. Люций заметил его и на радостях хотел рвануть вниз знакомиться, но я его одернул и стал объяснять, что нужно подождать, присмотреться, потому что человек — это… Договорить я не успел, Люций несся к пляжу во весь опор и светился от счастья. Я наблюдал, как он бегал вдоль кромки воды и танцевал, словно цирковой конь, пока Давид плавал. А плавал он долго. Когда наконец вылез на берег, то прошел мимо Люция, демонстративно не замечая его. Сгреб одежду, закинул на плечо и скрылся в зарослях. Наивный Люций побрел следом, опустив голову. Все утро Давид методично исследовал пляж, не заходя вглубь ущелья. Утомившись, лег под пальму на постилку единорога и задремал, оставив Люция стоять под полуденным солнцем. Тогда я решил спуститься, чтобы сперва успокоить светоносного друга, сбитого с толку происходящим, и потом, справившись с душевным волнением, подойти и представиться Давиду.

Мне стоило догадаться, что Давид, наделенный разумом современного человека, может отрицать существование единорогов и прочих волшебных существ, а потому намеренно его не замечать. Подобное поведение считается нормой в нашем мире. Возможно, по этой причине он обшарил пляж: искал скрытые камеры, снимающие телешоу приколов, или сумасшедших блогеров в засаде. Я искал Давиду всяческие оправдания, а бедному Люцию — слова утешения и нашел всем поровну. Люций выслушал и нехотя согласился, что сейчас самое время уподобиться человеку, напиться из прохладного ручья и вздремнуть. Он посмотрел то на Давида, то на горы, как Буриданов осел, пока жара не сделала выбор за него.

Давид спал. Я витал рядом и готовился к разговору. То, что я не человек, было проблемой и могло стать препятствием в общении. Хотя не исключено, что я просто себя накручивал. Давид был настоящим, из плоти и крови, у него даже была одежда, а у меня ничего не было, у меня не было ни одного доказательства, что я существую. Надо было заранее об этом позаботиться, придумать железную легенду, объясняющую все. Я собирался уйти, но Давид проснулся и услышал меня. И вот она, первая промашка. Он не мог не услышать, ведь я всегда размышлял вслух. Но одно дело — когда тебя слушает лучший друг Люций, и совсем другое — человек.

— Кто здесь?! — воскликнул Давид, вскочил на ноги и стал оглядываться. — А ну выходи!

— Здравствуй. Успокойся, присядь. Я здесь, рядом, но просто невидим. Меня зовут Платон, — произнес я вкрадчиво.

— Можешь не орать, я не глухой, — он испуганно озирался по сторонам, потом посмотрел под ноги, медленно наклонился, схватил камень и вскочил, угрожающее подняв его над головой.

— Прости. Так лучше? — спросил я, понижая голос. — Не бойся меня, я друг.

Давид опустил руку с камнем и вперил взгляд в то место, откуда я говорил.

— Ты голос?

— Вроде того.

— Чей? — он отбросил камень и сел на циновку, все еще прислушиваясь и пытаясь определить, где я нахожусь.

— Свой собственный. Я же сказал, меня зовут Платон, — ответил я как можно тише, чтобы не оглушить парня. Может, и правда я говорил слишком громко, я же себя не слышал со стороны.

— Ты человек? — спросил он.

Тут я запнулся и заставил себя замолчать. Меня накрыло дежавю — чувство, что это уже случалось со мной и в то же время не со мной. Произошло наслоение двух опытов, они шлепнулись друг на друга, и меня расплющило.

«Свет. Земля. Первый человек. Что я наделал?..»

Знакомые образы пронеслись в голове без слов. Я готов был разрыдаться. До этой минуты был уверен, что обрел жизнь, полную безграничных возможностей, а теперь понял, что угодил в старую как мир ловушку. Небо щелкнуло затвором и, окрасившись в черный, пошло трещинами молний в зловещей тишине, чтобы потом содрогаться от бесчисленных раскатов грома. Началась гроза.

— Я спросил: ты человек? — настойчиво повторил он, дождавшись, когда утихнет небесная канонада. Хлынул ливень. Давид присел ближе к пальме, прижав колени к груди.

Большего смятения не знала моя душа. Мне показалось, что в сию секунду началась большая игра, и от моего ответа зависит, какой она будет.

«Кто же я?»

— Да, я человек, — уверенно ответил я.

Ударил гром.

— Тогда почему я тебя не вижу?! Где ты?! — Давид силился перекричать ветер.

— Прямо перед тобой, но проблема в том, что я и сам себя не вижу, — пояснил я и приблизился к нему.

— То есть как?!

Дождь хлестал, одежда на Давиде промокла, его трясло от холода. Он перебрался на подветренную сторону Кокоса Родосского, прижался к стволу, я последовал за ним. Тут было тише.

— Вот так, — ответил я, не найдя объяснений.

— Ты приведение? — спросил он.

— Скорее дух этого места, — не успел сказать, как молния сверкнула совсем близко и угодила в дерево. Оно загорелось. Зеленое, сочное вспыхнуло, как хворост, от корня до макушки, и ливень не мог его потушить. Я смотрел на огонь.

— То есть ты все-таки умер? — Давид пробовал отжимать футболку на себе, но ветер переменился, дождь хлестал отовсюду, и парень бросил затею.

— В этом я не уверен, — стушевался я.

— Подожди, — гром оглушал, создавая вынужденные паузы в разговоре. — Почему ты решил, что ты дух этого места?

— Я так сказал, чтобы тебе было понятно. Сам думаю, что я автор этого места. Я его создал по памяти, вроде как сочинил. Раньше тут была пустыня света.

— Понятно, — Давид посмотрел вокруг, щурясь от брызг дождя и ослепительных вспышек молний, что целились в нас издалека и только потому промахивались. — А как насчет меня?

— Тебя тоже… только что, — признался я.

— Из чего, из праха земного? — уточнял Давид.

— Оригинал из мрамора, если тебя интересует текстура, но процесс творения не имеет ничего общего с лепкой, и лепить, как видишь, нечем, — ответил я.

— А зачем? — спросил он.

Дождь стал тише.

— Я здесь один. С моим единственным другом, единорогом Люцием, ты знаком. Он классный слушатель, но никудышный собеседник, а мне хотелось с кем-то говорить, с кем-то таким же, как я, поэтому создал тебя, — сказал я Давиду и увидел, как его лицо вытянулось, а брови поползли вверх.

— Таким же, как ты? Просто поговорить, от скуки? — произнес он по слогам.

— Да не от скуки, Давид, из стремления… — начал я.

— О, ты назвал меня Давид, — сказал он и поднес указательный палец к губам.

Я замер в ожидании. Давид сидел, потирая подбородок, и смотрел на грозу, уже не страшившею его. Он перестал дрожать и жаться к пальме. Струи дождя стекали по его лицу, волосы намокли и облепили лоб.

— Платон, у меня для тебя плохие новости. Ты бог, — выдал он после минутного молчания.

— Я не бог, — ответил я, уловив ход его мыслей.

— Именно он. Все сходится — основные признаки налицо. Давно ты стал богом? Нет, по-другому спрошу. Как давно ты здесь?

— Понятия не имею. Месяц, может, два или около того, — невнятно пробормотал я. — В свете время не чувствуется, его будто нет, а тут за делами его не замечаешь. На земле третий день, наверное.

— Ясно. Ты находишься в стадии отрицания, — резюмировал Давид, откинул мокрые пряди со лба и скрестил руки на груди.

— Опять эта бульварная психология с ее штампами. Согласен, обстоятельства меняются, и порой круто, но в них человек не перестает быть человеком. Мне самому кажется, что происходящее напоминает одну пыльную историю. Однако она всего лишь миф. Я не бог и не собираюсь его из себя корчить. С какой стати? Это мой сон, моя смерть! Да все что угодно! И мир я вычерпал из себя, но я обычный человек. Че-ло-век. Нравится тебе это или нет, — я не ожидал от себя такого выпада.

— Пылкая речь и бездоказательная. Вот я — человек. Ты утверждаешь, что тоже. Но я существую априори, а ты — пока я тебя слышу. Ты слуховая галлюцинация! Точно. Сначала единорог, потом бог, который прикидывается человеком. Возможно, я перегрелся? — он потрогал волосы на макушке, приложил ладонь тыльной стороной ко лбу и прикрыл веки.

— Давид, прекрати.

Молния рассекла небо, ливень снова усилился, ветер грозил перерасти в ураган.

— А что у тебя с природой? Ты решил создать меня накануне потопа, чтобы было кому спасать твой зоопарк? — спросил Давид с иронией.

— Конечно, нет. Это… В общем, не бери в голову, случается. Прости ради бога, сейчас вернусь, — сказал я и пулей полетел в свет успокаиваться.

Оказавшись в комнате без стен, я отдышался и привел мысли в порядок. Мир за окном снова стал солнечным, безмятежным. Мне захотелось сделать Давиду подарок. Я представил рядом с ним плед, корзину для пикника, полную вкусной еды, и поспешил обратно.

— Нервишки? — спросил Давид, тыча пальцем в небо, на котором от бури не осталось следа.

— Они самые, — признал я, удивившись его проницательности.

— Это еще одно доказательство в пользу того, что ты, уважаемый друг, бог, и тебе пора это признать. Если у тебя только с молниями и громом так — может, ты Зевс? Звать тебя могут как угодно, а Зевс — типа должности или внутреннего состояния. Кто его знает, как все устроено на самом деле. Это мне? — он заглянул в корзину и с досадой произнес: — Ты точно месяц назад еще здравствовал, болезный? Это же не еда, а набор для натюрморта. Ну да ладно, пообедаем чем бог послал, не сочтите за каламбур. Ты еще здесь, Платон?

— Да, — обиделся я.

— Отвернись, пожалуйста, я переоденусь, — попросил Давид, снял с себя мокрую одежду, разложил ее на камнях, а сам завернулся в плед, как в римскую тунику, и сел на постилку есть.

Он выбрал вино, тосты с индейкой, молочный шоколад и кешью.

— Что ты там шепчешь? — спросил Давид, снова выискивая меня взглядом среди камней и колючих кустов. — Мне трудно с тобой общаться из-за твоей невидимости. Ты можешь с этим что-нибудь сделать?

— К сожалению, нет, — ответил я.

— Тогда я сделаю, не суди строго, — сказал он, поднял с земли белый камушек и направился к прямоугольному обломку скалы, напоминавшему огрызок грифеля в человеческий рост, криво воткнутый в берег. Резкими движениями он нарисовал два кружочка, две горизонтальные полоски над ними, разделил их вертикальной чертой, а внизу провел горизонтальную прямую. Получился неплохой портрет. — Это ты. Говори отсюда, мне так будет проще общаться, — пояснил он, сел по-турецки и начал есть.

— Неплохо получилось. Смело, дерзко, с характером. Первый истукан готов, — одобрил я модернистское произведение.

— И точно, — захохотал Давид с набитым ртом. — Мне и на ум не пришло, что это истукан. Я, как бы это выразиться, немного подкорректировал реальность для визуального комфорта, а вышло… Ну, да бог с ним… Вино у тебя лимитировано или еще есть?

— Это презент, больше нет. Разве что по особым случаям. Видишь ли, Давид, ты человек продвинутый, не мне тебе объяснять, что мы не в райских кущах и жить придется по-человечески, — пустился я в пространное объяснение прав и обязанностей человека в моем мире.

— Хорошо, по рукам, — неожиданно согласился Давид, подался вперед и протянул руку, зажмурившись от солнца, — скрепим наш договор рукопожатием, так и быть.

— Каким рукопожатием, Давид? Как я пожму твою руку, я же дух, — проговорил я, нутром чувствуя подвох.

— То есть ты не можешь до меня дотронуться? — он бросил тост и стряхнул крошки с груди.

— Не могу.

— Ты можешь у меня что-нибудь забрать? Хоть эту мокрую футболку, — он показал на вещи, разложенные на камнях.

— Нет, — ответил я.

— Ты можешь только давать? — он показал открытые ладони.

— Да, — согласился я.

— Тогда почему бы тебе просто не дать мне дом и еду. К чему лишние трудности? Даже у твоего единорога есть навес и постилка. Я вынужден спать на ней. Это оскорбительно. Так-то ты встретил того, по ком успел соскучиться. Что ж, я голоден и промок, а ты предлагаешь добывать еду, строить хижину. Намек понят. Хорошо. Где мои снасти, оружие, где инструменты, электричество, топор для начала, или я и это должен изобрести? Ты дал мне симпатичное тело, им можно любоваться, но поверь, оно не предназначено для того, чтобы валить деревья голыми руками или разделывать туши, — его голос был ровным, мелодичным. Он сгреб гальку и стал строить пирамидку. — Не обижайся, Платон, на претензии, но поставь себя на мое место — и поймешь, что я прав. К тому же я не хочу никого убивать ради еды, а тут без этого никак, иначе где я буду брать мясо? Рыбу тоже не смогу тюкнуть камнем. Прости, но это факт. А на твоей вегетарианской диете долго не протяну. Что скажешь?