Дон-Аминадо. Литературный портрет

ТВОРЧЕСТВО

Иван Алексеевич Бунин (1870-1953; писатель, поэт): «Дон-Аминадо гораздо больше своей популярности (особенно в стихах), и уже давно пора дать подобающее место его большому таланту – художественному, а не только газетному, злободневному».

Зинаида Алексеевна Шаховская (1906-2001; писатель, поэтесса):

«Он был удивительно талантлив, умен и остер. Десятилетия прошли – и, не в пример другим юмористам эмиграции, Аминадо никак не устарел. Думается, потому что даже когда он писал об эмиграции, Дон-Аминадо как-то естественно выходил из узкой эпохи и за эмигрантским фольклором различал нечто более обширное. Как и Тэффи, Аминад Петрович совсем не легкомысленно смотрел на жизнь, он знал ее трагичность, ее сложность, был человек беспокойный, переживал события очень тяжело».

Максим Горький (1868-1936; писатель, драматург): «Д. Аминадо является одним из наиболее даровитых, уцелевших в эмиграции поэтов. В стихотворениях этого белого барда отражаются настроения безысходного отчаяния гибнущих остатков российской белоэмигрантской буржуазии и дворянства…»;

«человек неглупый, зоркий и даже способный чувствовать свое и окружающих негодяйство».

«Мне кажется, что гораздо более искренно и верно отражает подлинное лицо эмиграции развеселый негодяй Дон-Аминадо…».

Зинаида Николаевна Гиппиус: «Эмиграция привыкла за 15 лет встречать, развертывая газету, его остроумные стихотворные строки; и не напрасно считает, что он, как юморист, незаменим. <…>  

Это лишь моя догадка, что он не вмещается в то, что сейчас делает. <…>

Отсюда ведь и «грусть-тоска», слишком понятная». <…>

Марина Ивановна Цветаева (1892-1941; поэт, прозаик):

«Милый Дон-Аминадо. Мне совершенно необходимо Вам сказать, что Вы совершенно замечательный поэт и куда больше – поэт, чем все те молодые и немолодые поэты, которые печатаются в толстых журналах. В одной Вашей шутке больше лирической жилы, чем во всем их серьезе».

Александр Васильевич Бахрах: «Но, как бы то ни было, надо признать, что фельетоны Аминадо были украшением газеты, в которой он в течение долгих лет сотрудничал, радостью ее читателей, уставших от разжевывания политической «мудрости». Его юмористические или, пожалуй, точнее – сатирические фельетоны били «не в бровь, а в глаз», но при этом, были всегда тактичны. Он способен был уколоть, но не мог ранить и никогда не переходил известных границ. Он чаще улыбался, чем смеялся и уж никогда не «гоготал».

Андрей Седых (Яков Моисеевич Цвибак, 1902-1994; прозаик, редактор, журналист):

«В нем сатирик всегда был сильнее юмориста. Он не только смеялся, но и высмеивал, и высмеивал, подчас, жестоко. Темы свои он черпал из “нашей маленькой жизни”.

РАБОТОСПОСОБНОСТЬ

Александр Васильевич Бахрах: «Когда я пытаюсь восстановить в памяти облик наиболее популярного из юмористов зарубежья, Дона-Аминадо, то перед моими глазами невольно воскресает одна сценка. Как-то я зашел к нему в неурочный час по какому-то «спешному» делу (какие дела не кажутся «спешными»!). Он сидел перед своим письменным столом с самопишущим пером в руке, а перед ним лежал ворох черновиков, частично скомканных. Голова его была обмотана мокрым полотенцем. Не переставая чертыхаться, он глотал какие-то аспирины. «Уже начинает темнеть и вот-вот надо мчаться в редакцию сдавать очередной фельетон, а в голову не лезут ни мысли, ни рифмы… И так каждый день… Вы, небось, думаете, что смешить читателей моими побасенками – дело ерундовое: насобачился, мол, и все само собой по щучьему велению выливается на бумагу, хоть посылай сразу в набор….

Нет, я отнюдь так не думал».

ПОПУЛЯРНОСТЬ

Леонид Федорович Зуров: «Он встречал людей всех званий и сословий, был своим среди художников и артистов, у него была всеэмигрантская известность, исключительная популярность. В Париже все знали Дон Аминадо. Без преувеличения можно сказать: в те времена не было в эмиграции ни одного поэта, который был бы столь известен. Ведь его читали не только русские парижане, у него были верные поклонники – в Латвии, Эстонии, Финляндии, Румынии, Польше, Литве. Он сотрудничал в либеральной газете3, но в числе его поклонников были все русские шоферы, входившие во всевозможные полковые объединения и воинский союз. Его стихи вырезали из газет, знали наизусть, повторяли его крылатые словечки. И многие, я знаю, начинали газету читать с злободневных стихов Дон Аминадо».

Александр Васильевич Бахрах. «Чужой печали, верьте, верьте! /Непрочно пламя в хрупком теле, / Ведь только после нашей смерти /Нас любят так, как мы хотели».

Его самого, однако, любили при жизни, но, может быть, любили в нем не то, что надлежало любить, и наверное не так, как он того хотел».

Имярек: «эмигрантский народ знал его куда лучше, чем Цветаеву или Ходасевича!»,

В.Первунинский. Чаепитие в сиреневом саду

ИЗ СБОРНИКА «В ТЕ БАСНОСЛОВНЫЕ ГОДА».1951.

AMO-AMARE 

Довольно описывать северный снег 

И петь петербургскую вьюгу… 

Пора возвратиться к источнику нег, 

К навеки блаженному югу. 

Там молодость первая буйно прошла 

Звеня, как цыганка запястьем. 

И первые слезы любовь пролила 

Над быстро изведанным счастьем. 

Кипит, не смолкая, работа в порту. 

Скрипят корабельные цепи. 

Безумные ласточки, взяв высоту, 

Летят в молдаванские степи. 

Играет шарманка. Цыганка поет, 

Очей расточая сиянье. 

А город лиловый сиренью цветет, 

Как в первые дни мирозданья. 

Забыть ли весну голубую твою, 

Бегущие к морю ступени 

И Дюка, который поставил скамью 

Под куст этой самой сирени?.. 

Забыть ли счастливейших дней ореол, 

Когда мы спрягали в угаре 

Единственный в мире латинский глагол – 

Amare, amare, amare?! 

И боги нам сами сплетали венец, 

И звезды светили нам ярко, 

И пел о любви итальянский певец, 

Которого звали Самарко. …

Приходит волна, и уходит волна. 

А сердце все медленней бьется. 

И чует, и знает, что эта весна 

Уже никогда не вернется. 

Что ветер, который пришел из пустынь, 

Сердца приучая к смиренью, 

Не только развеял сирень и латынь, 

Но молодость вместе с сиренью. 1930-е

БИОГРАФИЯ 

Жил такой, никому не известный 

И ничем не прославивший век, 

Но убийственно-скромный и честный 

И милейшей души человек. 

Веря в разум и смысл мирозданья, 

Он сиял этой верой с утра 

И кормился от древа познанья 

Лишь одними плодами добра. 

Состязаясь с змеей сладострастной, 

Он, конечно, немало страдал, 

Но зато, просветленный и ясный, 

Все во сне херувимов видал. 

Ограничив единой любовью 

Неизбежные сумерки дней, 

Он боролся с проклятою кровью, 

С человеческой плотью своей. 

И напрасно в бреду неотвязном, 

В красоте естества своего, 

Соблазняли великим соблазном 

Многогрешные жены его. 

Он устоев своих не нарушил, 

Он запретных плодов не вкушал. 

Все домашнее радио слушал, 

Простоквашею дух оглушал. 

И, когда задыхаясь от жажды 

И вздохнувши испуганно вслух, 

Испустил он, бедняга, однажды 

Этот самый замотанный дух, 

И, взбежав по надзвездным откосам, 

Очутился в лазоревой мгле 

И пристал к херувимам с вопросом 

– Как он прожил свой век на земле?.. 

В небесах фимиамы и дымы 

В благовонный сгустилися мрак, 

И запели в ответ херувимы: 

– Как дурак! Как дурак! Как дурак! 

1934

ПОСЛЕСЛОВИЕ 

Жили. Были. 

Ели. Пили. 

Воду в ступе толокли. 

Вкруг да около ходили, 

Мимо главного прошли. 1938

ЗАКЛЮЧЕНИЕ 

В смысле дали мировой 

Власть идей непобедима: 

От Дахау до Нарыма 

Пересадки никакой. 1951

СТИХИ, НЕ ВОЩЕДШИЕ В СБОРНИКИ

ПРИЧИНА ВСЕХ ПРИЧИН 

Тут—мужик, а мы – о грации. 

Тут—навоз, а мы – в тимпан!.. 

Так от мелодекламации 

Погибают даже нации, 

Как лопух и как бурьян. 1920

ПОКАЯНИЕ 

Признаю. Обещаю. Клянуся. 

Никакая отныне Маруся, 

Никакой океан и приливы, 

Никакие морские отливы, 

И ни плечи, что гипса белее, 

И ни губы, что вишен алее, 

И ни взор, что острее рапиры,– 

Не смутят арендованной лиры!..1920

МОНПАРНАС

Тонула земля в электрическом свете.

Толпа отливала и шла, как лавина.

Худая блондинка в зелёном берете

Искала глазами худого блондина.

Какие-то шведы сидели и пили

Какие-то страшные шведские гроги.

Какие-то девушки нервно бродили,

Цепляясь за длинные шведские ноги.

Какие-то люди особой породы

В нечёсаных космах, и все пожилые,

Часами коптили высокие своды

И сыпали пепел в стаканы пивные.

Непризнанный гений попыхивал трубкой

И всё улыбался улыбкою хамской.

И жадно следил за какою-то хрупкой,

Какою-то жёлтой богиней сиамской

Поэты, бродяги, восточные принцы

В чалмах и тюрбанах, с осанкою гордой,

Какие-то типы, полуаргентинцы,

Полусутенёры с оливковой мордой.

И весь этот пёстрый, чужой муравейник

Сосал своё кофе, гудел, наслаждался.

И только гарсон, приносивший кофейник,

Какой-то улыбкой кривой улыбался -

Затем, что отведавши всех философий,

Давно не считал для себя он проблемой

Ни то, что они принимали за кофий,

Ни то, что они называли богемой.

ВЕСЕННИЙ БАЛ 

1 Если вам семнадцать лет, 

Если вас зовут Наташа, 

То сомнений больше нет, – 

Каждый бал стихия ваша! 

Легкий, бальный туалет 

Освежит портниха Маша, 

Ослепительный букет 

Вам предложит ваш предмет, 

Задыхающийся Яша, 

Или, если Яши нет, 

То Володя или Саша… 

Пенье скрипок! 

Розы! Свет! 

Первый бал в семнадцать лет— 

Это лучший бал, Наташа! 

2 Если вам до тридцати 

Не хватает только года, 

Вы обязаны пойти! 

В тридцать лет сама природа 

Говорит душе: цвети!.. 

Тридцать лет есть полпути, 

Силы требуют исхода, 

Сердцу хочется цвести, 

Сердцу меньше тридцати – 

И ему нужна свобода. 

Призрак осени у входа. 

Все пойми – и все прости! 

Крылья выросли—лети! …

Вы должны, должны пойти, 

Если вам до тридцати 

Не хватает только года!.. 

3 Если ж вам до сорока 

Только месяц остается, 

Все равно!.. 

Бурлит, несется 

Многоводная река. 

Дымны, странны облака, 

Горе тем, кто обернется! 

Надо жить и плыть, пока… 

Надо жить, пока живется. 

Сердцу мало остается. 

В сердце – нежность и тоска, 

Но оно сильнее бьется. 

Юность смотрит свысока, 

Зрелость – взглядом игрока: 

Проиграешь, не вернется! 

Значит, что же остается 

У преддверья сорока? 

Жить и жить. 

Пока живется… 

4 Если ж вам за пятьдесят, 

Знайте, жизни добрый Гений 

Может долго длить закат, 

Бодрых духом поколений! 

Тяжек, сочен плод осенний. 

Вечер есть пора свершений. 

В седине есть аромат 

Поздних, сладостных цветений 

В наслоении декад – 

Простота проникновений. 

Пусть горит, горит закат 

Все безумней, все блаженней… 

Всех, кому за пятьдесят, 

Я зову на Бал Весенний!.. 1927

ХРЕСТОМАТИЯ ЛЮБВИ 

ЛЮБОВЬ НЕМЕЦКАЯ 

Домик. Садик. 

По карнизу 

Золотой струился свет. 

Я спросил свою Луизу: – 

Да, Луиза? Или нет? 

И бледнея от сюрприза, 

И краснея от стыда, 

Тихим голосом Луиза 

Мне ответствовала: да!. 

ЛЮБОВЬ АМЕРИКАНСКАЯ 

«– Дзынь!..– Алло! 

– У телефона 

Фирма Джемса Честертона. 

Кто со мною говорит? 

– Дочь владельца фирмы Смит. 

—Вы согласны?

—Я согласна. 

– Фирма тоже?

—Да.

– Прекрасно.

 – Значит, рок?

—Должно быть, рок. 

– Час венчанья?

—Фаифокпок. 

– Кто свидетели венчанья? 

– Блек и Вилькинс.

– До свиданья». 

И кивнули в телефон 

Оба, Смит и Честертон. 

ЛЮБОВЬ ИСПАНСКАЯ 

Сладок дух магнолий томных, 

Тонет в звездах небосклон, 

Я найму убийц наемных, 

Потому что… я влюблен! 

И когда на циферблате 

Полночь медленно пробьет, 

Я вонжу до рукояти 

Свой кинжал ему в живот. 

И, по воле Провиденья 

Быстро сделавшись вдовой, 

Ты услышишь звуки пенья, 

Звон гитар во тьме ночной. 

Это будет знак условный, 

Ты придешь на рокот струн. 

И заржет мой чистокровный, 

Мой породистый скакун. 

И под звуки серенады, 

При таинственной луне, 

Мы умчимся из Гренады 

На арабском скакуне!.. 

Но чтоб все проделать это, 

Не хватает пустяка… – 

Выйди замуж, о, Нинета, 

Поскорей за старика!.. 

РУССКАЯ ЛЮБОВЬ 

Позвольте мне погладить вашу руку. 

Я испытываю, Маша, муку. 

Удивительная все-таки жизнь наша. 

Какие у вас теплые руки, Маша. 

Вот надвигается, кажется, тучка. 

Замечательная у вас, Маша, ручка. 

А у меня, знаете, не рука, а ручище. 

Через двести лет жизнь будет чище. 

Интересно, как тогда будет житься, 

Вы хотели бы, Маша, не родиться? 

Не могу больше, Маша, страдать я. 

Дайте мне вашу руку для рукопожатья. 

Хорошо бы жить лет через двести. 

Давайте, Маша, утопимся вместе!.. 1927

ПОЛИТИЧЕСКИЙ ОБЗОР 

На протяженъи многих лет, 

В кровавом отблеске пожаров, 

Впервые со страниц газет 

Мелькнуло слово прежних лет: 

Совет народных комиссаров 

Был назван—русский кабинет!.. 

Не знаю, радость иль смущенье, 

Но что-то странное в уме 

Сменило вдруг оцепененье, 

Как будто свет в кромешной тьме 

Зажжен на краткое мгновенье, 

Блеснул обманчивым огнем, 

Как призрак гибельный и милый, 

И в изумлении на нем 

Остановился взор унылый. 

Так иногда случалось вам 

Услышать в странном сочетанье 

Из уст достопочтенных дам 

Вдруг о потерянном созданье 

Столь неожиданный рассказ, 

Что он невольно тронет вас: – 

Вы знали падшую блондинку, 

Дуняшку с Невского?.. 

Так вот, 

Какой, представьте, поворот! 

Купила швейную машинку, 

Строчит, и штопает, и шьет, 

И, перст судьбы и верх каприза, 

Выходит замуж, чтобы стать 

Женой чиновника акциза, 

Почти матроной, так сказать… 

И пусть в моральные заслуги 

Такой Дуняши, господа, 

Поверить трудно иногда, 

Но это звание супруги, 

Швеи и женщины труда – 

Такую власть приобретает 

Над нашей робкою душой, 

Что, подавив сомнений рой, 

Мы говорим: 

«Ну, что ж… бывает!..» 

И хоть качаем головой, 

Но все ж не можем тем не мене 

К такой чудесной перемене 

Не отнестися с похвалой… …

О, сила слов! 

О, тайна звуков! 

Пройдут года, и, может быть, 

Невероятных наших внуков 

Нельзя уж будет убедить 

В такой простой и явной вещи, 

Какой является для всех 

Дуняшки падшей и зловещей 

Происхожденье и успех… 

Калинин, сторож огородный, 

Крыленко, сверх-Юстиниан, 

Буденный, унтер всенародный, 

И, красноречия фонтан, 

Зиновьев бурный, многоводный, 

И, «счастья баловень безродный», 

Какой-то смутный Микоян, 

Бухарин, жуткая кликуша, 

И Сталин, пастырь волчьих стай, 

И оплывающая туша 

Веселой дамы Коллонтай, 

Матрос Дыбенко, мудрый Стучка, 

Стеклов, святой анахорет, 

И Луначарский – Мусагет, – 

И эта, мягко скажем, кучка… 

Зовется, – русский кабинет!.. 

Как, онемев сперва как рыба, 

Не молвить, Господи спаси, 

И заграничное спасибо, 

И древнерусское мерси?!.. 1927

A.A. АЛЕХИНУ 

Свет с Востока, занимайся, 

Разгорайся много крат, 

«Гром победы, раздавайся», 

Раздавайся, русский мат!.. 

В самом лучшем смысле слова, 

В смысле шахматной игры… 

От конца и до другого 

Опрокидывай миры! 

По беспроволочной сети 

Всяких кабелей морских 

Поздравленья шлите, дети, 

В выражениях простых!.. 

Рвите кабель, рвите даму, 

Телеграфную мамзель, 

Сердце, душу, телеграмму, 

Не задумываясь, прямо – 

Шлите прямо в Грандотель. 

Буэнос. 

Отель. 

Алеше. 

Очень срочно. 

Восемь слов. 

«Бьем от радости в ладоши, 

Без различия полов». 

А потом вторую шлите 

За себя и за семью: 

«Ах, Алеша, берегите 

И здоровье, и ладью!» 

Третью, пятую, шестую 

Жарьте прямо напролет: 

«Обнимаю и целую 

Шах и мат, и патриот». 

Главным образом вносите 

В текст побольше простоты, 

Вообще переходите 

Все с Алехиным на ты! 

«Гой еси ты, русский сокол, 

В Буэносе и в Айре! 

Вот спасибо, что нацокал 

Капабланке по туре!.. 

Десять лет судьба стояла 

К нам обратной стороной, 

Той, что, мягко выражаясь, 

Называется спиной». 

И во тьму десятилетья 

Ты пришел и стал блистать! 

Так возможно ль междометья, 

Восклицанья удержать?! 

Стань, чтоб мог к груди прижаться 

Замечательный твой миф, 

Заключить тебя в объятья, 

Невзирая на тариф!.. 

Все мы пешки, пешеходы, 

Ты ж орел – и в облаках! 

Как же нам чрез многи воды, 

Несмотря на все расходы, 

Не воскликнуть наше – ах!.. 1927

ЛЮБОВЬ ПО ЭПОХАМ. 

Наша жизнь подобна буре, 

Все смешалось в вихре адском. 

Мы сошлися при Петлюре, 

Разошлись при Скоропадском. 

Но, ревниво помня даты 

Роковой любовной страсти, 

Мы ли, друг мой, виноваты 

В этих быстрых сменах власти? 1928

ЛЕТНИЕ РАССКАЗЫ 

Не в Ла-Манш, не в Пиренеи, 

Не на разные Монбланы, 

Не под пальмовые рощи, 

Не в диковинные страны… 

Я уехал бы на Клязьму, 

Где стоял наш дом с терраской, 

С деревянным мезонином, 

С облупившеюся краской, 

С занавесками на окнах, 

С фотографиями в рамах, 

Со скамейкой перед домом 

В почерневших монограммах, 

С этой гревшейся на солнце, 

Сладко щурившейся кошкой, 

Со спускавшеюся к речке 

Лентой вившейся дорожкой, 

Где росли кусты рябины, 

Волчья ягода чернела, 

Где блистательная юность 

Отцвела и отшумела!.. 

Как летела наша лодка 

Вниз по быстрому теченью, 

Как душа внимала жадно 

Смеху, музыке и пенью,

Плеску рыбы, взлету птицы, 

Небесам, и душным травам, 

И очам твоим правдивым, 

И словам твоим лукавым… 

А когда садилось солнце 

За купальнями Грачевых, 

И молодки, все вразвалку, 

В сарафанах кумачовых 

Выходили на дорогу 

С шуткой, с песней хоровою, 

А с реки тянуло тиной, 

Сладкой сыростью речною, 

А в саду дышали липы, 

А из дома с мезонином 

Этот вальс звучал столетний 

На столетнем пианино, 

Помнишь, как в минуты эти 

В этом мире неизвестном 

Нам казалось все прекрасным, 

Нам казалось все чудесным! 

Богом созданным для счастья, 

Не могущим быть иначе, 

Словно Счастье поселилось 

Рядом, тут, на этой даче, 

В этом домике с терраской, 

С фотографиями в рамах, 

И сидит, и встать не хочет 

Со скамейки в монограммах… 1928