Полная версия
Дон-Аминадо. Литературный портрет
Квасу, черти!.. Ну… и пьешь,
Ледяной. С изюмом. Прелесть!..
В общем, дети, несмотря
На неравенство земное,
Хорошо, когда заря
Нежит небо голубое,
Когда с вишен белый пух
Расстилается над садом,
Когда вечером пастух
Возвращается со стадом.
Когда есть просторный дом,
Белый, с крышею зеленой,
А при доме сад с прудом,
В нем карась определенный,
На террасе белый стол,
На столе прибор кофейный,
В мягком кресле слабый пол,
А на поле дым кисейный!.. 1927
БАБЬЕ ЛЕТО
Нет даже слова такого
В толстых чужих словарях.
Август. Ущерб. Увяданье.
Милый, единственный прах.
Русское лето в России.
Запахи пыльной травы.
Небо какой-то старинной,
Темной, густой синевы.
Утро. Пастушья жалейка.
Поздний и горький волчец.
Эх, если б узкоколейка
Шла из Парижа в Елец… 1926
«МЫС ДОБРОЙ НАДЕЖДЫ»
Провижу день.
Падут большевики,
Как падают прогнившие стропила.
Окажется, что конные полки
Есть просто историческая сила.
Окажется, что красную звезду
Срывают тем же способом корявым,
Как в девятьсот осьмнадцатом году
Штандарт с короной и орлом двуглавым. 1926
Великолепную рецензию на этот сборник написал Георгий Викторович Адамович (1892-1972; поэт, литературный критик, переводчик); ее можно отнести и к предыдущему сборнику.
Дон-Аминадо правильно назвал свою новую книгу «сборником лирической сатиры». Действительно, в каждом стихотворении он почти одновременно смеется и плачет.
Автор как будто дразнит читателя – и только тот рассмеется, – как он его оборвет; только размечтается, – как он его рассмешит. И читатель тем послушнее за ним следует, что Дон-Аминадо ему не свои, личные, редкие, единичные чувства навязывает, не пытается подчинить его себе, а смеется общим смехом и общей грустью грустит. На этом отчасти основана популярность его стихов – они по тону своему сразу доступны, в них не надо вчитываться, к ним не надо привыкать, и никакой, даже самый заурядный, самый средний человек не чувствует себя при чтении Дон-Аминадо глупцом и ничтожеством, как в общении с другими поэтами. За это читатель платит Дон-Аминадо любовью и благодарностью.
Стихи Дон-Аминадо веселы или лиричны по самой ткани своей. И можно, не вслушиваясь в слова и смысл, уловить их «окраску» по звуку и тону. Есть какая-то безошибочность в этих стихах, есть упругость, позволяющая им выдерживать без ломки какие угодно переходы голоса и тем. Есть, наконец, при чтении их, сознание безопасности,
Дон-Аминадо именно к Поншену и близок и, как он, способен по любому поводу разбрасывать стихи, в которых все похоже на импровизацию, но на самом деле все проверено и взвешено… Иногда при чтении его стихов становится обидно, что он – как бы это сказать – умаляет себя или «разменивается». По взятой им на себя роли стихотворца-фельетониста он должен постоянно возвращаться к тем же настроениям, тем же образам, тому же тону, и, как я сказал уже, успех Дон-Аминадо отчасти основан на его способности давать общераспространенным чувствам острое и запоминающееся выражение. Но – думается иногда – если бы поэт забыл на минуту о своей аудитории и об обязанности занимать ее – не способен ли он был бы на другие звуки, к которым мы прислушивались бы уже не только с удовольствием, но с радостью и даже волнением. Бывают у Дон-Аминадо моменты такой забывчивости…
Кто-то высказался гораздо короче:
Дон-Аминадо становится бытописателем русской эмиграции. Он сумел объединить все это пестрое в социальном плане население Городка (по Теффи) на единственно возможной платформе быта.
Едкий сатирик и задушевный лирик одновременно. Веселый и печальный. Грустный и насмешливый, в своих фельетонах и стихах, он не противопоставлял себя читателям, а объединял с ними.
Однако пора перейти к его портрету, характеру, интересам, оценкам творчества …
ПОРТРЕТ
Пожалуй, лучший портрет Дон-Аминадо оставил Леонид Федорович Зуров (1902-1971; писатель, мемуарист, хранитель архива Буниных), близко знавший его.
«А был Дон Аминадо тогда молодой, полный решительной, веселой и бодрой уверенности, небольшого роста, с прижатыми ноздрями, жадно вбиравшими воздух, с горячими, все замечающими глазами. Хорошо очерченный лоб, бледное лицо и необыкновенная в движениях и словах свобода, словно вызывающая на поединок. Умный, находчивый, при всей легкости настороженный. Меткость слов, сильный и весело-властный голос, а главное – темные, сумрачные глаза, красивые глаза мага и колдуна».
JIюбовь Евгеньевна Белозерская, наблюдавшая его во время совместного перехода из Одессы в Стамбул (1895-1987; литературный секретарь, вторая жена М.А.Булгакова): «Небольшой, упитанный, средних лет человек с округлыми движениями и миловидным лицом, напоминающим мордочку фокстерьера, поэт Дон-Аминадо (Аминад Петрович Шполянский) вел себя так, будто валюта у него водилась в изобилии и превратности судьбы его не касались и не страшили».
ХАРАКТЕР
Леонид Федорович Зуров: «Сила воли, привычка побеждать, завоевывать, уверенность в себе и как бы дерзкий вызов всем и всему – да, он действовал так, словно перед ним не могло быть препятствий. Жизнь он знал необыкновенно – внутри у него была сталь, – он был человеком не только волевым, но и внутренне сосредоточенным. Он любил подлинное творчество и был строгим судьей. В глубине души он был человеком добрым, но при всей доброте – требовательным и строгим. В жизни был целомудренным и мужественным<…>
Александр Васильевич Бахрах (1902-1985; эссеист, мемуарист)
«Был он человеком весьма изворотливым. Поэзия – поэзией, а наряду с ней распространение нумерованных экземпляров своих книг «толстосумам», устройство творческих вечеров, к участию в которых ему всегда удавалось привлечь русские или французские «звезды» сцены или экрана. А попутно какие- то дела и работа в туристских бюро».
ОТНОШЕНИЯ С БУНИНЫМ Леонид Федорович Зуров: «…а он, оживленный, за всем и за всеми весело наблюдающий, был и среди Буниных свой, и с Иваном Алексеевичем, которого и старые литераторы втайне побаивались, чувствовал себя необыкновенно легко. Он знал, как к нему относится не любивший вежливых и уклончивых, ничего не значащих бесед Иван Алексеевич. Он любил бунинскую беспощадную зоркость и острое поэтическое чувство жизни. Он все прощал Бунину и в его присутствии был на редкость остроумен, а Веру Николаевну ласково называл Верочкой. И Иван Алексеевич, который редко долго позволял говорить за столом собеседнику, наслаждался меткостью и острословием Аминада Петровича».
Из писма И.Бунина: «…а пока спешу Вам сказать, что это было бы чудесно – воскресить «Сатирикон» <…> Все дело однако в том, есть ли достаточное количество пишущих сотрудников для «Сатирикона», т.е. и остряков и художников. Во всяком же случае попытка не пытка, спрос не беда. Во главе дела, конечно, должны стать Вы – лучше и выдумать нельзя, что же до меня…<…> Вы знаете, дорогой, как я Вас люблю и ценю Ваш ум донельзя…»
Из записей В.Н.Муромцевой-Буниной: «Болтаем с милым Шполянским, который неизменно острит»;
«Аминад зашел и рассказал несколько анекдотов»;
«Был Аминад. Как всегда приятен, умен и полон любви к Яну».
В КРУГУ СЕМЬИ
Леонид Федорович Зуров: «…и в этом головокружительном, многоплеменном и грязном Париже главное для него была семья, а дома у него, благодаря стараниям и любви Надежды Михайловны, все было безукоризненно – и чистота такая, что ей мог позавидовать капитан любого военного корабля. На стенах висели картины, подаренные художниками, и фотографии с дарственными надписями Бунина, Шаляпина, Милюкова, Балиева, балерины Аржантины, Саши Черного, Куприна.
Семья для Аминада Петровича была святилищем. Для нее он работал не щадя сил. По-ветхозаветному, семья была для него святая святых – он любил ее, оберегал ее от бурь житейских, а в воспитание дочери вложил всю свою душу и, отказывая себе и Надежде Михайловне во многом, все сделал для того, чтобы у Леночки было радостное и счастливое детство».
Александр Васильевич Бахрах ( эссеист, мемуарист): «…ежедневные фельетоны подкармливают их автора, тогда как «святое ремесло» <…> в условиях, в которых жил Амиинадо, может быть, сулило ему лавры, но едва ли позволило бы с успехом ходить на базар. А надо признать, что Аминадо, будучи ревностным семьянином, не был равнодушен и к так называемым «благам жизни». Он любил вкусно пообедать, понимал в еде толк, не без изыска обставил свою квартиру и домик, приобретенный им в окрестностях Парижа».
Ирина Владимировна Одоевцева (1895-1990; поэтесса, прозаик): «…он горестно вздохнул:
– Настроение собачье, самоубийственное. Пошел к Буниным, а они к вам собрались, я и увязался за ними. Моей дочке Леночке вырезали гланды. Моя жена вместе с Леночкой будет ночевать в клинике. Дома никого. А я не выношу одиночества. Не выношу… – И он, молитвенно сложив руки, почти пропел: – Не гоните меня! <…>
– Вот вы все не верите. Мне действительно очень тяжело и грустно. Мне всегда грустно и страшно одному. Меня сейчас же начинают грызть всякие страхи и предчувствия. Ведь хоть и легкая, а все-таки операция. Мало ли что может случиться? Да и вообще, мало ли что может случиться? Я, как муха в безвоздушном пространстве, в одиночестве лопаюсь от тоски. <…>
А.Головин. «Нескучный сад», 1910-е
ИЗ СБОРНИКА «НЕСКУЧНЫЙ САД», 1935г.
АФОРИЗМЫ
Из раздела «Новый Козьма Прутков»
Цитаты не только выражают чужую мысль, но и прикрывают наготу собственной.
Сплетня – это плата за гостеприимство.
Глаза – это инициалы души.
Предков вешают на стене, а современников – где попало
Писатели делятся на известных, безвестных и пропавших без вести.
У каждой эпохи есть своя акустика.
На свете очень много хороших людей, но все они страшно заняты…
Протягивая руку помощи, не сжимайте ее в кулак.
Не думай дурно о всех ближних сразу, думай по очереди.
Ничто так не мешает видеть, как точка зрения.
Мужчины лгут просто, женщины – со слезами на глазах.
Декольте – это только часть истины.
У чужих жен мигрени не бывает.
В любви есть три знака препинания: восклицательный, многоточие и точка.
В каждой женщине есть дамское и женское. Женское – совершает подвиги, дамское – болтает по телефону.
Брак по расчету – это либретто музыки.
Относитесь к собственной жене так, как будто она не ваша, а чужая.
Верх неудобства – это когда в душе еще романтизм, а в ноге уже ревматизм.
«Лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным».
Сначала народ безмолвствует, потом становится под знамена, потом в очередь, потом – опять под знамена, и потом снова безмолвствует.
В конце концов, вся переоценка ценностей только к тому и сводится, что к переименованию улиц.
Как бы твое положение ни было худо, утешайся тем, что международное положение еще хуже.
ТРУДЫ и ДНИ
Вышли в свет воспоминанья:
«Четверть века прозябанья».
Ищут вежливых старушек
Для различных побегушек.
Имею восемь паспортов,
На все готов.
Холостяк былой закваски
Жаждет ласки…
«Жорж, прощай. Ушла к Володе!..
Ключ и паспорт на комоде».
ПАНОПТИКУМ
Темные горы сосисок.
Страшные горы капуст.
Звуки военного марша.
Медленный челюсти хруст.
Ярко палящее солнце.
Бой нюренбергских часов.
Ромбы немецких затылков.
Циркуль немецких усов.
Роты. Полки. Батальоны.
Ружья. Лопаты. Кресты.
Шаг, сотрясающий недра,
Рвущий земные пласты.
Ярмарка. Бред Каллигари.
Старый, готический сон.
И.Босх «Страшный суд», фрагмент
Запахи крови и гари.
Золото черных знамен.
Рвет и безумствует ветер.
С Фаустом Геббельс идет.
В бархатном, черном берете
Вагнер им знак подает.
Грянули бешеным хором
Многих наук доктора.
Немки с невидящим взором
Падали с криком «ура!». .
Кукла из желтого воска,
С крепом на верхней губе,
Шла и вела их навстречу
Страшной и странной судьбе.
1934
Бьют бaрaбaны, игрaет трубa,
В ногу с солдaтом шaгaет Судьбa.
В небе штaндaрт переливом горит,
Фюрер с бaлконa словa говорит.
Немцы стaновятся все нa носки.
Немки кидaют ему вaсильки.
Пенится пиво в тяжелых ковшaх.
Мaрши звучaт в музыкaльных ушaх.
Мaтери спешно рожaют детей.
Дети нужны для великих зaтей.
Кaждый ребенок вольет ручеек
В общий великий гермaнский поток.
Бурный поток обрaтится в потоп!
Тaк говорит господин Риббентроп.
Бледный, помешaнный, бешеный, злой.
С пеной зaпекшейся, с черной слюной,
Геббельс, последний презренный Терсит,
Бьется в пaдучей и в крик голосит.
Вздутый и темный, отъявленный плут,
Геринг шaгaет, сей будущий Брут,
Весь в слaдострaстной и пьяной тоске,
Холод кинжaлa почуял в руке.
Реют знaменa и плошки чaдят.
Сверху, из окон, кухaрки глядят.
В лaврaх нa локонaх, с лирой в рукaх,
Плaвaет Шиллер в своих облaкaх.
Гёте глядит с Олимпийских вершин.
Немцы стоят, проглотивши aршин.
Бьют бaрaбaны, игрaет трубa.
В ногу с солдaтом шaгaет Судьбa.
«СВЯЩЕННАЯ ВЕСНА»
Была весна.
От Волги до Амура
Вскрывались льды…
Звенела песнь грача.
Какая-то восторженная дура
Лепила бюст супруги Ильича.
И было так приятно от сознанья,
Что мир земной не брошен и не пуст,
Что если в нем имелися зиянья,
То их заткнет, заполнит этот бюст.
Как хорошо, что именно весною,
Когда едва зазеленеет лист,
Когда к земле, к земному перегною
Из городов стремится пантеист.
И в небеса, в лазурное пространство
Уходит дым, зигзагами струясь,
И всей Руси беднейшее крестьянство
На тракторы садится, веселясь.
Как хорошо, что в творческом припадке
Под действием весеннего луча
Пришло на ум какой-то психопатке
Изобразить супругу Ильича.
Ах, в этом есть языческое что-то!
Кругом поля и тракторы древлян,
И на путях, как столб у поворота,
Стоит большой и страшный истукан,
И смотрит в даль пронзительной лазури
На черную под паром целину…
А бандурист играет на бандуре
Стравинского «Священную Весну». 1932
КАК РАССКАЗАТЬ…
Как рассказать им чувство это,
Как объяснить в простых словах
Тревогу зимнего рассвета
На петербургских островах,
Когда, замучившись, несется
Шальная тройка поутру,
Когда, отстегнутая, бьется
Медвежья полость на ветру,
И пахнет влагой, хвоей, зверем…
И за верстой верста бежит.
А мы, глупцы, орем и верим.
Что мир лишь нам принадлежит.
1929—1935
ПРИЗНАНИЯ
Мы были молоды.
И жадны. И в гордыне
Нам тесен был и мир, и тротуар.
Мы шли по улице, по самой середине,
Испытывая радость и угар—
От звуков музыки, от солнца, от сиянья,
От жаворонков, певших в облаках,
От пьяной нежности, от сладкого сознанья,
Что нам дано бессмертие в веках…
Мы были молоды. Мы пели. Мы орали.
И в некий миг, в блаженном забытьи,
В беднягу пристава то ландыши швыряли,
То синие околыши свои.
Звенела музыка, дрожала мостовая…
Пылал закат. Изнемогавший день
Склонялся к западу, со страстию вдыхая
Прохладную лиловую сирень.
Мы были смелыми. Решительными были.
На приступ шли и брали города.
Мы были молоды. И девушек любили.
И девушки нам верили тогда…
Клубились сумерки над черною рекою.
Захлопывалось темное окно.
А мы все гладили прилежною рукою
Заветное родимое пятно.
Мы поздно поняли, пропевши от усердья
Все множество всех песен боевых,
Что нет ни пристава, ни счастья, ни бессмертья…
Лишь ландыши, и то уж для других. 1934
ДЫМ
Помнишь дом на зеленой горке,
В четырех верстах от станции?
Помнишь запах рябины горький,
Которого нет во Франции…
Помнишь, как взлетали качели
Над садом, над полем скошенным,
И песню, которую пели
Девушки в платьях в горошину.
Помнишь, как мы дразнили эхо,
И в строгом лесу березовом
Сколько, Господи, было смеха,
Сколько девушек в белом, в розовом!
А когда темно-синий вечер
Над земными вставал покоями,
Помнишь, как зажигали свечи
В гостиной с голубыми обоями,
Где стояли важные кресла
И турецкий диван с узорами,
И где было так чудесно
Упиваться «Тремя мушкетерами»…
1928, 1935
УЕЗДНАЯ ВЕСНА
Пасха. Платьице в горошину,
Легкость. Дымность. Кисея.
Допотопная провинция.
Клёны. Тополи. Скамья.
Брюки серые со штрипками.
Шею сдавливает кант.
А в глазах мелькает розовый
Колыхающийся бант.
Ах, пускай уж были сказаны
Эти старые слова.
Каждый год наружу новая
Пробивается трава.
Каждый год из неба синего
Нестерпимый льётся свет.
Каждый год душе загадывать,
Слышать сладостный ответ.
Для чего же в мире тополи,
Гул морей и говор птиц,
Блеск очей, всегда единственных,
Из-под ласковых ресниц?
Для чего земля чудесная
Расцветает каждый год,
Наполняя сердце нежностью,
Наполняя соком плод?
Для того, чтоб в милом городе,
На классической скамье,
Целый мир предстал в пленительной,
В этой белой кисее,
В лёгком платьице в горошину,
В клёнах, в зелени, в дыму,
В том, что снилось сердцу каждому,
Моему и твоему!
НОЧНОЙ ЛИВЕНЬ (На даче)
Напои меня малиной,
Крепким ромом, цветом липы.
И пускай в трубе каминной
Раздаются вопли, всхлипы…
Пусть как в лучших сочиненьях
С плачем, хохотом, раскатом
Завывает все, что надо,
Что положено по штатам.
Пусть скрипят и гнутся сосны,
Вязы, тополи и буки.
И пускай из клавикордов
Чьи-то медленные руки
Извлекают старых вальсов
Мелодические вздохи,
Обреченные забвенью,
Несозвучные эпохе!..
Напои меня кипучей
Лавой пунша или грога
И достань, откуда хочешь,
Поразительного дога.
И чтоб он сверкал глазами,
Словно парой аметистов,
И чтоб он сопел, мерзавец,
Как у лучших беллетристов.
А сама в старинной шали
С бахромою и кистями,
Перелистывая книгу
С пожелтевшими листами,
Выбирай мне из "Айвенго"
Только лучшие страницы
И читай их очень тихо,
Опустивши вниз ресницы.
Потому что человеку
Надо, в сущности, ведь мало.
Чтоб у ног его собака
Выразительно дремала,
Чтоб его поили грогом
До семнадцатого пота
И играли на роялях,
И читали Вальтер Скотта.
И под шум ночного ливня,
Чтоб ему приснилось снова
Из какой-то прежней жизни
Хоть одно живое слово.
1929-1935
Фрагменты рецензий:
Зинаида Николаевна Гиппиус (1869-1945; поэтесса, прозаик, драматург, литературный критик):
Он оказался нужным, т.е. вот эта его сторона, злободневный юмор, или нотка сентиментальности, отвечающая настроениям, блестящее, порою, остроумие, при способности к стихосложению удивительной. В стихах его чувствуется даже мастерство, что, пожалуй, уже роскошь, которую не все оценят. Способность же слагать стихи легко и быстро дала ему возможность исполнять внешние условия задачи, – писать постоянно, писать каждый день. Чутко понял стихотворец и внутренние условия этой принятой на себя задачи: его юмор нигде не переходит в сатиру; он осторожен и никого не ранит. Как далек он от длинных, тяжеловесных, часто неуклюжих, но сильных обличений Некрасова, или от гоголевского: «горьким смехом моим посмеются»!
Георгий Викторович Адамович: "Напрасно – замечу мимоходом – Дон-Аминадо скромничает и притворяется учеником Пруткова. Тот не писал так. У Козьмы Пруткова было не только меньше словесной находчивости, но и самый юмор его был площе, грубее, без щемяще-печального отзвука той "суеты сует", которая одна только и облагораживает смех. Дон-Аминадо прикидывается весельчаком и под шумок протаскивает такую тоску, такое сердечное опустошение, такое отчаяние, что нетронутым в мире не остается почти ничего".