Черная Принцесса: История Розы. Часть 1

– Глупая человеческая девчонка! – Шикнул парень и сжал челюсти сильнее, уже готовый не только прокусить и откусить ими фильтр, но и стереть же их в порошок вместе с ним, как на глаза ему попался нужный, оборванный тою же абзац, и все в нем, как и, казалось, снаружи его – прямо выдохнуло: вместе с начавшей уже трещать под побелевшими пальцами кожей чехла руля. – Перебегать на живом кольце, чтобы попасть на мертвый круг… Второй пояс… Лес самоубийц… Гарпии… М-м-м! Было бы весьма «поэтично», коль не было бы так иронично и глупо. Да и, чего уж там, тупо! Те ж не переносят темненьких… Сами такой цвет и такие же волосы – только и имея. И вот тут уже те самые: ирония и глупость! А не «слабоумие и отвага». Хотя…

И, посмеявшись в одиночестве над почти что и собственноручно сочиненной же шуткой от души с минуты две-три, он откашлялся и наконец выбросил докуренный бычок через форточку: с легкой же левой руки и такого нажатия указательным пальцем одной из кнопок серой пластиковой панели двери, слегка приоткрыв окно сверху. И тут же закрыл его! Правой же, в это самое время, опустил стопку листов ненадолго на колени и изъял из-под ворота длинной белой футболки уже давно холодившую кожу, но так и не вернувшуюся на свое прежнее место – на одежду, – во время движения и с общей занятостью рук, оставленную «на потом» и до окончательной же остановки, толстую черную короткую цепь: с тем, что было так близко его сердцу, сейчас и буквально, и ему же самому, в принципе – с такой же зажигалкой-подвеской и с гравировкой сзади А. И действующей, вопреки всему же и всем! Но и по желанию самого же хозяина – иметь всегда «под рукой» и буквально же подо ртом то, с чего можно было в момент прикурить, не обыскивая все карманы разом. Отвернув же ее буквой к себе и в грудь, он сменил одну руку на другую «на посту» и теперь уже полноценно прокручивал руль, маневрируя и петляя между впереди идущими машинами, время от времени. Правой же вновь поднял и придержал, но уже и на весу, стопку все тех же самых листов: стараясь вновь погрузиться и проникнуться, но уже и так, чтобы «больше не отвлекаться», в мир юного дарования, а по совместительству – и той, кого ему так еще и не представили. Но и зато – о которой так много говорили и писали, не показывая совсем. Даже: видео. Тем более – фото!

Почему? Не хотели! А он вот хотел? Хотел! И более того: желал. Жаждал. И почти что требовал. И не потому – совсем не знал: ни ее, ни их. Наоборот – знал: и ту, и других. Оттого и больше, сильнее всего «выпендривался» – с личным знакомством и представлением: приседая не только на уши, но и топчась же на нервах, пытаясь вывести из себя и заодно же на чистую воду, доказав же их собственную неправоту. Ведь пусть и не знал пока истинной причины этих пряток, по исключительно же их каким-то «своим соображениям», но определенно догадывался, что, возможно, и по тем же причинам, связанным с прошлым. А если и нет, то просто – из-за обиды! Банальной обиды – на его же молчанку с ними и отсутствие хоть какой-то конкретики. Вот тебе и козырь на Валета – прятки на молчанку. Да и на двух! Два козыря и два Валета – ровно. Те, кто согласились молчать, против тех, кто отказались, но и «замолчали» же: только уже со всеми и для всех. Не только же и с ней! Это-то единственное и радовало – не он один был в этом. С таким же, как и он сам, вторым счастливчиком, кто до сих пор блуждал, не имея возможности вернуться. Вернуться – раньше! Но, как и он же сам и в скором же времени, должен был так же появиться, дабы дособрать, наконец, весь пазл целиком. А там – уже и к уголкам можно было бы переходить, чтобы опоясать и замкнуть всю картину… маслом.

Правда, чем ближе он подъезжал, тем все сильнее и сильнее, с каждым километром, а там и метром – становилась чуйка на подвох и чей-то косяк. И не столько на них самих, сколько на продуманность и выверенность шагов: кого-то извне. Кого-то, кто были же и повязаны вместе с ними, но почему-то не собирались играть по правилам, решив играть на два фронта: за своих и за чужих. На пару шагов – так точно! А десятков или сотен – стоило узнать уже самому и по месту. Время ведь подошло еще вчера, а никто же: ни сном ни духом. Должны же были уже собраться и открыться. Как и дать же знать – об этом и ему. Хотя бы и отписать. Ждали ли его?.. А их обоих? Ждут ли и еще? Могли бы и не ждать уж. Или вскрылись, но молчат.., обидевшись окончательно. Но уже и на то, что обижались зря? Но если б только знали раньше то, что только узнали! Если узнали, конечно! Он бы и сам сделал это. Не с радостью, так раньше. Все бы рассказал, что знал, как то, что не знали они… Но в выборе между правдой и договором. Чуть ли и не на крови! Не на его и их, по крайней мере. И не тогда! Поэтому – и чуть ли. Выбор падал – не на нее. К сожалению ли, радости? Но Совет прямо «дал понять» – о запрете на любую раннюю самодеятельность. Да и куда уж прямее – заказанной дороги в небытие, куда они если не скопом пойдут, то частями? Так или иначе: связанные со всем произошедшим и привязанные к нему же… Пугали или нет? А хотелось ли рисковать и проверять в таком-то случае? Точно: нет! Ведь не зря же говорят, что был бы человек, в его случае существо, а статья бы нашлась. Собственно, как и каждый, даже самый чистый и невинный ангел, а там и грязный и повинный во всех смертных грехах демон знает, за что и на сколько, порой и навсегда, его могут судить. Кликать не хотелось, как и тыкать в этот высший улей, лишний раз.

Но что куда интереснее из того, что ему говорили и что он слышал, так это то, что даже его старший братишка переобулся и переметнулся. И куда, казалось бы? К кому?.. К ней же – девчонке! Как и они все – стал же помешанным. Но если с ними всеми термин еще был выбран почти правильно. И то почти, потому что не все за его команду и лагерь были. Не за его и правду! То в случае же со старшим – правильно и еще как! Но, как ни странно, по той же самой правде: будто от противного и обратного. Знали-то одно, но понимали разное – каждый и свое! Да и стоило ли делать ему акцент на нем? Однозначно! Он ведь давеча только расстался с одной – после трех да и почти что четырех лет отношений, а уже переметнулся и тоже запал на другую. Что и добило-то, по итогу! И не только потому, что, как ни крути, они с ним не только ближе всего и из них всех общались, но и одну лямку тянули – еще же и от той, какое-то время назад. Пусть каждый на своем плече и горбу, конечно… Но: одну! Но еще и потому что тот же примешивал и своего! Свои обиды, боль и ненависть. Девчонка же, по мнению среднего и с легкой руки старшего, от тех же его помешательства и западения – должна была уже отхватить за весь север и юг! Как за себя и того… Только – и ту! И только сейчас лишь, но уже и по мнению среднего, рыжего же, прийти в адекватность и более-менее отпустить. Отчего педаль газа почти равнялась с полом – и вот-вот была готова вылететь через него на дорогу. Но все еще держалась «на плаву», слегка лишь и иногда «подтапливаемая» высокой темно-коричневой кроссовкой правой ноги. Ну не мог брат, по его же мнению, так просто и без проблем, прежде всего для нее же самой, откинуть прошлое и перекинуться на настоящее и будущее. А если и «да», то должна была быть веская причина для этого. Куда более веская, чем само же прошлое и его безуспешные попытки от него сбежать. Но и вполне себе насущная, как сама прошлая, причина! Хоть и самим западением, как и помешательством это было бы весьма сильно назвать. Разве: обозвать. Да и как минимум! А уж странно – как максимум! Сестра, все-таки: пусть и «какая-никакая». Пусть не родная. И не единокровная. Пусть и только: названная! Как и племянница, крестница да и тем более дочь его же… и их отца. Но кто и как с ума не сходит? Да и не мог он что-то решать сейчас да и за них, как и за него и нее по отдельности. Но в чем уж был уверен – незаслуженно все это, что бы он там себе ни придумал и вследствие чего ни творил. Пусть и не видел все еще же и сам! Но уже был уверен – сам бы за себя на его месте такого для нее не хотел и не позволил.

Зато младший – как всегда отличился! Ведь и в отличие от него, того и всех, брал все от нее – в том числе и творческий потенциал. Ее «потанцевал»! Той, которая и автором-то не была указана. Хоть это и был черновик, но себя-то, не поскупился, написал черной гелиевой ручкой у правого верхнего угла. Случайна ли такая «очередная шутка юмора» в виде такого допуще-упущения? Нет. Имя-то он уже знал, пока же, опять же, не найдя его в тексте. И да, для него лично. Кому уж как не ему своим-то «в курсе» блистать. Особенно когда собеседник напротив – не. Нарочно ли? «Определенно»! Он безбожно присваивал и пользовал ее, пусть и указывая себя в соавторах, но зато не указывая никак ее. И пользовался ею самой и в своих же целях. Дьявольский одуванчик просто, а не брат!

– Акробат! – Цокнул водитель, вновь прибирая чтиво левой рукой в тень, правой же – опуская серую кожаную шторку от солнца с потолка. – Пизди́т как дышит, так еще и пи́здит без зазрения совести! – И тут же умолк, чтобы затем разразиться еще большим хохотом, в сравнении с прошлым разом, оценив свою сегодняшнюю занятную и чего уж там поразительную как никогда, нигде да и ни с кем, для него же самого игру слов: во вращении ударными и, сначала второй, потом первой… в одном и том же слове, словно и бензопилами. – Ты ли это, Ники?

И, бросив очередной быстрый взгляд по сторонам и в зеркало заднего вида, вернулся к чтению: перечитывая из-за приставучих мыслей один и тот же абзац – уже не по второму да и не по третьему кругу и вновь оставляя в поле зрения лишь текст и лобовое стекло. С последним же – чисто для проформы и будто «не плевать». Ничего ж не изменилось – с того не перехода. Не первого и не последнего… такого же, да и не такого, на его пути. Отношение же – все то же! Но скорее – для перестраховки себя и своей «красотки» или «ласточки», как он еще и сам же любил называть свою машину. Ведь если повзаимодействовать с прохожими, как и с водителями, как-либо он был еще готов, то отдать машину им и им же на поруки? Нет! Тот же ответ был – и на вопрос внутреннего голоса: об истинной причине его такой, пусть и мельком, но и проверки. И не смотрел ли он куда-то кроме дороги?.. Врал! «Безбожно». Но то, что особого значения не придал, как и всему, собственно, было правдой. Да, он глянул на само… серое кожаное сиденье. Но не из-за этого бы врал, а после и сознался, что именно на него, чем на то, что на нем стояло. Слишком много чести и одной ей – картине без стекла!.. Что стояла вертикально и была завешана черной плотной тканью, прикрывающей и перекрывающей весь обзор на нее, как и на ее темную позолоченную деревянную прямоугольную раму. Да и смотрел он на нее – так… Чтобы только проверить – не спала ли ткань и не упала ли сама картина, треснув сама и рамой? Не хотел видеть же – ее, в принципе. И дольше обычного в поле своего зрения, в общем. Как саму картину, так и ту, что была изображена на ней! Зачем же возил, если так неприятно, что даже завешивал ее? «Хороший вопрос». Кому, для кого и не для себя ли самого? Еще: лучше! Но ответом всегда было: надо и хотел. А вот так ли надо и так ли хотел? Уже оставалось – без ответа. Противоречил сам себе, но не мог по-другому. Время работало не на него. И если настоящее с будущим как-то еще барахтались в предсмертных конвульсиях и адской агонии… То прошлое – висело тяжким грузом. Ви-се-ло! Теперь же, вот, стояло позади и ждало своего часа, чтобы вскоре вновь повиснуть и висеть опять же и на своем же: законном и излюбленном месте. В кои-то веки – вернулась! В которые: точнее. И снова!.. И с ним же.

Приметив же взглядом нужный поворот и его же как съезд с дороги на парковку, парень бросил четвертую и пятую попытки не то что дочитать, а дочитать хотя бы до точки и понять хоть что-то, и закрыл «книгу», запахнув листы с небольшой закладкой – подвернутым верхним правым углом листа с абзацем, на котором так и остановился. И, таким образом, вернул им их почти что и прежний вид – под полупустым титулом с несколькими черными каракулями от руки соавтора! Провел по ним большим пальцем правой руки, чуть смазав стержень, и злорадно усмехнулся, покачав головой:

– Ай-яй-яй! Как жалко… Но – полно! Поздно плакать, милый друг… У всего в этом мире есть своя цена и всем воздастся по заслугам. Тебе ли не знать, дорогой братец!

После чего, отшвырнув «томик мертвой души» в сторону переднего серого кожаного пассажирского сиденья, взял обеими руками руль и, достигнув своей цели, дома, в котором жил, темно-синего, почти и черного стеклянного небоскреба, состоящего будто бы, и впрямь, лишь и из неровно стоящих друг на друге кубов в серой стальной квадратной «сетке», как обертке, отделяющей будто и только лишь тонированные окна друг от друга, с семьюдесятью девятью этажами внутри, начал съезжать на его подземную парковку: открыв предварительно и у въезда в нее же серую пластиковую дверь-штору с небольшого серого пластикового пульта дистанционного управления «воротами» – с одной кнопкой на ключах; и проехал внутрь нее, находясь почти все так же, только уже и поверх, «в окружении» таких же стеклянных, но и сравнительно ниже и светлее высоток: в виде «синей спирали», «голубого усеченного конуса», «серого цилиндра», «зеленой шестиугольной призмы» и «желтого неровного сталагмита», чтобы, будучи полностью ею поглощенным, со щелчком челюстей же двери позади себя и пропущенным в глубокое темно-серое помещение, под почти что гулкую и мертвую, отчего и по ощущениям какую-то холодную и морозную тишину, прерываемую разве что шуршанием и потрескиванием мелкой гальки под колесами, дать увезти и увести себя все дальше и дальше от любопытных глаз, чтобы оказаться в самом ее конце и занять свое «коронное место» – в самом дальнем углу от въезда и выезда, почти что и у самого лифта с его серыми металлическими створками, вне зоны видимости, слепой зоне, серых пластиковых камер с черным окуляром – «глазом», – расположенных по всему периметру и на каждой же серой крашеной стене и почти же что у самого побеленного потолка с серыми металлическими плафонами, белым светом и датчиками, реагирующими на любое движение.

В который раз же уже вернулся? Но и в этот раз надеясь да и точно уже зная – на подольше. Если не навсегда! Ведь другие, как раз, явно надеются на обратное. А он не привык соответствовать ничьим ожиданиям. Разве что: своим! Явно противоречащим другим же, чужим и иным.

– С возвращением домой, милая! – Поздравил, будто бы и «в пустоту» и для других, на деле же «своего нечеловека» и для себя, нараспев и громко он, притормозив, и сразу же покинул салон, закрыв за собой легко и мягко, почти что и нежно дверь с легким хлопком: любуясь теперь со стороны своей милой «красавицей» в свете же ламп-софитов, но и, конечно, не забыв о себе – в ней же, как в зеркале.

Пробежав же взглядом и по своему отражению, слегка размытому и мутному, что на двери машины, что и в ее тонированном черном стекле, он оправил ворот все той же футболки, но уже и с цепью поверх и спустился руками по телу и ткани вниз, разгладив ее, как мог, руками: ведь за длинную и весьма долгую дорогу – вещь успела не то что изрядно смяться, но и свернуться на нем в гармошку, теперь лишь топорщившуюся во все стороны и обтянув, между делом, его тело же и «не там, где надо». Но а парень же старался, вот таким нехитрым способом, вернуть все назад и как было, как того и требовала сама вещь, на свои же места: прикрывая параллельно ей и верхнюю же часть, до середины бедра, штанов.

Сказать из всего этого, что он был критичным к себе, ничего не сказать. И еще же: недоговорить. Да и вовсе – соврать. Более того: соврать в наглую, как и он же сам себе ранее – безбожно. Весьма критичен! И это же угадывалось невооруженным глазом – по той же отражаемой и отзеркаленной от вида и действий к самому же себе, недовольной и оттого еще больше корчившейся и скрючивающейся мимике его же лица. Даже и излишне критичен! Хоть при росте в метр восемьдесят – он и обладал достойной физической формой: но все продолжал искать себя и идеал самого же себя – идеальное себя понимание. Будучи уже худым и высоким, почти что и «поджарым», он, как вновь же просматривалось, не останавливался ни перед чем. Тем более – на достигнутом. И хоть жира в нем как не было, так и нет, все же и из того телосложения, как и почти что мышц, он, что и было опять-таки понятно, тренировался, занимался спортом дополнительно – для поддержки имеющегося на момент. А статус демона, как ни крути, никак не мог ему помочь: ни прибавить, а уже тем более ни отбавить кубиков пресса – к имеющимся и от имеющихся же шести. Что было знатным упущением и существенной недоработкой, как по нему же самому! То-то он и оттягивал ткань футболки все ниже и ниже – в попытках отвести взгляд от этого недоразумения. Как и от худых, пусть и слегка подкачанных, но и все же плеч и грудной клетки. Да и от такого же торса и узкого таза. А уж про худые и длинные ноги, как и руки с длинными и тонкими музыкально-инструментальными пальцами, вообще стоило бы промолчать. Если бы! Если бы он стеснялся их так же, как и пресса… Более-менее. Но и не его же отсутствия! Но если последних он и стеснялся, то определенно чуть меньше – всего остального. Смотря по той же футболке… с подвернутыми, казалось бы, никакими, но и все же рукавами. То вот уже ноги – чаще старался «паковать» в широкие и безразмерные, мешковатые штаны. И покрывать их еще же и сверху чем-то. Как и что было, опять же, видно сейчас.

Пару раз же еще присев в них и растянув ткань, он попрыгал на месте – дабы размять заодно и стопы, затекшие в кроссовках. И уже бы наверняка сопревшие, если бы не его способность, а точнее и не способность: не чувствовать температуры окружающего мира. Она никак не влияла на его собственную, имеющуюся стабильной и стандартной изначально: что и больше была скорее для проформы – как отсутствие же отличий как таковых. Как и у всех обращенных существ. Есть и есть! Он не мерз и не парился. Не разменивался на мурашки и пятна пота. Обходясь и легкой одеждой – во все сезоны. Что нижней, что и верхней.

Но а затем вспомнив о «последней детали своего образа» на сегодня, он перевел взгляд на заднее сиденье машины и с тяжким выдохом открыл заднюю же дверь, изъяв из салона свою светло-коричневую кожаную куртку: лишь слегка зацепив картину правым плечом, когда лез за одеждой и вылезал с ней обратно. Будто и в назидание – почти проигнорировав ту! Но зато не писк датчика серой пластиковой приборной панели, среагировавшего на открытую, точнее незакрытую дверь. Показав уже тем самым, что они – не на одном «уровне важности» для него. И почти сразу же закрыл дверь вновь, но и уже заднюю и все так же ведь мягко и легко, как и свою же до этого переднюю. Затем облачился в верхнюю одежду, не застегнув, лишь оттянув ее вниз и закатав рукава на три четверти, выудил из-под левого ее рукава все тот же свой браслет и только тогда вернулся уже за рамой и за рукописью. В обратном же порядке! Дернул последнюю не последней с переднего пассажирского сиденья правой рукой, вновь ненадолго вернувшись в салон, но и не сев, все под то же «музыкальное сопровождение», пока же левой – быстро изымал ключи из зажигания и сунул их в передний левый же карман штанов. Скрутил листы все в тот же самый «тубус», вернув им их прежний вид, и спрятал его во внутренний правый карман куртки. После чего протиснулся между передних сидений, взял обеими руками картину, протянул ее так же между сидений к себе, не на руках же и над головой ее нести как «знамя» или к груди прижимая со словами «Моя вы дорогая…», в самом деле и, наконец, вылез, закрыв уже ее, как и все двери, за собой окончательно. Во всех же смыслах! Но и только уже толкнув ее своим левым боком. Так как держал полотно все еще в двух занятых своих руках и перед собой: будто и набедокурившего с его же одеждой ребенка или нагадившего в его же обувь кота – в желании сразу не убить за «красивые пуговицы» или некрасивые черкаши, а еще и какое-то время помучить! Чуть облокотив и на дверь с крышей машины, чтоб не сбежали раньше времени. Но и кроме шуток – чтобы откинуть край ткани с правого верхнего угла и проверить один раз, целиком и прямо. И быстро! Лишь на сохранность и целостность холста. Не присматриваясь и не приглядываясь.

– С возвращением и тебе, блудная дочерь! – Сгримасничал парень, поджав губы и сморщив нос. – Вот… Каждый же раз клянусь, что в последний раз тебя куда-либо беру с собой и каждый же раз себя кляну, что привожу обратно. Все! Этот – последний! Бурлак замахался, наконец, и сам! – И чуть ли не плюнув в лицо изображенной, своей как никогда же ставшей ядовитой слюной, он вновь «запечатал» картину и сжал ее правой подмышкой. Затем – пролез левой кистью вновь к ключам в карман по левой же стороне своего туловища и оттуда уже, не извлекая их, с легкого нажатия одной из уже «памятных» кнопок на сером пластиковом пульте уже дистанционного управления машиной и писка, как и одновременного щелчка закрытия всех дверей в ответ же на действие, закрыл машину, ставя ее еще и на сигнализацию. – Подышали и хватит! Нас ждут великие дела…

И, повернувшись на пятках, зашагал в сторону лифта. Продолжая дебаты с самим собой и усмехаясь же «идущим» за ним по пятам фонарям:

– …и приятное времяпрепровождение, само собой. В обществе же нашей «некогда прекрасной, но и до сих пор любимой как и любящей же нас с тобой семьи»… В большущих кавычках, надо сказать! Но это и взаимно – обижаться не стоит. Воду не возили, да… Но и тебя же – вполне хватило… Мне! И почему я один-то мучаюсь? Чье творение – тому и тапки? Брось!.. А то уронишь… – С губ янтарноглазого сорвался хриплый смешок. Возникший так неожиданно и громко, что даже и одновременно глухо и глубоко, будто утробно и из недр самой души, что даже и прогремел, будто выстрел. Послуживший и залпом для уголков губ, позволив разойтись им по своим сторонам: как в море корабли. Под щелчок же и серой металлической кнопки на такой же панели у двери лифта – с легкого нажатия не менее же свободного мужского левого пальца, – и тут же погрузился вместе со всей кистью в левый же передний карман штанов, вторя правым. – Разве что белые… Творили-то вместе! Больше пусть и вытворяя, конечно… Но и не суть! Ему-то ты – не сдалась! А мне? Мне «сдалась», что ли? Я что, рыжий? – И только правая его темная бровь хотела саркастично взметнуться над левой, уже и приготовившись к этому, как серая же металлическая дверь раскрылась, отъехав, и явила зеркальное нутро кабины: вместе с фигурой парня и рыжей же его шевелюрой в отражении. – А! Ну да. Но… Ну и что! – Фыркнув и сплюнув куда-то на пол и себе же под ноги, он вошел внутрь и еще раз осмотрел себя. – Не поэтому – все это. И не поэтому: сдалась! Хоть я и продолжаю с тобой говорить, зная, что ты рисунок! Схожу ли я с ума? – Откинув левой рукой челку назад, он хмыкнул сам же себе и на себя и развернулся спиной к зеркалу, опираясь на него спиной. – Или сошел? Так, не надо. Вот бы второе! Но и не с тобой. Да. С самим собой ведя беседы праздные… А чего и нет? Более приятного же человека для общения и не найти. Как и не. Нечеловека! А вот менее, хоть человека, хоть нет – вся квартира. И все же мое окружение вместе взятое. Выбирай… Вот именно: Не хочу! Куда ни плюнь… Тьфу. Попал!