Полдень древних. Арьяна Ваэджо

Но тут – лодка. Спрятаться невозможно. А напуганные мозги все не унимаются. Тогда он и приходит, болезненный бред. Будто спишь наяву. И это нехороший сон, тяжелый. Больше там про страхи и опасности. Потом таки засыпаешь незаметно, и просачиваешься в какой-то совсем уж кошмар. Подкидывает – и вот она рука. Ей мало распухнуть, она ноет. Ну, вдруг забудут про нее…

В такие моменты многое вспоминается в неожиданных ракурсах. Недаром древние считали боль, ранение, входом в иной мир. Измененным состоянием сознания. Довольно мощным, кстати, как из той же Махабхараты явствует. Кому-то надо для этого быть утыканным стрелами, как еж, а кому-то, вот, руку сломать…

«Ты видела меня иным…» Неизвестно, что имеет в виду небесное воинство, но были в истории такие ребята – берсерки. Очень блажные. И не дай бог их рассердить. Если не снесут голову – помрешь от страха. Говорят, люди очень меняются в припадке. Так, что привычные уже ко всему, уголовных наклонностей, дядьки, бегут, не помня себя, прятаться…

Так что, это, лучше не сердить…

Она нахохлилась. Застегнула ветровку до горла, поглубже засунула руки в рукава. Не жарко… Бывали погоды и поласковей.

Сар греб, улыбался, рассеянно смотрел по сторонам. Всю жизнь так делал, привык. Короткая борода торчком, по мешковине рубахи ездят соломенные косы. Великий предок, современник Кришны, персонаж из Махабхараты… На фоне суровых обстоятельств…

Предки, как явствовало из учебников истории, были людьми неприятными. Дикими, угрюмыми, не любившими гигиену, имевшими обыкновение воевать, интриговать и делать гадости. И этот, рано или поздно, начнет? Вот, блин! Вода, лодка, трава, деревья… Но пять тысяч лет тому назад!

Однако, хочешь-не хочешь, имеется такое понятие, как Арьяна Ваэджо… Родина Заратуштры… Земля… Вокруг… Страна такая… Называемая одним из ее жителей Арианха Ваержда. Если убрать все свисты, шипение и оттенки «р» получится Арьяна Вежда. Прям отчетливо помнилось, как он это произнес, там у озера… Значительно, с расстановкой. Ты, мол, теперь в Шамбале, соответствуй…

Арктида, значит… Страна магов… Населенная, по-видимому, такими же ангелами, как этот Сар… Несмотря на все ругательства официальной науки она была? Пять тысяч лет назад, здесь… В России… В Пермском крае… Веселенькое дело.

Не верю! Почему здесь-то? Ведь куда только эту самую родину индоевропейцев не помещали.

Хотя про Урал говорят разное. Много такого, что подтверждает. Да, жили здесь последние арьи, пережившие свою Мать, гигантский континент в районе полюса. Тысячи лет назад их земля замерзла и ушла под воду. Так говорилось и писалось мистиками. Знаменитая арктическая теория.

Отношение к этой теме, с легкой руки, собственно, последователей арктической теории, было сложное. Наци наворотили здесь изрядно. Но, вот, если проследить по историческому следу, в Индии, например – арьи были надменными ксенофобами, обладавшими некими высокими технологиями. И до добра они их, как правило, не доводили, потому были забыты от греха. «Бхарата погибла…», – он говорит. Что значит «погибла»? «То же ждет и нас…» Кого нас? Местных арьев?

Мысли скакали и путались. На вопросы ответов не было. Задай – гипербореец этот примется нести околесицу, вперемешку с матом. Конкретики никакой. Так что эмпирически. Со временем выяснится.

Каким временем? Господи, рука болит. А вдруг это гангрена?

Мелькала надежда, что ее все-таки морочат, и Сар этот – какой-нибудь гурудев, вроде дона Хуана, инопланетный наблюдатель, даже хрононавт. Хотя последнее – уже перебор. Масло масляное под масляным соусом…

А лес, астра и этот зверо-овощ? Приснились? Хорошо бы… Надо наблюдать. Сейчас, только умощусь поудобнее. Она прилегла в лодке. Собралась клубком и исподтишка наблюдала за Саром. Надо делать вид, что спишь.

***

Урывками, сквозь пелену сна, она видела ту же картину. Деревья, блеск близкой воды, силуэт человека, неутомимо работающего веслом…

Как в колыбели. Бог знает, как укачиваемые младенцы понимают себя и взрослых. Эти великаны их морочат, пугают и, одновременно, интересуют?

Вечерний свет мягко рисовал детали. Стоя коленом на приступке, Сар все чаще отвлекался от гребли. Два-три наклона и застыл, присматривается.

Он был очень величав. Возвышенно красив. Приглушенный свет «дает» облик с исчерпывающей откровенностью. Как точный виртуозный рисунок. Ни одно из выражений невозможно скрыть…

Очень странных на данный момент выражений… Ощущения в себе тревожной тайны.

Такими слегка настороженными, удивленными, люди выглядят, когда нечто новое и странное не дает им покоя и возможности жить обычно. Тени мыслей и чувств проносятся по лицу, как силуэты ветвей, сотней причудливых масок.

О чем такой вот человек может мечтать в летних сумерках? Даже представить невозможно. О покое, убежище, приятном приключении, ожидающем, как причалит? Может быть…

Он – молодой путешественник, одержимый всеми стремлениями тела. Нужна, в том числе, и женщина. Где взять? «Леса на много переходов» – как сам говорит… Но тайга, она – кузница удивительных альянсов. Из серии «нарочно не придумаешь». Матушка необходимость…

Но такой ангел… Это вроде нежданного сексуального интереса какого-нибудь олигарха или суперстара. Понимаешь – человек сильный и, в конечном итоге, будет по его. Но мерзко внутри. Лезут в голову нескромные эпизоды из древних хроник.

Некогда пастухи, сходя с ума от похоти, влюблялись в коз. Именно так, влюблялись. Испытывали к ним нежность, украшали, стремились быть рядом. Неизвестно, что было у них в голове. Но факт присутствует – однажды животное освободило от проблемы. И это хорошо…

Все будет хорошо до поры… Но однажды парень разыщет в лесу какую-нибудь гиперборейку, тоже красивую и сверхчеловеческую. Застесняется, будет напряженно думать, куда меня деть. Из коз, например, в особо бурных случаях делали кебаб…

Мезальянс… Герой и его неприличная игрушка. Чем бы оно там ни было – предметом, животным или человеком…

Вот, что я за старуха? Ворчу все. По законам жанра должна гордиться… Такая Золушка…

Не, не Золушка – Баба Яга. Костяная рука… Больная старуха… И на голову тоже…

Случается порой с человеком нечто, крышу сдвигающее необратимо. Житейские откровения в большинстве. Где видно тебя со стороны.

Собственное ее отражение в зеркале никогда не вызывало нареканий. Ну не к чему придраться – все на месте. Да и люди к ней относились без скрытого отвращения. Но однажды… Однажды довелось посмотреть видео, снятое в какой-то разбитной, полупьяной компании. В ее двадцать с хвостиком, это было первое кино про себя. Как-то инстинктивно всегда избегала камер. Посмотрев – понялось почему.

Все даже примолкли к концу сюжета. Выразил общее мнение смешок оператора: «Ну, мать, камера тебя не любит!» С тех пор ее не обманывало отражение в зеркале, и людей она начала избегать. Но, в любом случае, знать правду – преимущество. Даже роскошь. Учишься с этим жить.

Ангел, вон, тоже, наверное, знает о себе какую-нибудь правду. Сверхчеловек все-таки…

Стоит сейчас перед ней зеленый ящер, а выглядит как бог гармонии Бальдр. Прекрасный лик, золотые косы, одежда эта, из мешковины, и та прекрасная…

Она нервно усмехнулась.

– Чего скалишься? – Сар рассматривал ее. Весло положил, встал с приступки во весь рост и немного подался назад.

Совсем стемнело. Видны были только силуэты.

– Да жизнь она вообще смешная штука.

– О да, просто обхохочешься… – он повысил голос, – держись, будем причаливать.

Лодка дернулась и въехала в кустарник.

Глам. Мета шестая

– О, это золотое дитя! – Црила задумчиво оглаживал бороду, – оракул говорит о нем странное…

С такими, как Црила, нелегко. Не от мира сего человек. Неспешный темп речи, бесконечные паузы, взор, устремленный мимо всех и вся… Выбесит даже смиренника… Но жрец был голосом в вежде непререкаемым. Дарителем пути…

Впрочем, на него невозможно сердиться. Доверчивый взгляд, нежная улыбка. Дитя и бог… Понятно, почему эти люди ярким солнечным пятном живут в памяти всю жизнь.

– Он – избранный, Глам, понимаешь. У него странная судьба. Но мальчик – тот, кто вернет вежде силу. Будь с ним осторожен, – обернулся, – Радко, подойди!

На шкуре, у толстой ножки стола играл малыш. Бледное, худое существо из тех, кто избирает путь жреца и в обществе себе подобных почти не нуждается. Представить его рослым плечистым парнем… Тут даже богатого воображения не хватит.

Црила протянул руки и закутал в объемных рукавах этого своего угрюмого нахохленного птенца. Тот прильнул доверчиво и выглядывал из мятой ткани.

– Это Глам, будешь жить в его доме.

Мальчик нахмурился, отстранился, посмотрел на Црилу.

– Почему ты отдаешь меня ему?

– Так надо, так было со всеми – и с ним, и со мной…

– Но он страшный! Я не хочу у него жить!

Црила улыбнулся, прижал к себе ребенка и поцеловал в висок.

– Не обижай его. Просто он сильный и решительный, как рысь. Помнишь, мы видели…

Так он и остался перед глазами этот светловолосый детеныш семи лет. И часто вспоминался именно таким в минуты гнева… Характер у него оказался не из легких. Настоящий маленький демон. Как говорится, воин божьей милостью. Не доводилось еще видеть столь яркого различия внешности и духа.

Но подобные прирастают к сердцу крепче всего.

***

Через много лет, когда он вернулся иным, приняв страшную чашу, так счел нужным ответить на вопрос: «Зачем?»:

– Я хотел быть как ты. Понять тебя, отец…

Рослый, плечистый муж, шесть локтей силы и злобы. С этой, своей, странной улыбкой гандхарва…

«Люблю тебя и всегда любил» – именно это говорил его взгляд. Смело и беззащитно, как открытая ладонь.

И в то утро он так смотрел, перед уходом… Не могу… Даже в мыслях причинить ему зло. Моя кровь… Моя гордость… Мое сердце…

Лина. Обстоятельство одиннадцатое

Из такой торпеды сразу выбраться на берег не получится. Сперва надо в воду прыгать. Что Сар и сделал. Вымочил одежду до пояса. Некоторое время возился с лодкой, к отмели вел. Потом возник рядом, дотронулся до плеча.

– Цепляйся!

Неспешно рассекая воду, двинулся к берегу. Каждое движение остро ощущалось. Было приятно вновь оказаться в его мире. Мягкое давление, шорох волос, дыхание, тепло… То самое электричество, которое возникает в тесной близости двоих.

И зависимость… Рождающаяся помимо воли… На каком-то глубинном, животном плане. Тяга к стае. Блаженное чувство защищенности среди теплых, мохнатых боков. Она, одиночка, лишена была этого. И тело, дорвавшись, свирепо отстаивало свое право, заставляя мучительно зависеть от людей, отношений, обстоятельств. Боялась она этого. Даже думать боялась…

Особый «финт ушами» – зависеть от такого… Это, вроде, ты – фанат рок-звезды.

Но тело… Оно пело свою песню.

Когда ангел был человеком, среди прочего, восхищал разум его движений. Он двигался с максимальным удобством для себя и других. Это, вот, знаете, слегка посторониться, чтоб пропустить. Даже еще не забыть приветственно поднять шляпу. Как в хорошо просчитанной сцене… У Сара это было без репетиций. Бывают такие люди, с телесным разумом. Их не надо ни о чем просить, с трудом двигать в нужную позу – сами понимают. Не подошел, ведь, со стороны больной руки, удобно подхватил под спину и колени, так что и держаться особо не надо… С детьми так обращаются, с младенцами совсем.

Темнота. Она все усугубляет и страхи, и остроту ума. Жизнь перетекает в плоскость запахов и звуков. Плеск воды, шорох ткани, пот, характерный металлический запах грязной одежды, тина, речная вода… Вся эта природная атмосфера содержала в себе, однако, странную примесь. Не острый, на грани сознания аромат пряностей в смеси с какой-то откровенной химией. Как измятый пластиковый стакан в траве… Сначала подумалось – разбав пролился. Но нет, в этюднике казеин и льняное масло… Нефть? Ацетон? Лодка чем-то пропитана? Впрочем, едко могла пахнуть смола.

Этот контраст естественного и искусственного – как раз про творящееся. Страх неестественных обстоятельств, непрошенных эмоций…

Ежели телу твоему есть хозяева – это еще пол-беды. Хуже, если хозяева есть у души… Эта ангелова красота… Да нет, какое там красота, математическое совершенство! Когда меркнет и опыт, и здравый смысл. И только один есть вариант – идти вслед. Не раздумывая, не сомневаясь…

Как у фотографа, подвизавшегося, в том числе, и в области рекламной фотографии, у нее были сложные отношения с красавцами и красавицами. Для человека это – тяжелое бремя. Быстро учиться собой торговать. Мозги, в результате, расти перестают. Намертво застревают где-то в подростковом возрасте. Ну, потому что и так сойдет. Покупают же…

Но здесь… За этим надмирным ликом стояло нечто большее, чем приманка природы. Сила! Неведомая и разумная сила! Даже сложно ее себе представить…

Застыв в мокрых кустах, она оглаживала руку. Слава богу, хоть болит…

Сар давно уже растворился в листве. Занимался там чем-то своим. Из-за веток, в бархатный мрак ночного неба валил дым.

Нет, братцы, один должен быть у сердца человеческого хозяин – Бог. Беда, если не так…

***

Костер, разведенный Саром, меж тем, вовсю горел. Было приятно примоститься поблизости. Нашелся этюдник. Она положила его на какую-то кочку и уселась. Ни двигаться, ни смотреть, ни думать не хотелось. Рука болела и начала не на шутку распухать.

Закончив с огнем, Сар потянулся, с удовольствием хрустнул костями, и принялся за узел на поясе. Понять его можно. Низ рубахи и штаны были мокрые. Где ему еще раздеваться, как не в тепле у костра? Она отвернулась.

– Извини, знаю, что ты этого не любишь, но холодно.

Сар стоял спиной к огню и ему, можно поручиться, приятен был этот жар. Обернулся.

– Кстати почему? Когда одет, ты, значит, хороший, а когда голый – плохой. Так что ли?

– У нас нагота имеет подтекст. Когда ты раздеваешься перед человеком, ты, вроде бы, его домогаешься.

– Чудно. Тогда если следовать логике твоих слов, новорожденный домогается матери, а тот, кто купается – воды или, может, рыб?

– Ну, не надо передергивать. Ты знаешь, о чем я.

– Не знаю. Вы, что ли, в одежде купаетесь?

– Да. Есть для этого специальный костюм, очень скудный.

Сар усмехнулся.

– Даже в утробе кутались бы, если могли! Почему от мира надо прятаться? Он у вас грязен и жесток?

Она пожала плечами:

– Ну, просто, принято так… Прилично…

Сар с минуту молча смотрел на нее, потом сел на корточки и принялся ворошить хворост. Через время поднялся и канул в темноту. Вернулся с корягой, тяжелой, разлапистой, бросил у костра и принялся развешивать одежду. Приладив весь скарб, уселся на обрубок ствола. Странно было вот так пребывать поблизости от совершенно голого человека и вести с ним некую отвлеченную беседу. Никогда не пробовала, но забавно. Такие перипатетические рассуждения античных мудрецов. Сара его вид не смущал нисколько. Пришлось настроиться снисходительно и, по возможности, не прятать глаза. На ее памяти мужчины, рискующие себя, таким вот образом, показывать, всегда чего-то ждали от зрителя. Даже на нудистском пляже. Интересно, личные это его предпочтения или у них обычай такой?

– А вот скажи Сар, неужели тебя не возбуждает нагота?

– Почему она должна возбуждать? Или вы хотите любви оттого, что у вас пара ног и два глаза?

– Но такая открытость означает, что ты принимаешь от зрителей все. В том числе и похоть, к которой ты, к примеру, не готов.

– Я должен этого как-то бояться. И мыться в одежде, чтобы меня, упаси боги, кто-нибудь не захотел?

Она усмехнулась.

– Я кажусь тебе глупым?

– Нет. Просто я перепутала тебя с подружкой. Мужчине это, наверное, надо, чтоб хотели.

– Да, знаешь, не всегда. Но могу поручиться, ты не об этом хочешь спросить. Поражена, что близость у нас не начинается из такого же далека, как у вас. Когда просто снять одежду – это уже какой-то намек.

– И что, без разницы – голым быть или одетым?

– Ну, согласись, одетым быть теплей.

Она поймала себя на гримаске недоумения. Мол, «нет мне дела, но странно».

– Ты прав, у нас постепенно обнажаться перед тем, кто тебе нравится это такая игра. Язык намеков. Думай что хочешь, но жизнь без этого бедней.

– Может ты и права, – Сар искоса посмотрел на нее и томно закатил глаза, передразнивая, – велика радость быть заложником собственной одежды и считать ее чем-то вроде руки или ноги. Потеряешь – вроде калекой стал.

Он рассмеялся.

– Разве непонятно чего я хочу, без разницы, голый или одетый. Я не убедительно это показал?

Он настойчиво ловил ее взгляд. Но выражение это постепенно сползло в жалостливую гримасу.

– Впрочем, вижу не до того тебе.

Это он, наверное, заметил, наконец, что сидят в обнимку с больной рукой. Если ее гладить и время от времени менять положение – меньше ныла.

– Подожди!

Сар порылся в торбе, протянул ей давешнюю пеструю, пахучую ткань и принялся одеваться. Как и любой воин, был предусмотрителен, и переменой платья в дорогу не пренебрег.

Покрывало при ближайшем рассмотрении, оказалось причудливо вытканным, пестрело многоцветным узором. Но скорее всего – это был плащ. Потому что – завязки, два недлинных шнурка посредине, чтоб на шее держалось.

В сарову сторону она избегала глядеть. Расхожий вариант эротической игры – когда раздеваются, медленно, со вкусом. Но бывает, вдохновляет и другой – когда надевают платье, прилаживая, поправляя его на себе…

Земляки саровы белья носить не имели обыкновения. Понятно – одежда летняя, ее часто меняли. Новый наряд был из той же мешковины, что и прежний. Этакая дерюга в рубчик, невероятно застиранная. До состояния очень ветхой, мягкой тряпки. К телу прилегала, как вторая кожа, сразу попадая во все его складки и выпуклости. Едва надел – кажется уже неделю не снимал. Но не объяснишь – красиво… Такой же эффект имеют хорошие, дорогие джинсы. Подчеркивают то, что надо подчеркнуть…

Сар был стройным, сильным человеком, гармонично сложенным и длинноногим. Однако внешность его производила странное впечатление. Даже в неясном свете пламени замечалось, сколь разнятся формы головы и тела. Красивое, породистое лицо кость предполагало тонкую и легкую, как у птицы. Но тело из темы выпадало – крупное, грубоватое, что-то больше про овчарок или лошадей. Этакий юный кнехт из крестьянских парней. К голове от одного человека, то есть, пришито тело другого… Так бывает?

Оставалось только в подробностях, этот его, ароматический плащ изучать.

– И зачем ты мне его дал?

– Чтобы подержала и, знаешь, еще понюхала. Не можешь ведь не чувствовать запах.

– Да, пахнет крепко. Модный парфюм?

Сар усмехнулся:

– Травяной сбор, чтоб голос его слышать.

– Чей голос?

– Покрова.

– А ты считаешь, что нам есть о чем поговорить? – плохая идея ерничать над дорогими шаманскому сердцу идеями. Но искус велик.

Сар досадливо покосился.

– Слова чади, да хоть из собственного твоего короба вещей, могут жизнь спасти, увести от боли и страха. Слышала, поди, Нагу?

Она вздрогнула и примолкла. Чертов этот псих, то ли следит за ней, то ли мысли читает. С минуту они смотрели друг на друга. Сар нахмурился.

– Все, хватит языки чесать!

Взял плащ, и, отойдя немного, растянул на руках.

– Смотри…

И она увидела…

***

Горел костер. Сар поднимал растянутый на руках плащ, и весь его рисунок, неимоверно сложный и пестрый, раскрылся, подобно картине. Отсвет пламени падал на шероховатую ткань и четко высвечивал широкий круг в центре. Мир поплыл перед глазами. Осознавала она себя уже не человеком, а узором, жила внутри него. Центром и сутью был рисунок в круге, простой и невероятно сложный. Едва не вся вселенная была внутри него, и, в то же время, это была всего лишь свастика, шестилучевая, с острыми углами рогов. Она медленно вращалась, сопровождаясь тонкими радужными всполохами. И все это происходило в томительно тягучем, замедленном ритме, будто пластинку поставили на малые обороты, и она басит, тянет слова. Так бывает еще, когда мы, задумавшись, глядим в одну точку, не в силах справится с пронзительной ясностью момента. В такую минуту ни о чем не думается, просто нет возможности оторвать взгляд. От чего? Да понимать бы еще. Бывало с ней такое… Пропущенные станции, обиженные знакомые, отдавленные ноги… Пару секунд, ну от силы минуту, длится эта странность.

Сейчас состояние было прозрачным коробом, в котором сидишь, не двигаешься, не мыслишь и даже, кажется, дышишь через раз. Но отчетливо осознаешь, что вокруг творится.

Там, за блестящей гранью, все воспринималось фрагментами. И первым из впечатлений был Сар, который сидел перед ней на той самой коряге, почему-то обвязанный плащом. Он завязал его вместо пояса, отчего в таллии сделался толст, и смотрелось это странно, даже жестоко. Совершенно непонятно зачем так поступать с произведениями искусства. Их надо вывешивать на площадях, говорить речи и еще, наверное, применять вместо флагов.

Было очень забавно наблюдать свои пальцы. Они топорщились под его руками, и очень это напоминало игру с кошачьими лапами, когда нажимаешь на подушечки, и выходят когти. Правда, коты это редко терпят спокойно. Пока она размышляла, не мяукнуть ли, потому что под суть момента как раз подходило, начало твориться странное. Сар этот чертов принялся ее щекотать. Ну, так, наверное, можно назвать действие, когда человек нависнув, быстро, едва уловимо, бьет по разным местам на теле. Два удара в шею, два пониже в ключицы, потом под ребра. У него жесткие пальцы. Но это не больно, а скорее щекотно и смешно. Он издевается просто. Причем стащил с нее куртку, даже свитер и белье, оставив по пояс голой. Она помотала головой и уже не удержалась, начала хохотать. Потому что вспомнила, как случилось однажды попробовать веселящий газ…

Странно, что видела она все творившееся будто глазами двух человек. Одна ее часть хохотала и отмахивалась, другая стояла поодаль и наблюдала. Сар оскалился, ругнулся, судя по интонации. Представьте, можно ругаться даже на праязыке, и, зайдя за спину, то есть ей же самой, стиснул основание шеи. Стало твориться странное. Раздвоение прекратилось. Она сидела теперь выпрямившись, как палка, и безропотно позволяла ему до себя дотрагиваться. Невозможно двигаться, шевелились одни глаза.

То, что он делал, было родом массажа, когда человек то одним, то несколькими пальцами, довольно болезненно надавливает на разные точки тела, выбирая их по одному ему ведомым признакам. На груди, животе, спине, руках. Закончив, он опять продемонстрировал достопамятный целительский жест очищения, и сильно ударил ее в лоб костяшкой пальца.

Она шатнулась и обмякла. Через мгновение, придя в себя, сгребла в охапку одежду и прикрылась. Сидела, сжавшись, на земле, ее трясло, язык не слушался.

– Не, не делай этого больше!

Сар стоял над ней и печально глядел сверху вниз.

– Ты предпочла бы адскую боль, когда вправляют такой вывих?

Она опустила глаза, дрожь начала отпускать.

– Ты вертишь мной как предметом. Зачем ты меня раздел?

– Надо было прицелиться, на тебе слишком много всего.

По ходу натягивания одежды, не без удивления понялось, что рука не болит, только ноет слегка, тело перестало быть деревянным от усталости, да и на душе прояснилось. Не объяснишь, спокойно стало. Она с минуту изучала растопыренные пальцы, потом суеверно покосилась на Сара. Тот присел и ворошил угли в костре.

– Ты целитель?

– Я – воин. Забирая жизни, надо уметь лечить и еще, знаешь, много заниматься любовью.

С минуту она молчала, потом сказала горячо:

– Спасибо!

Было здорово, что он избавил ее от весьма чувствительной проблемы.

– Не стоит, скорее ты извини. Не предполагал, что бывают столь хрупкие тела. Пришлось лечить тебя, как дитя.

– А взрослых лечат как-то по-другому?

– Да, их не избавляют от боли.

– Что, прям так, без наркоза?

– В разумных пределах. Боль спрямляет судьбу. Не надо отбирать у человека такую возможность.

Да, вот это было различие. И с ее миром, и с ее ценностями. Очень яркий момент осознания, что да, красавец, ни умом, ни силой не обижен, но нелюдь… Ангел… Из мира, где к боли и смерти относятся иначе. Как эти, с летающих тарелок, со своими вивисекциями. Тоже, наверное, заботятся о судьбе…

– У тебя красивая грудь.

Она вздрогнула. Сар задумчиво водил прутом по земле, неподалеку от углей.

– Только непонятно, зачем ты носишь эту короткую тесную одежду.

– Ну, для того чтобы форму сохранить.

Сар покосился.

– Но для этого надо совсем другое.

– И что же?

– Любить.

– О да, это – универсальный рецепт от всех проблем.

Усмехнулся в пушистый ус, отбросил ветку, поднялся.

– Спать тебе пора, видишь, вон, хворост – укладывайся!