Полдень древних. Арьяна Ваэджо

На куче веток лежал плащ. И вот забраться в его душистые складки было благом. Спать хотелось после всех волнений.

Поворочавшись и угнездившись, она ощутила тепло у бока. Сар присел рядом, укрыл едва не с головой, провел рукой по темени.

– Лучше так. Покров – это не совсем одеяло. И бессонница, знаешь ли, не худшее от чего он спасает.

Последние слова слышались смутно, сквозь сон.

Сар. Мета шестая

Это сладкое слиянье тел… Сколько себя помню, всегда его желал. Ребенком – в тепло и силу больших рук. Зрелым – во весь этот бешенный, звонкий рай…

Природа воина дает близости безумную остроту. Будто несет в потоке громоподобной музыки.

Это полная противоположность привычного бытия, пространство откровений, где особенно чутко слышишь мелодию той, в кого проникаешь. Странную песню про совершенно чуждый мир…

Такова участь любого из саров… Рождены для такого пути. И вечно странствуют в причудливом переплетении природы женской и мужской, жреческой и воинской.

***

Путь в чужой мир тяжек. Попробуй весь день проходить на руках. Но волхвами становятся только обретая пару. Это смягчает сердце, позволяет узнать порывы и стремления слабых, тех, кому не дано огня и злобы. «Волхв» – значит мудрый волк. Именно зверями из леса кажутся воины тем, кто влечет повозку жизни. Мудрец во главе волчьей стаи дает сторонам возможность сосуществовать. Он вместе со жрецами держит свод, и это тяжелая доля.

Той, что идет рядом, тоже нелегко. Ей надо пробудить в себе мужа. Обрести твердость в стремлении, закрыть уши от чуждых голосов. Она так же тонет и путается в своей двойной природе.

Подобных мужчину и женщину судьба сводит. Часто единственный раз в жизни.

***

Эри была равной. И небеса лишь знают, почему так стало. Почему нашла его там, в лесу. Почему подарила то, что не сотрется в памяти, кем бы потом не родился… Рыжая Эри. Его солнце и удача…

Впрочем, такие, как она, долго не живут. Слишком уж свободны. И природе сие не по нутру. Жены левой длани… Чем их меньше, тем лучше…

Воруя ее у смерти, еще и еще раз, ощущал себя праведным. Праведным по-людски. Ведь разум телу перечит, понимает жену левой длани великим даром, сокровищем. И дела ему нет до того, кем ее считает внутренний зверь.

Но однажды бой со смертью был проигран. Один промах на охоте… И конец. Судорожные попытки удержать, найти в полях Мары… Потом хотел уйти вслед…

Сейчас вспоминается светлое. Как гимн, песнь богам, из тех, что поют нагими… Ты и небо. И ничто не разделяет вас…

Позабыл тогда обо всем. Как встретил… Первая страсть, хмель в голове. Бывает так – будто у вышних. Вся радость мира – твоя! Твоя прекраснейшая из женщин!

Прекраснейшая… Воительница, сари, равная по силе, которой суждено открыть дверь в будущее… Страшное будущее…

Там чело увенчает венец вождя. А перед тем покатится по траве седая голова моего отца…

Венец вождя прирастает намертво. И может быть снят лишь с головой, в смертельном поединке старого и молодого…

***

Хвала богам, отвело… Говорю так и себя страшусь. Хорошо, что погибла? Хорошо, что оказался слаб для судьбы волхва? Я, которого не раз называли избранным?

Думайте, что хотите. Но умру скорее, чем дам упасть хоть волосу с башки моего старика!

Много боли ему принес. Предал… Невозможно забыть, как глянул он напоследок. Это даже не боль, это горькое смирение перед человеческой слабостью. Когда видишь ее там, где не ждешь.

Поймешь ли ты меня, отец? Ведь ты добр и мудр. И не вполне уже человек. И тоже любил…

Не суди. Прими вторую мою попытку понять и принять себя. Еще одна рука легла в мою. Узкая, бледная ладонь тайны. Дверь в будущее открыла жрица, вещая жена с повязкой на глазах. Ни о силе, ни о сути своей не ведающая. Такая же, как я?

Любовь и жалость к тебе убила Эри. Любовь и жалость к тебе убьют и ее? Или мне все же придется вызвать тебя на бой? Сказать, хоть не хочу того: «Я пришел тебя убить!»

Лина. Обстоятельство двенадцатое

Утро встретило пасмурным светом. Костер еле тлел. Поворочавшись и поняв, что лежит на груде сучьев, она сжалась в ком, туго подтянув колени к животу. Рука нащупывала сползшие складки. Где он там запутался этот покров?

Вчерашнее вспомнилось. Навалилось и стало грызть. Сна как не бывало. От покрова шел приятный запах. Очень, таким, занимательным делом было лежать и принюхиваться, ловя какие-то незнакомые, порой странные, ноты – то откровенная петрушка, то изысканнейший, сложный аромат дорого парфюма.

Сара не видно… Вот, черт и дьявол! Теперь он занимал в мыслях какое-то краеугольное место! Понимаете, архаический головорез он.. Целитель и отец родной… Замес прям из комикса. Рука вон даже не болит, забылось, что есть… В прошлой жизни, помнится, менее всего заботило чье-то отсутствием по утру…

Гнездо потихоньку отпустило, хоть и пыталось поначалу цеплять какими-то колючками и сучками. Ощущалась, как обычно с утра, блаженная устойчивость мозгов. Та самая критическая масса здравого смысла, которая позволяет с приятностию начать новый день. Без нытья этого всего: «А зачем я вообще выбралась из постели?» Обстоятельства, однако, к вопросам подобным располагали. Как бы так притвориться на весь день спящей, а лучше мертвой? Временами снова накатывало, что все приснилось. Но всплески со временем становились короче, превратившись, в итоге, в такое чирканье спички: «А, может…». «Нет, не может и не будет…». Предстояло привыкать.

Продрав глаза, в первую очередь надлежало заняться покровом. Выпутать из сучьев, сложить почтительно – стоил того. Тепло в нем, сразу сон приходит. И, вообще, штука такая волшебная, если вспомнить.

Однако, на фоне всех благ отдохнувшего организма, пробирал стыд. Теоретически, если спит один, у костра должен бодрствовать другой. А Сар, знаете ли, галантно не будил ее всю ночь. Значит, умываться должен особенно усердно, чтобы о прошедшем бдении позабыть. Свинья она, все-таки…

С таким настроением брелось среди мокрых кустов, к тому же было невдомек, зачем ей, пожилой даме на третьем десятке лет, ходить за подобным мужчиной хвостом. Но найти надо было, а вдруг что случилось… И вообще…

Впрочем, вранье все. От начала и до конца. Увидеть его хотелось невыносимо, страшно было, что пропал. Вот найдется, тогда жизнь может продолжаться. И страх, и любопытство, и еще черт знает что, сводящее с ума. Примерно так же подрастающий ребенок лезет в родительскую постель, опасаясь задавать себе вопросы, и еще раз поддавшись безотчетному навязчивому желанию. Это был зуд, когда мозги чешутся изнутри. Представляло интерес любое событие, предмет или явление, абсолютно все, что его касалось. Походило это и на приступ невроза. Когда человек совершая некое действие, понимает, что выглядит странно, но не в силах остановиться.

Вниз к реке вела еле заметная тропа. Скорее всего, место это люди нечасто, но посещали. Там внизу – лодка и выход к воде. Ну, куда еще можно пойти прогонять сон?

Была мысль, что занесет опять в разгар всех этих его упражнений, мешаться и под ногами путаться. Но, нет. Обнаружился Сар у реки, в буреломе.

На берегу живописно и драматически валялось несколько стволов корнями наружу. Немало здесь было такого богатырского вала. Что обрекло дерева на быструю и безвременную смерть – неизвестно. Самым здравым представлялось, что остановиться их с Саром угораздило в таком коридоре бурь, где, бывает, катятся смерчи, выламывая с корнем вековые стволы. Правда, припомнив «огненное колесо», понималось, что это лишь один из вариантов…

Сарова голова пятном выделялась в корявой массе сучьев. И надо было с миром человека оставить. Должно быть, медитирует. Но здравый смысл, даже в компании с деликатностью, на этот раз не победил. Получилось несколько шагов в его сторону. Хотелось и дальше, но она, все же, остановилась. Место было хорошее – гигантское разлатое корневище на полгоризонта, спрячешься, даже если ты – мамонт.

Через время пришлось о своем шаге пожалеть. Слишком уж хорошо Сар был виден. На сгорбленной спине блестели капли, мокрые волосы собрались клубком рыжеватых змей. Должно быть, недавно вылез из реки и не предполагает, что сделался объектом внимания. Скручен, как пружина, напряжен. И судорога эта, непонятных быстрых и мелких движений, смотрится на таком теле страшновато, даже отвратительно.

Впрочем, по некотором внимательном наблюдении, можно было догадаться, чем он занят. И женское ее эго испытало неприятный укол. Субстанция сия, как известно, полагает себя незаменимой, и, уж точно, не ловкостью рук.

Ну, что остается в таком случае? Она усмехнулась и решила не мешать. Впрочем, на фоне обычной реакции присутствовало нечто странное. Дурнота от неизвестно откуда взявшегося страха. Так бывает, когда видишь какое-то очень нестандартное поведение значимого человека, и с ужасом отмечаешь: «Он совсем спятил…» Это такой вот северный бог, занят подобным…

Уйти помешало, то, что Сар резко обернулся. Лицо его ничего, ровным счетом, не выражало. Этакий остывший блин. Рот приоткрыт, взгляд, что называется, цепкий. Когда быстро скользя по тебе глазами, человек смотрит без участия, прикидывает варианты. Там больше инстинкта, чем сознания. Потом взгляд остановился, и она поймала себя на паническом желании припустить со всех ног. В голове опять звенело. И теперь было слишком хорошо известно, что это значит. Но не получилось сделать ни шага. Покорно подошла и села на бревно.

Уже знакомая реальность стеклянного короба навалилась со всей мощью. Она сидела очень прямо, сложив руки на коленях, и видела себя и Сара как бы со стороны.

Серая одежда многое отбирала у его образа, привнося ненужные холодные ноты. А на самом деле он был золотым, бело-желтым, сделанным и окрашенным в точном соответствии с местностью, где жил. Когда загар напоминает кору сосен, волосы – выжженную солнцем траву, а глаза – голубоватое северное небо. Вблизи, в неярком дневном свете, его лицо казалось обыкновенной бледной физиономией европейца, с россыпями веснушек, неровным цветом кожи. Но было в его образе что-то волшебное, сверх реальности. Человек этот, казалось, излучал свет, воспринимался с тем восторгом, с каким глядят обычно на симпатичных кровных родственников, сильных и удачливых, с яркой, благополучной судьбой…

Она улыбалась и могла бесконечно, вот так, его разглядывать. Любая черта имела какое-то краеугольное значение. Как открытие, неожиданное откровение.

Кончилось все быстро. Заныла голова, стало холодно. Она сжалась в комок и отодвинулась. Пережидая приступ боли, терла плечи, будто сильно замерзла. По спине бежали мурашки.

Сар сгорбился, оперся рукой о ствол и часто дышал. Потом мотнул головой, выпрямился.

– Нет, не могу так!

Она насторожилась.

– Как?

– Выполнишь любую мою прихоть, умею к тому склонить.

Вот такой. В чистом виде гуманист. Глядите на него и восхищайтесь…

В телесности Сара было много от дикого животного. Та же непринужденная собранная пластика, та же зависимость от мира эмоций, стремительно и неуловимо меняющих позу и выражение. В данный момент он стыдился. Щеки и нос пересекла широкая красная полоса. Ногу согнул и поставил так, чтоб служила какой-никакой преградой.

– Ну и что уставилась? Хочешь сказать, что сама этого не делаешь?

Она усмехнулась. Вид у парня был взъерошенный. Брови низко нависли над глазами. Можно было даже представить его старым, когда эти золотые дуги станут серебряными и прикроют глаза наподобие зонтиков.

Поразительное все-таки существо! Вот, что хочешь думай, а все время выходит – приблудный ангел, не волне еще понявший что свалился на землю… Сумасшедший какой-то и характер, и вид. Верх от орла, низ от лошади. Такой, кто его знает, грифон… Иная форма жизни… И, вот, если присмотреться, там под косой, есть шрам и заметный. Да запросто им, ангелам, голову поменять…

– Что ты там высматриваешь? – Сар удивленно хлопал белесыми ресницами, неосознанно, должно быть, потирая шею.

– Шрам…

Усмехнулся, мотнул головой, зябко потер плечи.

– Ладно, оставайся с миром, – поднялся и канул в близкие кусты.

Сар. Мета седьмая

Но вот кто двоедушник – это Сиги. Химера! Перед львиный, зад лошадиный. Да еще и еще змей вместо хвоста.

Сколько помнился – ощущался образцом. Так следовало себя вести сайбу гальда. И до такой меры, что суть его хотелось звать именно по-армански, а не видьей, как у нас.

Невысокий, благообразный, с прямыми светлыми волосами, с этим застывшим древесным ликом, какой бывает обычно у арманов. Собственной персоной совершенство. Ни одного лишнего слова, ни одного лишнего жеста. Будто играет роль. И даже не трудно понять чью. Мурти из храма. Господь Сиги… Всемогущий…

Этот человек действительно мог покончить с собой, ежели бы не осилил намеченного. Но к счастью, пока получалось. И вот быть подле него – какой-то вечный вынос нутра. Вроде наблюдаешь самоуверенного слепца между обрывами… Демонам ведомо, куда его понесет.

Да, Сиги… Смешной человек… И архат. Храбрый и безжалостный… И к себе, и ко всему живому…

У арманов нет блеска в глазах. Эти деревья вообще редко отвлекаются от своего пупа. Дьявольским огнем глаза Сиги вспыхивали только в одном случае – когда ему мешали. Даже чтоб спасти. И кому-нибудь, рано или поздно, не достанет ума и сердца отступить. Убьет не задумываясь. Не пожалеет и не раскается… Нежить просто… Из домовых янтр…

Кто им управляет? Странный вопрос. Он достаточно умен, чтобы чувствовать нити силы. И достаточно силен, чтобы их оборвать. Не способен он только на одно, увидеть край пестрого, горящего радужными красками покрова. Блеск его одинаково сводит с ума и ребенка, и жреца…

Так бывает, когда нет сил вспомнить ту, первую боль. Чтоб забыть все, отодвинуть, с жаром обещаешь себе: «Так больше не будет!» И это первый шаг к судьбе богов. Что ж, попал в эту сеть и Сиги… И жаль его до смерти, дурня… За этим ли нужна человеческая жизнь?

Рождаются в серединном мире за тем, чтобы зная слабости ближних, принимать их. И любить, и сочувствовать. Но всегда идти своей дорогой…

Прощальный его взгляд сложно было понять двояко. Слишком уж явно отражалось там все, что он ощущал. Страх, стыд, боль… Их мысли шли одним потоком. Оба страшились творящегося. И оба были не в силах привести это в мир. Только Сиги не помнил себя, был в ужасе. Почти на грани смерти…

Он верил Гламу. И уж кто-кто, а эта машина первой ринется рубить всех несогласных. А он, вот, так странно взглянул и отступил на шаг, закрыв рот ладонью…

Боги знают, жив ли он еще. Смог ли простить себе слабость. Мелькала безумная надежда увидеть его тогда на пороге, вместо Торда…

Но видно, грохот божественных сфер делает глухим навечно.

Лина. Обстоятельство тринадцатое

Когда она вернулась к костру, Сар был уже там. Всегда умел напустить на себя такой вид, будто ничего не произошло. Жизнь, мол, продолжается. И, в общем, было даже здорово, что и на этот раз погодят с упреками, вопросами и тяжелыми разговорами.

Однако, кусок в горло не лез. Сар тоже держал паузу и до еды не дотрагивался. Разглядывал. Взгляд физически ощущался, прямо давил. Пришлось ответить. Осторожно. Покоситься слегка.

Парень сидел по-турецки, выпрямив спину, как йог в позе лотос, и величественно взирал с высоты. Не приглядываясь, можно было ожидать продолжения сюжета – глубокомысленных высказываний в восточном духе и нотаций расстроенного гуру.

Но присмотрись внимательней – все не так. Удивительное выражение лица. Взгляд влюбленного человека. Когда глаза горят, черты разглаживаются до детской припухлой безмятежности, по губам бродит улыбка. В таком состоянии никогда не смотрят в глаза, внимание беспорядочно скользит по телу, не в силах остановиться.

С трудом получился глоток.

– И чего ты так уставился?

– Хочу тебя, просто с ума схожу. Утром, знаешь, особенно тяжело приходится.

Она некоторое время изучала узор на салфетке, наморщив лоб.

– Так в чем же дело? – будничный звук собственного голоса поразил. А что, собственно, ожидают? В лоб вопрос, в лоб ответ.

– Ты меня не хочешь.

– Это ты так для себя решил?

– Видно.

Сар помахал рукой над макушкой.

– Прямо все и сразу? Как на ладони?

– Такого не скроешь. Ты боишься меня, но не хочешь терять. Тогда тебе в этом лесу конец.

– В точку. Сугубо инструмент выживания. Ничего личного.

Подобные разговоры бесят всегда. Ну что сделаешь – он у себя пророк, смотрит в корень и хочет правды. Для нее это была просто горечь, от всего, что видела и ощущала здесь. Усталость какая-то…

Играя салфеткой, оглаживая и очищая от крошек бахрому, она продолжила:

– Теперь тебе известен ход моих мыслей. Пойму, если захочешь ругаться, кидаться тапками и даже уйти в одиночку.

Воцарилось молчание. Прекрасный саров лик был настолько выразителен, что мгновенно увлекал своим настроением. Сейчас это была улыбка интеллигентного человека, обложенного по матери. Беспомощная…

– Кидаться чем?

Не дождавшись ответа, продолжил:

– Вот, скажи, что сделать, чтобы сразу, с порога, не считаться врагом?

Надо было объяснять. Возможно спокойным голосом.

– Понимаешь, Сар, в моем мире такие, как ты берут все, что захотят не спрашивая. Понимают живое расходным материалом.

Она примолкла, подбирая слова.

– Взгляни на себя моими глазами. Верзила ростом под потолок, в разы сильней, и не только физически. Может подчинять и знает нечто такое, что не знаю я. К тому же красив… – само собой получилось развести руки картинным жестом «извини, но…», – падать на колени и шептать «Алилуйя!» не буду.

Сар рассмеялся. Залихватски махнул рукой:

– Вот, люблю вас за это, б*дей! Этакий стальной клинок внутри!

Встречаться с ним глазами не хотелось. Но Сар продолжил тихим, ласковым голосом, в котором было волшебство, в человеческих голосах звучащее лишь в сильном порыве чувства:

– Мой мир – другой. Если такой, как я, говорит: «Жизнь за тебя отдам!» – это так.

Ну что можно ответить? «Подобные тебе и в моем мире любят поговорить». Благо – промолчать.

Волшебный голос меж тем продолжал:

– Ты – редкость, являющаяся раз в тысячу лет. Знаешь, поди, что люди и обстоятельства тебя берегут. И я один из того сомна. Но только…

Сар умолк. Пришлось взглянуть. Взгляд влюбленного опять имел место быть. И парень, видно, этой игрой увлекся.

– Только я хочу, чтоб заметили, не обошли равнодушно, как должное. Слишком многого хочу?

Улыбка родилась сама собой, кривоватая и неуверенная, и жест – дотянуться и руку погладить. Сидели они напротив, по разные стороны скатерти.

– Сар, милый, ты слишком заметен. Того и боюсь. Иначе давно бы уже вертелась вслед тебе как подсолнух. Но подумай, что меня ждет. Такая парочка как мы – просто курам на смех.

Еще одно примирительное поглаживание. Но кисть Сар одернул и изменился в лице. Побледнел и посерьезнел.

– Значит, удача еще со мной?

– Какая удача?

– Нежданная перемена в тебе. Где бы, и как, она не случилась!

– Чего?

– Да ничего! Попробуй ум людской выключить и сердцем жить!

О, господи! Шумный выдох получился непроизвольно. Циника в таких обстоятельствах лучше, конечно, не включать. Но достал!

– Современницы тебя не вдохновляют? Редко встречаются и какие-то страшные?

Сар вскинул брови, улыбнулся краем рта:

– Нет, красивые. Как ты.

Примолк, задумчиво упер длинный палец в щеку:

– Но их тоже пугает все это.

Стало его жаль. Видно там, у них, красавцев тоже понимали престижными вещами, и, заполучив, с удивлением отмечали, что божественного нрава за божественным ликом не наблюдается. Все как у людей – комплексы, тяжелая история, поиски тепла…

Сар понурил голову, долго молчал, потом выпрямился и сделал странный жест. Впился всей пятерней в щеку. Страшное у него лицо сделалось. Изменилось до неузнаваемости. Прямо рысий оскал. Блеск в глазах, клыки под встопорщенными усами.

– Боги свидетели – одно движение и морок спадет. Уродом буду. Счастливым уродом…

– Эй, эй! Ты что! Опомнись! Не смей!

Она сделала движение перехватить руку. Но не дотянулась. Сар резко отстранился. Засмеялся. Сделался прежним.

– Не бойся. Шучу. Обречен быть таким. Я – сар. Должен внушать восхищенье.

– Ну, успокоил. Но, вот, это «сар» – звучит как титул.

– Да, ты права, это – статус, состояние духа.

– И кто же так зовется?

– Воин с сильным жреческим зерном.

Да, она читала о таком. Земледельческая община на заре человеческой истории понимала воинский мир, как хищный. Это были чужаки, договориться и взаимодействовать с которыми помогали не только жрецы, но и те, кого называли волхвы «мудрые волки» – полувоины-полупастыри. В молодости они были, видимо, такими как этот ангел. Не слишком-то счастливыми людьми. Две противоположных природы воевали, и заставляли совершать по жизни лихие виражи. Примеров, если поискать, много. Те же Вишвамитра и Парашурама.

– Ну что ж, приятное знакомство. Зовут тебя, верно, как-то иначе?

– Зови Сар.

– Как скажешь.

И впрямь, некоторые подробности лучше не знать. Но гипотезу хотелось проверить. Очень. Язык чесался.

– И что такие как ты по жизни делают? Сар – это навсегда?

– Нет, потом, в зрелые лета, величают волхвом.

– Насколько зрелые?

– С первой сединой.

– А…

Гипотеза подтверждалась. Понятно, мирить стада человеческие помогает не только жреческая природа, но и опыт.

– И много у вас таких?

– Избранные. Это высокий статус.

– Твой гуру – волхв?

– Да. И великий, какой не каждую сотню лет родится.

Сар грустно улыбался. Разглядывал. Не настойчиво, впрочем, родительски тепло. Так ласкают взглядом любопытствующего ребенка. Она осеклась, но слова вылетели сами по себе, без разрешения.

– А, вот, с чего вы берете, что он какой-то великий? Ведь он, с твоей точки зрения, не прав.

– Он – человек, и может ошибаться. Но в подавляющем большинстве случаев видит мир яснее и ярче многих. И, в отличие от меня, способен в себе разобраться…

– Ты в чем-то запутался?

– Да. Не ведаю себе имени.

Белые ресницы легли на щеки, вокруг глаз образовалась сеть морщин. Сар даже вроде постарел. Лет сорок ему сейчас было, не меньше. Захотелось даже приблизиться, чтоб перемену эту разглядеть. Что там сдвинулось-то?

Поймав, наконец, его взгляд, спросила робко:

– Как это?

– А вот так, – Сар стал прежним, беспечным двадцатилетним раздолбаем, – имя – это путь. И либо ты сам его выбираешь, и получаешь за свой выбор все, что предусмотрено… Либо…

– Что либо?

– Тебе только кажется, что идешь.

– А на самом деле?

– Ты, вроде как – нежить. Своей судьбы нет. Решили все за тебя уже, и силой твоей пользуются.

Сар примолк, потом добавил тихо:

– Подозреваю, что я такой…

– И кто же он, этот твой хозяин?

Махнул рукой.

– Долго объяснять, да и не поймешь.

– А ты попробуй! Глам?

– Да если бы!

Сар остановился в своем намерении прибрать еду в котомку. Замер.

– Сам я его создал, хозяина. Этими вот руками… Разобраться бы… Взглянуть со стороны…

Опять застыл. Схватился за голову, потом, ведя ладонью по лицу, робко покосился. Будто догадался о чем-то. И сразу, вполоборота, надел другую маску. Пьеро превратился в арлекина. Оскалился, неуловимо быстрым движением сцапал руку и притянул к себе. Внимательно, с минуту, разглядывал. И, в итоге, спросил почти шепотом:

– Окажешь милость?

– Да какую?

Вел он себя опять как придурок. До того, что рядом с ним пробирал страх. И отпустил бы уже! Рука, вон, посинела!

– Позволишь крюк сделать? Место нам одно надо навестить. То, где понять все можно.

– Что за место?

Отпустил. Отпрянул:

– Увидишь. Там не опасно. Никто не станет искать.

– Да, пожалуйста. Разве я могу тебе указывать, что делать?

– Ты надеешься на меня, зависишь, за жизнь свою боишься.

Кому, вообще, приходило в голову учитывать подобное? Но у них, видно, принято.

– Ладно. Надо – поедем. Нас этот, мой бог, спасет.

– Не шути так. Но за согласие благодарю.

Сар просиял. Сделался совершенно похож на ангела. Вскочил и ее за собой увлек.

И опять в тонкую ткань взглядов, намеков, манипуляций вторглось то, к чему готова она не была. Его мир, его запах, его близость… Жутко… Появился порыв отстраниться Но он запальчиво оглаживал по волосам, потерянно улыбался, колол щеку усами.

– Маленькая моя. Не ведаешь, что мне дала.

Ну, разошелся! Но каков вблизи… С ума сойти! Как это все устроено… Ангельское хозяйство… Вроде, как у нас… Но разрез глаз, но линия впалой щеки, но очерк губ, полускрытых усами… Восторг! Прекрасно! Даже не верится, что живое…