Полдень древних. Арьяна Ваэджо

Само получилось провести по его щеке, и, впервые, не отстраниться со смехом, а приблизиться, разглядеть…

Руку Сар поймал и вдруг резко отпихнул. Едва на ногах удержалась.

– Не ласкай, иначе возьму силой. Видишь ведь, влечет, так что едва себя помню.

Он часто дышал, сутулился и сжимал кулаки.

– И не понимаю, что это – дар богов или адская машина. Не слышу!

Он оскалился, растопырил пальцы и тряс руками, как это делают в крайнем отчаянии, в судороге бессилья. Потом закрыл лицо руками и стоял так с минуту. Она отошла на всякий случай подальше.

Боги, машины… Ну да… Однако, надо собираться…

Сар. Мета восьмая

Когда болит душа – не стоит молчать. Надо выть, выть громко и всласть, вместе с ним, глубоко сидящим в нас зверем.

Долгий, скрипучий звук, уносящийся в небо… Он оставляет пустоту. Блаженную пустоту небытия…

Тяжело умирать молодым. Но такова судьба воина. Он не задумываясь отнимает жизни, и он же – первая жертва. Его учат относиться к этому смиренно. Такова его тема в мистерии жизни.

Эта великая оглушительная песнь гасит многое… Голоса тех, кем воин не стал или перестал быть – высоколобого жреца, не узнавшего суть жизни, жизнерадостного земледельца, не продолжившего свой род, задумчивого слуги, желающего просто существовать… И ребенка, мальчика Радко, которому еще рано уходить…

Песня и струны – лучшее занятие в такой момент. Звук вьется как лента. Как бесконечный рассказ и бесконечный стон. В нем приходит знание. Разное можно услышать. И прекрасное, великое как звезды, и страшное. Столь страшное, что застываешь в смертельном ужасе, позабыв обо всем…

Неподалеку от крома, там, где заросли особенно густы, а плети ветвей спутаны в войлок, живет чудовище. Адская янтра – созданье людских рук. Она давно спит. Уже века. Что она такое? Да, наверное, искупление. Казнь за древний грех, гордыню предков, не сумевших сохранить равновесие, утративших самое дорогое – праматерь землю. Века назад ушла она под воду, века назад сковала людом поверхность над собой. Оставила лишь малую часть – пологие низкие горы… Хвост одной из своих рип.

И вот, чтобы не утратить связь, чтобы не выпустить из рук это ускользающее благо, творились такие янтры. Они позволяли своду сохранить себя. Жить так, как заповедано предками. Только стоило это дорого. Утраченное равновесие требовало человеческих жизней. Приняв жертвы, машины заснули. Огромной вышла мера слез и мук. Едва не стоила жизни арийскому миру…

Да, можно вновь привести их к действию и продлить Арк на века. Но придется выбирать – кому жить, кому умереть.

Порой янтры грезят во сне, сулят сладкое: «Я верну им разум, твоему отцу и братьям, дам им силу быть людьми. Но ты заплатишь. Отдашь за это все… Все, что имеешь…»

Древняя машина страшилась забвенья, и была голодна… Но ее слова – надежда, безумная надежда. Все, кого он любит, будут жить! Их косы и одежды вновь наполнятся ароматом ветра, тем несравненным запахом небес, что рождает улыбку и восторженное: «Ты принес с собой радость!»

Давно пропал этот запах… Стал забываться… Нижние миры смрадны, но проникают в нутро не сразу, не заметно. Сперва это еле слышная вонь, когда допускается мысль, что некто на порядок ниже, не достоин жизни. Потом события катятся валом, и человек просто не замечает, что уже сгнил наполовину в расчетах выжить за чужой счет. А спустя время человеческая личина падает, и открывается смрадная пасть, в которую валятся жизни, судьбы, силы. Все потребное живому трупу, чтобы выжить среди людей.

Вот так! Это адская игра Глама. И запаха этого действа не ощущает никто. Идут за ним. С горящими глазами, с безумными лицами… В пропасть.

Дать им взглянуть на себя со стороны? Глазами человека? Можно разве что-нибудь пожалеть для этого?

***

Звук вьется как лента. Плавно струится в наползающей тьме… Вечерами особенно тяжко думать о смерти. И нет спасения от этого голоса: «Зачем? Зачем тебе это?» Да, и правда, зачем?

Лина. Обстоятельство четырнадцатое

И снова была лодка, высокие деревья, проплывающие над головой, голубые узорные тени от них, вьющиеся в волнах травы… Песнь жизни. Звук ее мелкие людские метанья отрицает. Настроишься и невдомек – зачем это – изводить себя в очередном порыве познания и преодоления…

Ведь кругом все прекрасно. Можно просто быть…

Сар опять шаманил. Там были ритуальные действия, стремительные сложнообъяснимые порывы. В общем, вся эта этнография, милая сердцу ученых. Что-то они находят для себя в первобытных страстях. Когда просто так жить нельзя. Надо природу все время уговаривать. Чтоб живым оставили, не дали с голоду помереть, позволили себя продолжить. Говорить надо, объяснять мамке-земле. Почему ты, почему достоин, почему сейчас…

Животным, стихиям, предметам тоже надо объяснять. Даже, вот, собственным ножам и плащам… Почтительно, по правилам. Веками существующим правилам. И не дай бог там что-нибудь перепутать.

Нечто подобное наблюдается в любом сумасшедшем доме. Там тебе и двойники, и бабаи под кроватью, и неодушевленные братья по разуму… Все есть. История выживания в жестоких джунглях родной планеты. Таких, вот, зеленых, как вокруг, или каменных. Без разницы…

Только в психушке это – аномалия, у человечества же первозданного – способ жизни. И там все вполне работает. Спасает и хранит. Дает выжить. Голым в лесу, с луком и стрелами… Магическое мышление…

Вон, посмотреть на красавца – выражение лица как у медиума, узревшего духа. Это когда «в пуп себе смотрят». Все торчащее и круглящееся на лице, будто вглубь уходит, даже, кажется, глаза и нос ввалились. Для полноты впечатления совершенно необходимо бормотать что-нибудь на эльфийском языке. Тогда успех у почтеннейшей публики обеспечен…

Но этому все равно. Профессионал. Там высокий градус и несомненная степень в магических науках. Думается, не ниже докторской. И нечеловеческий бурятский рев, и безумный взгляд, и дерганья эти на приступке. До того, что даже страшно за человека…

Ну его ко всем чертям! Не смотреть! Даже не пытаться!

Благо – это природа… Только она. Благорастворение воздухов… Река совершенно прозрачная, не широкая, весело несущаяся по камням и гибким водным травам. Кругом первобытный лес. Замшелый… Плеч и лица касаются плети разросшихся кустов. Ветви образуют крышу. Этакий желоб из зелени, искрящийся, пахучий… Таких красивых мест не доводилось видеть. Европа первозданная, утопающая в листве… Сплошной ковер, в котором даже не стразу увидишь ленту реки.

Все это успокаивало, умиротворяло, возвращало мысли к вещам спокойным и объяснимым.

Что вот, мол – лодка. Хорошая, крепкая, несмотря на странности формы. Плывет. И плывет в места, по слухам и оценкам местных жителей, безопасные. Ничего плохого там не будет…

Правда, только по мнению местных жителей. Таких вот, как этот безумец в двух шагах. Для которого не понятно, что зло, а что благо.

Господи, откуда же он такой выпал? Версия первая – с небес. Ну, ангел же… Версия вторая – есть целый народ таких, как он. Земля. Государство. Вполне себе процветающее. И там все ревут в лодках по-бурятски, сильно меняются в лице, ежели случится воевать, и умеют спокойно, за считанные минуты, починять сломанные конечности. Мама дорогая…

Проблема заключалась в том, что с публикой этой вскоре доведется встретиться – помогать, вот говорят, будут, может любопытствовать или случайно попадутся.

А ей и этого-то одного с верхом…

Она покосилась на Сара. Тот пребывал, в более или менее, вменяемом виде. Греб, оглядываясь по сторонам. Очень хотелось от него людские звуки услышать.

– Далеко это место, куда плывем?

Сар что-то пристально рассматривал в кустах. Уронил не отвлекаясь:

– Двое суток по реке.

– Уй, елки!

– Не переживай, – Сар повернул голову и усмехнулся, – до сумерек доберемся. У лодки хорошая мощность.

Вот о чем он опять? Пришлось привлечь внимание. Физиономию ангелову прицельно и настойчиво с минуту созерцать. Бывают такие взгляды – немые вопросы. Хотя возможный ответ уже заранее раздражал. По-людски ведь объяснять не будут.

Бывают взгляды – немые ответы. Когда собеседнику непонятно зачем надо спрашивать о разных глупостях, но он все же нисходит.

– Неужто у вас нет янтр, сжимающих время?

– Представь, нет, – она опустила глаза к черным лодочным бортам и провела рукой по шероховатому дну. Потом посмотрела на Сара. Тот не придуривался. Ему действительно важно было знать, не набрели ли ее современники на идею подобных устройств.

Янтрами, насколько она помнила, назывались, в том числе, и машины. И вообще любые геометрические формы, без разницы двух или трехмерные. Их не только рисовали и ваяли как обереги, но и вполне прицельно использовали как механизмы. Тонкие механизмы, в которых не очень понятно, где кончается материя и начинается энергия. Вроде компьютерных потрохов самых последних поколений. Виманы свои арьи, если вспомнить тематическую шастру, называли янтрами. Ну и эта, под ногами – тоже янтра…

Сар пристально, с некоторой досадой взирал с высоты. Необходимость объяснять элементарные вещи его, должно быть, не радовала. Пришлось сделать паузу для разрядки напряжения. Но вопрос просился, и вопрос был больной! Посему получился не особо к месту и запальчиво:

– Но вот скажи, Сар! В твоем мире нет обычных вещей? Когда плащ – это просто плащ, а лодка – это лодка?

– А смысл их делать обычные? Чтобы хорониться от жизни в этом мусоре?

– Ну, ты строг! Бывают обычные, но полезные.

Сар примолк. Лицо застыло, губы под усами несколько вытянулись вперед. Такое выражение складывается, когда есть сомнение в психическом здоровье собеседника. Потом, наверное, придумал, что надо говорить в таких случаях, и начал осторожно:

– Ну, вот смотри, я – воин. От некоторых вещей, вообще, завишу. И чтобы таскать их на себе, надо их ценить. Уважать. Это союзники должны быть, чадь. Не просто вес.

– Логично.

– Ну и другие, положим, не воины, тоже так думают. И время на то, что завтра не жалко выбросить не тратят.

– Вы – философы… Респект. Не все до такого доходят…

Она задумалась.

– А вот если выхода нет? И вынужден пользоваться какими-то простыми вещами, которые завтра без сожаленья выкинешь?

– Выход есть, – Сар галантно оскалился. Для полноты образа не хватало, пожалуй, монокля в глазу.

Да, выход есть. Для них всегда есть. Да и для нас. И многие это понимают. На уровне мозгов. Но тело так не живет. Эпоха другая…

Ну а лодка – машина времени? Это, как говориться, сам бог велел… Мифы всех времен и народов уделяли этому нехитрому плавстредству значение краеугольное. Этакое, даже глобальное, много более значимое, чем полагалось по идее. Считались лодки предметами сакральными. Со значением не очень хорошим. Это был символ смерти. В них хоронили, путешествовали в царство мертвых. Почему-то именно на лодках…

Может эти предки-ангелы клали туда вовсе не мертвецов? И путешествие было подвигом? Или покойника отправляли в грядущее, чтобы оживили, а может – в прошлое, где он был жив? Вопросы…

– И что, прям, может сжимать время?

– Отменно. В другую бы не посадил.

Сар был официально серьезен. Как на дипломатическом приеме. Ему надо было, чтоб верили.

– Почетный транспорт для аватаров, значит?

Предположения никто не опроверг. Рука скользила по черному просмоленному борту… Да ладно, развели как лоха!

– Но вот, скажи! Почему я ничего не ощущаю?!

Сар маску официального величия не снял.

– А и не должна. У лодки добрый нрав, она молода и сильна. Иначе бы ты погибла, – ухмыльнулся краем рта, – бывает, даже вши дохнут…

Нет, он не шутил и не издевался. Он спокойно взирал с высоты и старался быть убедительным.

– Молода?

Сар кивнул.

– Примерно твоего возраста. Бывают древние. Раз на трехвековой ходил.

Ну ладно, хорошо, поговорим о чудесах. Из абсурда тоже ведь можно почерпнуть информацию.

– И норов у них разный?

– Очень. Считай, как у нас.

Ну да. Почему нет? Вспомнить хотя бы индийских дальнобойщиков. Магическое мышление…

– Да… У меня приятель так к своей машине относится. Называет Люба и она ему, вроде как, подруга.

– А ты бы не так относилась?

– Что за вопрос? Есть живые существа, есть предметы. Их не надо путать.

– Но и не надо разделять, – на лице Сара мелькнуло любопытство. В глаза он, как часто делал, не смотрел. Внимательно изучал нечто за ушами и над макушкой. Потом добавил таинственно.

– Мир един. Грань между живым и неживым очень тонка, и от нас, людей часто скрыта. Скоро поймешь…

Намек не понравился. Даже больше того, напряг. Заставил тоскливо сжаться сердце. С таких проповедей страшные вещи порой начинаются. А что она знает об этом человеке? Благо пожать плечами и промолчать.

И если уж разговаривать в дальнейшем – то на темы нейтральные или жалостливые. Чтоб эмоции… Умиление… Жертву это порой спасает. Ведь как-то не удобно уже убить того, с кем трепался по душам.

– А вот скажи, мил человек, как это волшебное плавсредство устроено?

– А духу-то хватить, осилить?

– Да куда мне? Если только в общих чертах.

– Не получится. Невозможно объяснить. Уметь надо. Тогда представишь. Мне, чтоб заговорить с ней, два года понадобилось.

– Ух! Тогда зря разговор затеяла.

– Не зря. Удивился бы – не спросила. Таким как ты многое дано – и крепкая голова, и дар медиума, но…

– Что но?

– Ты можешь потратить едва не всю жизнь на то, что без труда дается в детстве.

– Поняла. Надо здесь родиться.

– Не только. Для управления янтрами нужен дар. А есть ли он у тебя не видно.

– А это можно как-то увидеть?

– Можно. У тебя поле – как лохматая голова. И сможешь ли ты скрутить мост, чтоб подсоединить вот к этому, – Сар хлопнул по лодочному борту, – боги одни ведают. Собирать мосты в детстве учат.

Блин! Вот посмотреть на него – эксперт магических наук. Разбирается во всех тонкостях и механизмах… Хорошо бы – просто брехун. Ну, развлекается человек, чтоб дорогу скоротать. Но нет, не брехун… К сожалению…

Вода бурлила под днищем. Сар глядел в сторону, по его лицу скользил зеленый узор теней. День вступал в силу. На открытых участках заметно припекало. Мысли в голове ползли лениво. Без особой последовательности нанизываясь одна на другую.

Везут вот… Куда? Да спрашивай-не спрашивай – толком ничего не ответят. Так что на чужую волю надо полагаться. Доверять безоглядно, верить в лучшее… У принцесс всех времен и народов хорошо получалось. Женский менталитет он, вообще, такое подразумевает. Недалекий ум и легкий характер для грядущих колен пользителен. Без этого они могут даже не получиться…

На ней в этом плане отдохнули. Не умела доверять. И исторически не сложилось, и опыта не было. Вернее был… Когда сажают тебя на коня и везут невесть куда, совсем не факт, что привезут в замок… Чаще на рабский рынок.

Сар разглядывал ее некоторое время, склонив голову набок. Так родитель прикидывает как расшевелить взгрустнувшего ребенка. Лицо делается как сдобная булка. Глаза – изюмины, губы дудкой. Далее следует два варианта действий: первый – сюсюканье, второй – отчаянный движ, чтоб отвлечь. Сар выбрал второй. Ну, громобой же… Зарычал, резко подался вперед и щелкнул зубами. Громко, по-собачьи.

Эффекта достиг. Шарахнуться получилось непроизвольно. Дурак какой-то! Рассмеялся.

– Ты бы себя видела!

– Забавник, черт тебя дери.

– Да не кисни! Скоро дойдем, и место понравится. Ручаюсь.

– А что за место?

– Дом артх.

Вот вам, пожалуйста… «Артха», сколько помнилось, было довольно сложным понятием – умением делать, как умением быть. Технологией в высоком градусе, на грани с искусством. Подразумевалось, что учась или делая нечто, человек автоматически приобретает ментальность состояния, понимает его суть изнутри. Вот так сложно. Не просто тебе на работу за зарплатой ходить… Впрочем, у них было время. Осваивали они там, в статусе царей и жрецов, свои шестьдесят четыре искусства. Не спеша, вдумчиво, с расстановкой… А тем временем армии рабов добывали все необходимое.

– Это вы там искусствами занимаетесь?

– Не только.

– А чем еще?

– Долго рассказывать, сама увидишь.

– Это, прям, такой дом? Заходи и твори.

– Усадьба. В ней много разных служб.

– Ну, если целую усадьбу отгрохали, искусства – ваше все? Так что ли?

Она огляделась. Лес этот вокруг, сросшийся в войлок, в котором только с мачете прорубаться, какую-либо сложную культуру отрицал. Начисто…

– Не все. Но часть. Важная. Дома такие при каждом кроме есть.

– Кром – это что? Крепость?

– Обитель.

– Монастырь?

Сар мотнул головой.

– Нет. Воинская община. Живут там люди обоих полов.

– А женщины что там делают?

Он удивился.

– То же что и все.

– Такие воительницы?

Кивнул.

– Попадаются выдающиеся воины.

– Сложно себе представить, не женский это какой-то род занятий.

– Да, им приходится трудно, но это их путь.

Ого! Вот это интересно! Вопросы один за другим толкались и отчаянно просились наружу.

– И, значит, вся община ходит в этот дом артх заниматься искусствами?

Ну, чему тут удивляться? Воины всех времен и народов это любили. Считалось достойным досугом.

– Не вся, а кто склонен.

– А вот помимо искусств, ты говорил, что еще там делают? Прости зануду, хочется быть готовой.

– Тебе все выложи, – Сар невесело усмехнулся, – предназначенье этого дома чести воину не делает… – склонил голову и умолк, явственно сомневаясь, стоит ли продолжать. Но решился.

– Порой нас одолевает слабость. Не знаем куда идти, что с собой делать. Дом позволяет быть немощным. Лить слезы, сомневаться, мыслить движениями и предметами, как дитя…

– Вот как? Чего же тут стыдиться?

– Это не стыд. Это – тайна. И про нее не все должны знать.

– Вас не принимают в минуты слабости? Смотреться бравым рубакой и только так?

Сар взглянул искоса. У него было выражение лица взрослого, который раздумывает как объяснить ребенку, почему жизнь не сказка.

– Понимаешь, от образа человека часто зависит спокойствие общины. Тот, кто взялся вести, должен быть сильным. Беда, если увидят его сомнения.

Ну да. У них все просто. Показал, что болен – нападут. Как у хищников.

– Значит, дом артх – тайное место?

– Да. Туда не водят чужаков.

– Но я то?

– Ты – особый случай. Дом артх тебе поможет.

– В чем же?

– Найти себя. Свое имя.

– А ты полагаешь я – неведении? И мне могут пригодиться там, у себя, ваши имена и смыслы?

– Ты спишь. Неважно здесь или там. И не знаешь, что такое бодрствовать.

– И разбудить меня ты все-таки хочешь?

– Тогда я проснусь сам. Пойму, что со мной. Мы делаем крюк для этого. Ты согласилась, помнится.

– Да…

Она согласилась… Полуденная истома закрывала, топила в солнечном меду всю тревожную двусмысленность этого разговора. Духи предков, порой настроенные совсем не мирно, входят только по приглашению. Когда перед ними открывают двери… Соглашаются и сами открывают…

Что ее ждет? Можно предположить… Иногда хочется быть тупой. Идти, куда ведут, и не мучится сомнениями.

– Мы встретим кого-нибудь в усадьбе?

Этот вопрос вывел Сара из задумчивости. Он встряхнул головой и сильно потер лицо, будто хотел проснуться.

– Не должны.

– Но ты же говоришь – туда весь этот ваш кром ходит.

Сар косился на нее с минуту, будто впервые видит. Потом окончательно выпал из задумчивости, махнул рукой.

– А… Нет! Лето – пора странствий. Зимой только там людно бывает.

– Снега заставляют вас грустить?

– Мы так устроены. Зимой жизнь замирает, как бы спит. Есть время размышлять о себе.

– У вас такой обычай?

– Нет, наши тела создал подобный порядок вещей.

Ну, черт! А может все-таки пришельцы? На их родной планете так? Хотя нет. Все укладывается в арктическую теорию. Его предков, таких вот, ангелоподобных, создали холод и полугодовая тьма. Говорят, они даже в спячку впадать умели.

И Сар – их сын или внук? Живет по их законам? Реликт… Хотя, вот, что конкретно он имел в виду, говоря про тела, мудрено понять.

Справа за деревьями возникло светлое пятно. Разрослось и обнаружило фактуру. Медовые блики свежего гонта. Деревянной черепицы, аккуратной, фигурно вырезанной, как на маковках северных церквей.

Дом! Деревянный, с высокой острой крышей! Приехали… По спине побежали мурашки

– Ну, вот и дошли.

Так быстро! Сердце бешено заколотилось. К горлу подступила тошнота. Сейчас все выяснится, тайное станет явным…

Сар поменял позу, встал во весь рост. Стремительно и изящно, как умел, и опять не успелось отследить, как он оказался на пристани. Будто по воздуху перелетел. Какой-то телепорт!

Но движение было. Сильное и стремительное. Инерцию, вон, дало не шуточную. Лодка билась об оплетенные соломой столбы заграждения. Приходилось беречься, цепляясь за борта.

Протянутая рука. Крючковатые острые пальцы растопырены. О нет! Память тела мгновенно сработала. Она отшатнулась и спрятала руки между колен. Ни за что!

– Я сама.

– Не блажи, свалишься!

Потом невыносимо сдавило горло, потемнело в глазах. Обстановка прояснилась, только когда воздуха стало хватать. Она закашлялась, держась за горло. Но, к удивлению, уже стояла на пристани, согнувшись и пошатываясь. Сар плотно сгреб одежду на спине, держал на всякий случай. Ощущалась его хватка. Так, наверное, врагов с седла стаскивают. Решительно и безжалостно. Как ее с этой лодки, за шкирку.

А что с него взять? Ископаемое. Хорошо хоть не сломал ничего. Она дернулась, повела плечами.

– Да отпусти! Говорю, сама бы выбралась.

– Угу…

Обстановка, меж тем, была интересная. Пристань. Конструкции незамысловатой – несколько толстых бревен основания и широкие доски поверх. Далеко в воду уходит. Видно, временами причаливают лодки покрупней.

Путь к берегу оформлен не без изящества. На толстых сероватых досках – насечка. Точнее резьба. Сложная, богатая. Коловраты цепочкой к самой траве. То ли обереги, то ли для того, чтобы сырое дерево не скользило. И запах… Чужого жилья, чужой жизни…

Так вот и начнешь сочувствовать детям. Их все тянут, торопят. А они в шоке от всего навалившегося, что надо понять и рассмотреть. Подавлены и очарованы. С распахнутыми глазами, с низменным пальцем во рту…

– Эй! Шевелись уже!

Сар успел обвеситься и торбой, и этюдником. Стоял у входа на пристань. Минута – и исчез за развесистым кустом. Тропа вела вглубь леса, виляя между деревьями и крупными камнями.

Сар. Мета девятая

Прийти он должен скоро. Зван и придет. Рыжий этот зверь. Не прост, не сложен – обыкновенный. Без всяких там жреческих сиддх.

Каким-то образом ухитрился он подарить то, чего не дождешься от всех этих высоколобых мудрецов. Простоту и искренность чувства. Себя, без стеснения и остатка. Ничего не боясь и не требуя взамен…

Не было учительской аскезой, как у Глама, не было ящерским вообще непонятно чем, как у Варты. Просто хотел быть рядом. Карма. Какая-то древняя и неведомая.

Боги знают, из чего она возникает, дружба. Это чудо из чудес, и хорошо, если хотя бы один такой дар есть в твоей жизни. Неоценим… Понять дает, сколь иная это вселенная – другой.

Для Хади почти неразличимы звуки. Будто глохнешь, когда попадаешь к нему внутрь. Зато немыслимо тонкими яркими оттенками загорается все сущее. Это даже больно – так видеть. Так остро ощущать прикосновения. Будто содрали кожу. Чувствуются тысячи толчков и шероховатостей, какой-то таинственный внутренний стук и скрип, искры, пробегающие по миллионам каналов…

Страх и восторг, как в детстве! И не поймешь, как можно так жить, видеть мир таким странным, с невозможной, непредставимой точки.

Хади рождал образы. Думал образами. Они обступали его, как живые. Порой неразличимо – тонкое это или плотное, столь объемно и полновесно все. Будто живые люди, звери, боги, во всей тонкости и сложности своего бытия. Словно на людях всегда, и не спрятаться, даже во сне. Всюду лики, движения, тени. Устаешь. Страстно хочется одиночества и пустоты.

И совсем уж мука, ежели пожелают они остаться, воплотиться в дереве и красках. Выматывают придирками, яростным, нетерпимым желанием попасть именно в ту форму, которую жаждут. Хади смиренно все сносил. Часами, кропотливо, пядь за пядью, тесал толстые неподатливые стволы. Как точит камень вода. С нечеловеческим упорством. Мог месяцами, да что там, годами, добиваться нужного звучания. Можно не жалеть и не уважать этого человека?!

Выходило из-под его резца и кисти странное, порой поражающее красотой и ладом, порой отталкивающее, даже пугающее. Рыжий этот чудак не делал различий. Нечто иное ему надо было от собственных творений. Не только любоваться. Не только осознавать мудрость и силу своих рук. Он получал от рожденного знание. Они, эти образы, начинали жить своей жизнью и говорить с ним. Также говорит музыка, поглощая и захватывая в свой поток.