Полдень древних. Арьяна Ваэджо

От этих «почему» стало плохо. Очень надо было стараться, чтобы заглушить этот скрипучий, настойчивый шепот: «Здесь все нечеловечески странно, не возможно, и я этого не хочу!»

Внутрь прокрался страх. Обстановка абсурдная, полная ни с чем не сообразных, диких деталей, которым ни объяснения, ни оправдания не находилось. Просто непонятно, что они здесь делали. Это обсерватория, а потолок – астрономическая шкала? Это храм, где приносят жертвы, и не очаг это вовсе, а алтарь? Или что? Или как это понимать?

Начиналась паника. Она сжалась на лавке в ком и просидела так довольно долго, пережидая бешеную круговерть в голове. Спасительной оказалась мысль порыться в сумке. Прямо то, что надо. Грубая конкретика и запретный плод одновременно.

С натугой вытащив торбу на середину избы, она начала осторожно, не без опаски, выкладывать предметы из этих шероховатых, остро пахнущих кожей и пряностями недр. Сперва на пол и камни очага, потом часть перекочевала на лавки и небольшой стол в красном углу.

Набор был, надо сказать, не для слабонервных. Большую часть пространства занимало оружие. Ну, воинство же, шаманского толка – одежда в дырах, шашка в серебре… Но непонятно, в торбу-то он его зачем прячет? Такой красотой увешивать себя надо, как елку. Пока его из сумки достанешь, десять раз уже убить успеют.

Самой примечательной вещью был огромный, где-то с предплечье величиной, нож. Этак с трудом вышел из ножен и просто потряс красотой узора. Булат, но странный. Полосы не серые, а удивительного голубоватого оттенка. Голубой металл… Такой есть?

Однако, вниманию почтеннейшей публики, тот самый знаменитый сакс, национальное оружие германцев. По-нашему – тесак. Длинный, тяжелый нож, заточенный с одной стороны. Данный экземпляр имел перемотанную кожей рукоять и большой отвес в виде шара. Отвес был, вообще-то, необычной деталью. Но кто их, головорезов, разберет, зачем им… Он и небольшая гарда были украшены серебряной насечкой, изображающей змей и очень напоминавшей скифский «звериный стиль». На отвесе, в центре, имелась круглая кнопка, и, признаться, она избегала ее касаться. Отвес вполне мог включать скрытое лезвие, и бог знает, отчего оно могло выскочить. Вот это, последнее, она поняла как-то отчетливо и неожиданно, будто нож ее предупредил. Надо было держать его особым образом, чтобы лезвия, явное и скрытое, не были направлены на живое. Перед глазами на мгновение мелькнула такая картинка… И еще там было несколько видений совершенно натуральных и отчетливых, отчего она быстро отбросила нож на лавку. Боевое оружие… И кровь пробовало… Появилось ощущение порезов. Когда боли еще не чувствуешь, но отчаяние разрушения уже пугает. Ее передернуло. Съежившись, она начала тереть плечи.

Напоследок нож представился. В голове отчетливо прозвучало: «Нага». И само собой получилось характерное движение собак, вылезающих из воды. Но абсурда в ситуации не убавило. Так вот, походя, представьте, с ножом поговорить…

Нет, только ни о чем не думать! Запал в душу небольшой лунообразный кинжальчик, отчетливо предмет женского обихода. Легкий, миниатюрный, в красивом кожаном чехле, со вставками из кости. Его следовало носить на шее. Может, дар любви. А может, такими у них принято скальпы снимать. Ножик смутно напоминал ритуальные серпы друидов.

Потом там был еще широкий ремень, с множеством металлических и кожаных гнезд, уж и неизвестно для чего. Какие-то замысловатые петли, подобия массивных винтов, лямки, вроде портупеи. Весило это много, просто конская сбруя. И имелось там еще под пряжкой странное украшение, наподобие шотландского кошеля. Но это был не кошель. Такой круглый деревянный короб, крытый лаком, с красивой изысканной резьбой. Она с минуту вертела его в руках. Резьба напоминала растительный орнамент. Множество волнообразных линий, листьев, завитков и три неглубокие впадинки, точно по центру. То есть, если надеть ремень и упереть в короб три пальца правой руки, большой указательный и средний, они точно попадали в эти лунки. Только рука должна быть побольше, мужская, и бить надо сильно… Вот откуда она это знает?

Вдруг что-то лязгнуло на животе. Из коробки торчало круглое светлое лезвие. Очнулась она только когда одернула руку, чуть не порезавшись. Бес попутал все это на себя нацепить! Было такое странное, дурнотное ощущение застарелой привычки, будто все делается не задумываясь, на автомате. Пугало до смерти. И вещь эта, которую с себя теперь даже затруднительно снять, называлась чакра, хотя она уже догадывалась об этом, еще вертя в руках коробку. Чтобы расстегнуть ремень, надо было эту штуку вынуть. А наточена она была до состояния лезвия и сидела в коробке плотно. Да, попала…. Придется носить на себе все это, покуда Сар не вернется. А заявиться он может и через час, и через день. Была, правда, альтернатива. Пойти во всем добре его искать, с риском пропороть живот.

На фоне невеселых мыслей ощущалось смутное беспокойство, прямо какой-то зуд в руках. Опять накатил приступ чужой памяти. Очень хотелось, просто подмывало, поднести левый указательный палец к коробу спереди. Противиться она не смогла, палец залип в желобке под лезвием, будто примагнитило. Она взвизгнула и зажмурилась, в полной уверенности, что руку сейчас покалечит. Но все произошло очень быстро. Палец вытолкнуло, чакра осталась висеть на нем, а коробка стремительно с лязгом схлопнулась. Она шумно выдохнула и стерла пот со лба. Тяжелая металлическая хрень палец оттягивала, держать ее навесу было не просто.

Вспомнилось классическое: «Берет как бомбу, как ежа…». Это так она несла ее к столу. Плоская окружность, сантиметров двадцать пять в диаметре, скругленная изнутри и острейшая снаружи из светлого, похожего на серебро, металла, в четырех местах украшенная еле заметной насечкой. Дойдя до стола, она остановилась. Стало любопытно. Ведь ее раскручивают на пальце и бросают, и штукой такой можно голову снести. Попытавшись раскрутить обруч на пальце, она едва не порезалась, ойкнула, извернулась и неловко уронила чакру на стол. «Нет, дорогая, ты уж тут полежи! Небесное воинство скоро явится, с ним и общайся». Пояс она торопливо сняла и положила там же.

Вообще это был странный набор оружия. Тесак рисовал отчаянного рубаку, человека храброго и решительного. Чакра – штука замысловатая, подарок богов и вещь, вообще, не для всех. Такой священный предмет, который сам выбирает себе хозяина. Вот такой он, Сар – то ли ангел, то ли черт…

Был в котомке и ворох одежды. Впрочем, не ворох, аккуратный узел. Дотрагиваться до него нелегко давалось. Много хозяйского запаха и острой памяти прикосновений. Все-таки место действовало, обостряя до крайности мысли и чувства. Так бывает, когда переизбыток энергии выносит на поверхность все потаенное.

Странное чувство оставлял этот человек. Вот кто он? Арья… Да ё моё! Хотя как-то верится… Великий и картонный. Легендарный предок из бульварного романа. Красивый, наивный, героического склада… Вон, даже скарб в котомке не людской… Кому и что от меня надо? Зачем все это воротить? Ведь на таких котурнах долго не походишь, пивка захочется… Может я на чье-то чужое место попала в каком-нибудь квесте? Хуже, если он действительно шаман, с тяжко сдвинутыми мозгами. И привел он меня сюда не случайно… Вот это – за волосы схватить и по губе щелкнуть. Ветеринар… И раньше тоже… Позволял себе… И не у каждого ведь так получится. Здесь тело надо знать в совершенстве как врач, или палач…

Иконописно красивый… Любитель по-дамски лезть в душу… В тайге до горизонта… Из которой, эти их, астры временами выкатываются… Господи, да что же это?! Не, все-таки, наверное, сон…

Над головой стукнуло. Над ней, а сидела она на лавке, висел лук и раскачивался из стороны в сторону, гулко ударяя о деревянный крючок пониже, на котором держался колчан. Это она его, наверное, задела. Но нет, не помнила таких размашистых движений. Лавка широкая и до лука не близко. Впрочем, место это, видно, могло лишать и памяти заодно. Краем уха ловился странный звук, напоминающий еле слышный гитарный аккорд. Будто кто-то поддел струну, и она звенит потихоньку затихая. Древнее это оружие могло издавать странные звуки. Как-то хитро в нем там взаимодействовали дерево, металл и кожа, подчиняясь ритмам погоды и светила. Как это бывает с дорогими, высококлассными музыкальными инструментами. Иную скрипку Страдивари не во всякую погоду можно доставать. А лук имел очень серьезный вид. Где-то половина его высовывалась из несколько потертого кожаного чехла и то, что было видно, внушало уважение. Размером он был примерно в три четверти роста своего хозяина. Массивный, искусно перевитый кожей, с металлическими и костяными накладками, древний этот аппарат вызывал в памяти помпезное название из Махабхараты – «Гандива». Вести себя с ним надо было, наверное, как-то ритуально – кланяться, называть по имени-отчеству и вообще не приближаться, ежели не готов. А уж коли струна звенит, то точно о чем-то предупреждает.

Дверь в землянку была приоткрыта. И только на мгновенье показалось, что в растворе ее, быстро, на грани восприятия, мелькнуло белое пятно. В этом стремительном перемещении было что-то не человеческое, и не звериное. Так ведут себя призраки, показываясь боковому зрению и быстро исчезая, едва начинаешь присматриваться. Она похолодела, влезла на лавку с ногами и вжалась в стену, несколько минут сидела, замирая от ужаса и ловя краем уха очень тонкий, на грани восприятия звон.

Немного успокоившись, направилась к двери. Выглянула. Никого. Потом хлопнула себя ладонью по лбу. Костер гас, на валуне лежал так и не развязанный сверток, стояли две фляги и две чашки, из которых пили давеча.

Судя по тому, как Сар обращался с вещами, в местности этой царил какой-то неписаный закон не брать чужого. Можно было вот так оставить все, уйти в неизвестном направлении и, вернувшись, застать все на месте. Просто народу, наверное, мало, одни привидения.

Как она поняла из слов Сара, место вокруг озера было священное, со статусом настолько высоким, что о воровстве никто не помышлял.

Она подкинула хворост в гаснущий костер и рассудила, что все стоящее на валуне следует занести в дом. Видимо это была еда, и ей стало любопытно, чем любят закусывать местные.

Воды солнца и луны это, должно быть – легендарные сурья и сома. Содержались они в двух равных по объему металлических флягах и вполне могли служить прообразом живой и мертвой воды. Фляги были круглые, небольшие, вполне вероятно посеребренные, или из сплава серебра. Тематика, если присмотреться, на обоих читалась. Типичные для всех индоевропейских народов символы светил. Красивые вещицы, и содержалось в них, видимо, не само питье, а экстракт, который надлежало разводить водой. Среди прочего скарба имелась емкость и для нее. Мех из тонкой крепкой кожи с серебряным завинчивающимся горлышком. Для дорожной котомки вещь удобная. Воды осталось немного, и кожа слиплась жгутом.

Напитки, к слову, применялись для достижения трансовых состояний, и все зависело от пропорции смешивания. Когда воды много, сома была неплохим успокоительным, вроде валерьянки, чем, видимо, и напоили ее перед знаменательным разговором. В чистом виде питье такое – яд, сулящий легкую смерть во сне. А вот Сар, чтобы развязать язык, похоже, напился сурьи. Что будет, если глотнуть зелье непосредственно из фляги представить сложно. Наверное, впадешь в безумие берсерка и, исчерпав все жизненные силы, тоже помрешь, как это случалось во время амока у солдат Индокитая. Арийские воины перед битвой пили сому, высоко ценя спокойствие и здравый смысл.

Обе чашки были липкими и пахли по-разному. Следовало их, в дальнейшем, помыть. Есть же здесь где-нибудь колодец?

Увязка с продуктами совершенно умилила. Все это ощутимо отдавало теплом рук тех, кто готовил. Представлялись они добрыми и таинственными, одеждой и манерой себя вести похожими на Сара. Но сама по себе еда была совершенно не оригинальна. В общем, все это можно было назвать архетипическим набором путешественника. Проще – фастфудом. Если долго ходить и бегать, или вот таким, как этот Сар, рукомашеством заниматься – не растолстеешь.

Жесткие лепешки, не толстые и не тонкие, чем-то похожие на питу, только из очень грубой муки, полголовы твердого, потрескавшегося сыра с поверхностью неровной и шероховатой, как у творога, сакраментальная луковица, небольшая деревянная солонка и какие-то рыжие корнеплоды, напоминавшие репу и редьку одновременно. Вот так небогато.

О гигиене местный народ заботился и имел привычку упаковывать еду в небольшие холщевые тряпицы. Если четырнадцать колен так делали, то и тебе судьба. Но уважение внушает. В конечном итоге, как человек относится к еде, так подходит и к себе. Трепетно, стало быть. На фоне умиления мелькала мысль, что о гигиене народ Сара понятие имеет, а, может, исходит из доктрины энергетической чистоты пищи, как еврейский кашрут. Салфетки были не просто тряпицами, их покрывал густой орнамент. Такие, кто их знает, рушники…

Изучая далее саров багаж, можно было найти еще много удивительных предметов. Но о них сложно говорить и даже непонятно, что думать. Потому что одни – назначения такого, неясного, а другие даже напугать могли.

К непонятным относились разнообразные мелкие предметы, которые для украшений крупноваты, а для бытовых нужд как-то неудобны, даже непредставимы… Вот, для чего мог пригодиться металлический шарик величиной с мяч для пинг-понга, богато украшенный чеканкой, с рядом небольших круглых выступов по экватору? А костяной цилиндрик, в тонких серебряных накладках? Последний, впрочем, мог быть волшебной палочкой. К пугающим относилось, например, такое украшение. Небольшой мешочек в виде ладанки, с прозрачным плоским сосудом внутри. В сосуде – высушенный человеческий палец и несколько гнилых зубов. Кому это могло принадлежать, и какое имело значение? Задумываться, признаться, не хотелось.

Она аккуратно сложила вещи в сумку, примерно, как лежали. Только чакра с поясом и еда остались на столе.

А за стенами избушки жил лес… И будил много потаенных неясных чувств и стремлений. Странно даже откуда такое бралось. Бежать, например, раскинув руки, мимо этих сине-зеленых стволов и орать что есть мочи… Был момент, когда подобное рассматривалось всерьез.

Колодец обнаружился у папоротников, на окраине поляны. Такой аккуратный сруб с журавлем. И стала она к нему примериваться и процессом доставания ведра увлеклась. И когда оно, наконец, взмыло над водой, край глаза уловил изменение. Пугающее изменение. Белое пятно… Человек, вроде, в белом. Странный человек. Рубаха, штаны, длинные волосы – все снежной белизны. Низ лица забран светлой тканью. Она как в кошмаре медленно вела глазами. И вот – белый силуэт. Но не человек – молоденькое деревце, осина. Ветер играет листьями, обнаруживая их серебристую подкладку.

Опрометью бросилась к избе, дрожащими руками захлопнула щеколду и долгое время не могла успокоиться.

Лина. Обстоятельство девятое

Долго-долго хотелось быть плотным, чутким клубком, глубоко запавшим в угол лавки, сторожким, ощетиненным множеством невидимых антенн. Так было правильно. Мало ли что…

Когда дверные доски загромыхали – вскрикнула. Настойчивый такой стук, живой.

– Кто?

– Да открой же!

Вернулся! Наконец! Сар улыбался, смотрел вопросительно.

– Даже на щеколду?

– Да мерещится, знаешь, разное.

– Что?

– Всякая дурь, – не рассказывать же про привидение.

Сар пожал плечами и направился к столу. Увидел чакру, обернулся.

– Вопросов, надо полагать, стало меньше?

– Как бы не так.

– Ну, порадуй, начни доматываться.

После такого предложения как-то и не будешь. Чакра быстро оказалась в футляре. Дверь в землянку захлопала. Заново был разожжен костер. В него бросили жертву – хлеб и сыр, как полагалось у них, видно, по обычаю. По небольшому кусочку от всего, что будут есть. Принесена была вода из колодца, установлено, что надо, на стол. И да, это было нечто вроде санскрита, с его очень характерным тягучим ритмом, тот язык, на котором читалась молитва перед ужином.

Она отметила уже потом, принимая от Сара отломанный кусок лепешки:

– Красивый язык.

– Это древняя мантра. Да, праотцы чтили красоту слога.

– А сыновья изъясняются на жаргоне?

– Вроде того.

– А дай послушать.

Сар выдал длинную фразу, от мантры по стилю и звучанию мало чем отличающуюся.

– И о чем сие?

– Грубый пересказ того, что содержит мантра. Камень таким не сдвинешь.

– Ну и ладно. Это вы так между собой говорите?

Сар холодно изучал ее, подняв бровь.

– Я и с тобой так говорю.

– В смысле?

– Моя речь отличается, неужели не слышишь?

– Нет. Это как?

– О, это льстит мне как мантропевцу!

– Кому?

– Владеющему силой звука.

– Даже так?

Ну, нет, опять какой-то брёх!

– А как ты это делаешь?

– Вхожу в сознание, надеваю твой образ и вижу какими звуками и мысленными формулами ты связана с жизнью. Остается только отворить поток, чтоб слышался смысл речи.

– Прямо так, в момент, можешь заговорить с любым иностранцем? Телепатия что ли?

– Нет, скорее помощь чужому уму, чтоб за незнакомые слова не цеплялся. Канал силы. Но с тобой особо широкий не нужен – говоришь на языке-родственнике, понятно и так.

– Ага… Ну это радует, что не слишком широкий. Может, не вся моя изнанка будет видна.

Сар усмехнулся, искоса глянул, но продолжил назидательно:

– Изнанка мне твоя не видна. Пригласить надо, чтоб рассмотрели. Но с разным, порой, дело иметь приходится. Создаешь канал на свой страх и риск – узнать что-то или помочь. Мы, баяны, творим его почти без боли. Ну, может, голова закружится…

Добрый человек… Прям отец родной.

– Без боли – это как? Чтоб поняли, надо как следует попинать?

– Вроде того. Встряхнуть и напугать, чтоб человек из шелухи своей вылез, лицо показал.

Вот вам, пожалуйста. Очень такой импозантный, уверенный в себе людовед… Мастер пси-технологий. То есть, разбирается…

– Значит, помимо всего прочего, ты еще и баян?

Сар кивнул:

– Еще нас называют риши.

Даже еще и так… Если вспомнить, древние эти певцы-мудрецы считались гражданами весьма почтенными в своем сообществе. Едва не богами. В натуре выглядели, примерно, как этот Сар. Прекрасные и мифологически-легендарные. Последним, наверное, был царь Давид. Весьма потрясал современников, бродя по улицам и голося религиозные гимны… Впрочем, люди искусства всегда были странными…

– Ну, а если ты не захочешь или устанешь, как это там, творить канал…

– Ты просто ничего не поймешь, – закончил мысль Сар и продолжил длинной фразой по ритму и звучанию напоминавшей индуистский гимн.

– Это о чем было?

– О том, что я делал недавно.

– И что же?

– Пел раги.

– Это такие песни?

– Не просто песни, это молитва и связь.

– Связь с чем?

– Со стихией, которая впускает и звучит вместе с тобой. Такое надо делать временами. Для себя и мира…

В общем, этот человек не переставал удивлять. Она завороженно смотрела, как Сар ведет себя за столом, отламывает небольшие куски от лепешки и сыра, и долго, без особой спешки, жует, порой даже останавливаясь, будто прислушиваясь к себе. Видно было, что он голоден. До первого куска, наконец, добрался. Но сидел прямо, выглядел степенно и импульсы напихать в рот все и сразу, сдерживал.

В общем, как оно и подобает ангелам. Даже захотелось ему подражать. Выпрямиться и медитативно, тщательно жевать, несколько походя на верблюда. В такой технике много съесть невозможно. Да и отвлекаться на разговоры недосуг. О застольных беседах можно помышлять, разве что, за горячим питьем, вроде чая. Это была заваренная смесь из каких-то растений. Сладковатая, приятная на вкус, может в мешке хранилась, а может он ее в лесу нарвал, по дороге.

– Так значит ты – певец? И, может даже, музыкант?

– И то, и другое.

– А что главное? Все это, что у тебя в мешке лежит, или музыка?

– Нет главного. Это способы жить и размышлять. Разные способы…

– Ага…

Слова повисли в воздухе. Так случается в светских беседах. Сар и не думал спасать положение. С нескрываемым ехидством ее созерцал. Изящно переменить тему не получалось. Не впадать же в разговоры о тонкостях пения раг. Хотя можно попробовать.

Наконец, пушистые саровы усы дрогнули:

– Ну и когда уже кончишь вилять? – узловатый палец вытянутся в сторону шеи. Даже захотелось, прикрыть это место рукой.

– В смысле?

– Ты хочешь спросить о другом, спрашивай!

Поднятые брови и молчание были ответом. Сар продолжил:

– На языке у тебя вертится: «Что ж ты, дурень, все пропадаешь где-то. Мне страшно!» Правда, ведь?

– Правда.

– Не бойся. Им нас не достать.

– Уверен?

– Теперь да.

– Теперь? А раньше – нет?

– Раньше я мог рассчитывать только на себя.

– Сейчас что-то поменялось?

– Да. Со мной ты и твой бог.

– Ну да, я – это страшная сила. А бог – он со всеми. И с теми, кто убегает и с теми, кто догоняет…

– Не так. Подобных тебе называют аватар-мета. Вам открыто прошлое и будущее. Так вот, людских сил, чтоб нести такой груз, не достанет. Нисходит божество. Это часть твоей сути. Знаешь, поди, что бывает, если воле его противиться?

Да, она знала. Внутренний голос нельзя было оставлять без внимания. Попробуешь – огребешь по полной… Но этот-то откуда знает?

– Так вот, оно не только оплеухи ослушникам раздает, но и хранит. Долго и надежно. Пока твоими руками все свои дела не переделает.

– Последнее отрадно…

– Последнее сохранило мне разум и жизнь. И я без меры твоему богу благодарен, – Сар усмехнулся, – бывает так – стоит поклониться и за пинок.

– Пинок?

– Он самый. За что, что вел себя как скот. Не дело к женщине лезть против ее желания.

Скажите, пожалуйста…

– Ну, всяко со сна бывает. Сперва сделал – потом подумал…

– Ты мудра. Мне не дано. Надеялся тогда – дашь мне силу. Мужчине она таким способом легче всего дается.

– Ты так думаешь?

– Это – данность, думай или не думай. Сложней ее извлечь из телесных порывов, или создания образов. Требует настроя. Не серчай, мне приходится отлучаться для этого. Колесо вынуло до самого дна.

Удивительное все-таки существо. То ли гениальный демагог, то ли совершенно трогательный праведник. Но скорее первое. Правильно, прям, так себя ведет, профессионально, хоть снимай для школы пикапа…

– Да, глупо получилось. Не сердись. Все-таки ты мне жизнь спас.

Сар замотал головой.

– Ты – мне. Говорю же… Был бы сейчас младенцем или, того хуже, зверем… Колесо, наведенное по имени, начисто стирает память. Видно, Глама я на смерть уел, серчает…

– Глам – это кто? Твой сумасшедший гуру?

Сар кивнул:

– И глава тех, кто за тобой охотится.

– И что, теперь мы всегда будем бегать от него?

– Придется. Хотя недолго. Тебе путь на север. Там живет тот, кто поможет.

Сар в свои слова верил. Улыбался, сверкал глазами. Наверное, это была надежда. Может, единственная. А ей как-то уже мутно жилось в этой сказке. Бывает такой предел в экранной игре, когда надо прерваться и попить кофейку. Она отхлебнула из чашки уже остывший напиток. Адски тянуло зевать. Но неудобно. Собеседник слишком трепетный и умный. Расстроится…

– Ну ладно, Сар, предположим самое худшее – они меня поймают и убьют. Помимо радости разрушения и любопытной информации, что им это даст? Власть над миром? Известность в обществе? И сколько их там, иже, с этим твоим, Гламом?

– Пятеро, Глам – шестой. Власть и молва им не нужны.

– Что же?

– Жизнь и процветание тех, кто им дорог.

– А кто им дорог?

– Люди, доверившие жизни.

– Даже так? Этим людям значительно полегчает, если я умру?

– Нет.

– Это только ты так считаешь?

Сар кивнул.

– Блага для людей стоит добывать другим способом.

– И ты знаешь каким?

– Не знаю, но уверен, что не так, как они.

– А вот, Сар, нельзя просто жить и не добывать ни для кого никакие блага?

– А кто я такой, чтобы останавливать на себе круговорот силы? Чтобы получить то, что ты видишь, нужны реки благ, времени и чужих усилий.

– То есть ты в пожизненном долгу. Ты – такой пророк, живущий единственно для того, чтобы всем было хорошо?

– Я воин, ксотрья. И долг любви и чести – мой путь.

– С ума сойти. А ты никогда не задумывался, что жизнь сложней, и идеология – всего лишь игра?

– Жизнь, по сути, очень проста. Взяв нечто, надо отдать, а не юлить, ожидая, что спустят и забудут.

– Ну что сказать – герой Махабхараты, – она подперла щеку рукой. Своего рода, диагноз…

Слушая, Сар перебирал крошки на столе. Возил их пальцем по разным траекториям, примеривая к узору. Потом смахнул все и кинул в рот.

– Ты знаешь о ней? Не удивлен.

– О ком?

– О Бхарате.