Полдень древних. Арьяна Ваэджо

– Это древняя поэма, и герои там вроде тебя.

– Бхарата – свод упадка. Безумная идея… Провалившаяся.

– Свод чего?

– Общность, где можно сдвигать устои. Но как выяснилось – нельзя. Они погибли… Иные пропали без вести…

– Погибли?

Сар кивнул.

– Гламов учитель был оттуда. Асвадама… Сказывал, как было. То же ждет и нас.

О, Господи! Это пять тысяч лет назад что ли?! Да нет, пурга! Это, вот, напротив сидит такой современник Кришны? И они все такие были?

Конец света… Ежели порыться в памяти – был такой Ашвадхаман, сын Дроны, вечно странствующий грешник… Стало быть, занесло его сюда.

– А… – у нее даже не нашлось слов для вопроса.

– Да, разница между нами – пять тысяч лет, – Сар искоса изучающе смотрел. Похоже контролировал эффект от сказанного. И надо было. Она с минуту хлопала губами, как рыба, вынутая из воды, потом выдавила:

– Это каким же образом… То есть что меня перенесло?

– Гламова работа. Да и моя отчасти, каюсь.

– Твоя?

Спрашивать про машину времени у персонажа во вполне средневековых портах и рубахе, со всеми его косами и постолами, было как-то странно…

Ну ладно, поговорим предметно.

– Это значит, заводить какую-нибудь, немыслимую вашу, машинерию, ломать законы бытия, чтобы всего-навсего подходящую жертву из будущего выцарапать? Не слишком громоздко?

– Не слишком. Сила, скрытая в тебе, спасет не одну вежду. Наш мир гибнет… Жизнь уходит из земли. Не родятся те, кто может отвести беду…

– И вам приходится заимствовать их в других временах?

– Приходится

– Но со мной вы промахнулись. Я всего лишь девица с приветом.

– Ты многого о себе не знаешь. Вроде спишь.

– И ты намерен меня будить?

– Как раз нет. Хочу, чтобы ты благополучно вернулась обратно.

– И этот ваш проект не осуществится?

Сар кивнул. Понурил голову. Сидел с минуту, опершись о стол. Потом выпрямился, взглянул. В глазах стояли слезы. Все-таки странный он. Не поймешь, даже не мечтай, о чем он и зачем он…

– Жизнь положу, чтоб не случилось!

Ну ладно, ему видней, что говорить для убедительности. Но лицо такое – сейчас расплачется…

– И как ты меня собираешься возвращать?

– Есть места, способные создать проход. Мне помогут.

– На севере? Ты говорил…

Сар кивнул. Долил кипятка в чашки. И пригубил свою. Смотрел по-прежнему настороженно, с опаской. Боялся, может, нежданных истерик, как бывало уже…

– И что, прям сейчас и пойдем?

– Почему нет? Только допьем.

И то хорошо. Было, конечно, любопытно разузнать почему. Почему те шестеро за, а он против, почему все так категорично: «Жизнь положу» Ведь всегда можно найти компромисс. Почему им непременно надо ее убить? Ведь такая, вообще, махатма, как она, введи ее в гипноз (а они, судя по повадкам Сара, умеют) выложит все и даже больше. Вопросы. И вопросы не слишком деликатные. Которые сейчас задавать не стоит. Собеседник глотает слезы, глотает чай и от разговоров этих, чувствуется, ему тяжело…

Но время и теплый аромат трав делали свое дело. Изрядно помолчав и похмурившись, Сар, наконец, улыбнулся. Поставил чашку на стол, в глазах мелькнуло любопытство:

– И что, вы всегда одеваетесь, чтобы не показывать варну? В такие слабые, непонятные тряпки? Странно, даже опасно, так ходить. Или ты хочешь позвать дитя?

– Почему ты так думаешь?

– Да без пояса же…

Отзыв, конечно, не польстил. В целом понятно, о чем он. Но и о социальных устоях, и об обычае одеваться рассуждать – вступать на скользкий путь. Не тема для светской беседы. Поэтому пришлось ограничиться примирительным:

– У нас по лесу все так ходят. Фасончик не крутой, но приятно, что сложностей фигуры не обнаруживает.

– Ты скрываешь уродство? – что такое деликатность Сар не ведал.

– Нет, просто я толстая.

– Ты – толстая? Не смеши!

Потом произошло следующее. Сар встал из-за стола, легко, как тряпичную куклу, снял ее с лавки и поставил перед собой. Силой он обладал немалой. Даже не напрягся. Снял куртку, огладил бока и сильно сжал тело в талии. Прокрутил пару раз. Этакая перед ним лошадь на рынке!

– Ты красива и стройна. Только зря горбишься.

Это наивное любопытство могло достать кого угодно. Даже святого. Не учили его, что ли, с руками не лезть? Однако, попытка отстраниться не удалась. Сар и не думал ее отпускать, притянул ближе. Сгреб в ладонь волосы сзади и принялся целовать, довольно грубо, все более увлекаясь, потом повалил на лавку.

Когда он приподнялся, чтобы снять одежду, обнаружились два лица. Этак рядом, едва не перекрывая друг друга. Одно крупное, нависающее, с пустыми, блестящими как битое стекло, глазами, другое поменьше, белое и неподвижное, забранное снизу тряпкой. Человек этот сделал шаг внутрь землянки.

Она закричала изо всех сил, попыталась развернуть Сара к двери. Белесый силуэт метнулся и пропал. Сар с минуту смотрел на дверь. Потом поднялся и сел рядом. Она закашлялась. Этот крик вынул все нутро. Присутствовало чувство гнетущего страха.

Сар попятился, влез с ногами на лавку и сжался в ком. Сидел некоторое время, привалившись к стене. Его трясло, и даже со стороны было заметно.

– Что с тобой?

Глядел в одну точку. Потом очнулся, вытянул ноги, помотал головой. И вдруг застонал, горестным жестом обхватив виски. Восклицал что-то на своем языке, с таким выражением говорят обычно: «Боги! Что я наделал!». В позе и интонации читалось крайнее отчаяние. Она боролась с прилипчивой маской удивления. Брови стремились к пределам лба. Понять творившееся опять не представлялось возможным. Что стряслось-то, наконец?

Сар вскочил и устремился к двери. С минуту стоял у притолоки, потом жалко улыбнулся, понурил голову и тихо произнес непонятную фразу. Говорил, должно быть, сам с собой. И вдруг неожиданно, она даже не успела отследить эту трансформацию, заметался по землянке, наспех укладывая вещи.

– Умоляю, собирайся быстрее, надо уходить!

– Куда, зачем?

– Не спрашивай, очень прошу, нельзя медлить!

***

Потом был бег среди бурелома, где рискуя свернуть шею, надо перемахивать через бревна, ямы и ручьи. Да и сама по себе скользкая росистая трава уже могла стать смертельным обстоятельством, под ней хлюпала грязь. Как она не переломала ноги, не понятно. Все шло именно к этому. Сар несся впереди, особенно не выбирая маршрут. Утратив терпение ждать, он просто ухватил ее за руку, и это уже был не бег, а, местами, полет.

Рука через время чувствоваться перестала. Силу он не соизмерял. Ощущение было такое, что кисть затянуло в шестеренки. С каждым мгновеньем становилось больней. Она не могла уже терпеть, пыталась вырваться и закричать. Наконец, в запястье что-то хрустнуло, и боль стала нестерпимой. Она пронзительно завопила. Сар резко остановился. Влетев в него, она зашипела и прижала к себе покалеченную кисть. Пальцами двигать было невозможно. Сар мотнул головой, так коротко и отчаянно озираются затравленные звери, и вдруг резко, с не людской силой, отшвырнул ее в кусты.

Все замелькало перед глазами. Ее унесло в какую-то яму, укрытую мокрой зеленью. Выбраться оттуда, да еще найти там этюдник было непросто. Адски болела рука. Но и о ней, и об этюднике, и, вообще, обо всем, она забыла, когда что-то коротко просвистело над ухом. В ствол, прямо перед глазами, впилась стрела. Это была большая длинная штука, с рябым оперением и она дрожала, затихая, с характерным сухим звуком, который из всех предметов издают только стрелы.

Что-то зашумело спереди, за кустами, словно на нее несся во весь опор какой-то транспорт. Так непредсказуемо и стремительно ездят среди деревьев велосипеды. Послышался топот и свист, потом треск. Прямо над ней, на полуувязшие в почве старые стволы, взлетело существо. Мягко шлепнулось сверху и собралось в ком, гася инерцию. Сначала подумала, что это крупный кот, вроде рыси или леопарда. Но сфокусировав зрение, ужаснулась. Перед ней, влипнув ногами в трухлявую кору, отвратительно, мягко раскачиваясь, как богомол, пребывал жуткий монстр. Такой ужас можно увидеть только в каком-нибудь японском фильме про призраков. Где человеческий, в общем, образ какого-нибудь привидения вызывает утробный страх. И дело тут даже не в гриме, а в неестественной логике поведения, диких деталях, стремительной, не людской пластике. Вроде как, представить себе огромного, в человеческий рост, таракана, безмозглого и непредсказуемого.

В общем, это было массивное, собранное, тараканьи гибкое и подвижное животное, одетое и причесанное как Сар. Неуловимо поменялись черты лица и линии тела. И это был совсем не холодноватый, прекрасный воин, а сам дьявол. Совершенно зверь! Мощный, сбитый, коренастый, страшный до смерти. Не дай бог заметит! Холодея от ужаса, она все глубже зарывалась в листву.

Но монстр был занят. Целился из лука. Внимательно, цепко врастал в цель, пружиня ногами, изгибая корпус, еле уловимо меняя наклон рук. «Гандива» в действии, надо сказать, был великолепен. Лук всегда делает образ воина эффектным. Этакой величественной завершенной композицией. Особенно такой – массивный, длинный, бликующий металлом накладок. Что-то неуловимо знакомое было в этом зловещем силуэте! Ах да! Бурдель. Геракл, стреляющий из лука. Только ему, этому гениальному французу, удалось во всей полноте передать острый боевой азарт, когда забывают о себе, об оружии, да обо все на свете – видят только цель.

Шумела потревоженная листва. В стволы за монстровой головой и плечами вонзались стрелы. Те самые, рябые. С противным, влажным треском. Летела во все стороны кора. Пару раз, гибко пригнувшись от выстрелов, эта тварь отпустила, наконец, тетиву. Кто-то вскрикнул в глубине леса. Зверь по-медвежьи встряхнул головой, обмяк, и ртутной каплей канул в кусты.

Сар. Мета пятая

– Ты от себя в этакой позе просто пьян. Гламов идол, прям! Дальше-то не забыл, что делать?

Варта. Насмехается. Как всегда степенен и ядовит. И, в общем, прав. Разбуди его среди ночи, дай в руки лук – не промахнется. Искусство такое мало кому дано. И нелюдское упорство торчать целыми сутками в поле.

Степная сила… Что-то видно он понял свое, выпуская за день тысячи стрел. Нечто несообразное действию лучника, как танцора, невольника раз и навсегда заведенного порядка… Сперва изобрази суть, потом войди в нее, и только после гонись за плодами. Ему этого не надо. Надевал раж, едва брался за лук.

И злило это страшно. Даже не зависть – стыд. Невыносимый, когда багровеют уши и ключицы. Бывает такое на двадцатом году жизни, когда питаешь великую страсть к познанию…

Варте минуло двадцать три. Усмехался, глядя искоса. Здоровенный, едва не на голову выше, краснощекий, с носом-репой. Только шипеть на него и можно:

– Да провались ты ко всем демонам, гурудев!

Рассмеялся.

– Дурень! Ты ведь такой же, как я. Вон, в шрамах весь. И поставили их тебе те, кто дорог. Не наказывай цель, люби ее…

Застынешь от такого, как вкопанный. Это Варта! Простой как струганная доска… Слегка исказишь имя и услышишь басовитый храп. Варат. Редкостный, с белой шерстью. Этакая громадная бездумная сила. Будто посыпанные снегом брови, светло-голубые глаза… У белых варатов бывают такие. Огромные, слегка навыкате, в розовых морщинах… Животное, вроде… Но пройдет время, и парень этот станет великим волхвом.

И тогда дал себе труд прислушаться, ответить теплом этому человеку. Понял – злился оттого, что не мог подойти, подобрать слова…

***

Был этот Варта странной фигурой. Приходился из угров. Косить под простака умел в совершенстве. Как у них принято. Древняя кровь Пацифиды, часть их сути, побуждает не жить, а наблюдать. Угры – союзная раса, вполне пригодная для свода. Но недостаток северной крови редко возносит их на вершину знания. Воин-сар из угров приходит не всякую сотню лет. Но ежели приходит, долго потом его помнят.

В полной мере это относилось и к матери, матери воинов, Ингер. Тоже угорская девка. И рядом с ней порой страшно. Чуждый разум. Все верно вроде делает, великого ума человек. Но вот, не объяснишь – ящер разумный! Строит с нечеловеческим упорством, чтобы потом бестрепетно разрушить. И сделать какой-то свой ящерский вывод…

Угорского лаптя Варту в двоедушии не заподозришь. Никому, то есть, в голову не придет. Тупая болтовня ни о чем, дикие выходки, шутки больше жестокие, чем смешные – тут он был незаменим. И невообразимо популярен среди мужского населения крома. Этакий ком в манной каше. Не так, чтобы приятный, но куда ж без него?

Достаточно ему было появиться, чтобы вокруг забурлила жизнь, как река в водовороте. Можно было даже ничего не говорить и не делать. Он был из тех славных верзил, которые в компании вроде горы Меру. От них ждут веских слов и действий. И обращаясь к обществу, обычно косят глазом в их сторону. Этакую силу хорошо бы заполучить в союзники.

Валенок, в общем… Что это сар, не помнил никто. Даже то, что желтая его волосня никогда не отрастала длиннее ладони, не настораживало. Ну, что с него взять – угр. А между тем, это был урок бесцельности, принять который мог только сар или жрец, постигший тщету преуспеяния в мире.

Когда он оставался один – глаза холодно блестели. Без маски простака он выглядел страшновато. Понималось, что это очень умный и скрытный человек. Всех здесь в кулаке держит. Не раздумывая за ним пойдут. Он старательно, последовательно, с нелюдским упорством строил свой мир, опутывал сетями, как паук. Неслышно, исподволь, нежно. И благо, если у него не помутится разум…

***

В то утро Варта встретился последним по дороге к воротам. Возник случайно, вроде мимо проходил.

– Удачи тебе, брат!

Был верен себе. Подошел, хлопнул по плечу и глаз не опустил.

– Почему не пошел со мной?

Усмехнулся, мотнул головой:

– Мне не дано твоей веры. Ты первым должен сделать этот шаг.

Лина. Обстоятельство десятое

В мокрых кустах хотелось потеряться. Они густо устилали дно ямы. И, вот, все, что угодно – только бы не вылезать! Такого страха, переживаемого как болезнь, не доводилось в жизни испытывать. Разные бывали оттенки, но не эта тупая, ноющая, какая-то предсмертная безысходность. Когда душа сжимается в комок, а тело новые обстоятельства откровенно саботирует, бесконечно цепляясь за все возможные сучья, кочки, подворачивая ноги в мокрой траве. Страх даже ловкого человека одним махом делает клоуном. И природа права. Нечего на рожон лезть, переждать бы…

Крупный, заставляющий дернуться не только плечи и бока, но даже колени, спазм сказал ей, что человек этот рядом. И раньше хотелось от него подальше держаться. Махина все-таки, и непонятно что на уме. Теперь это была паника. Настоящая. Со слезами и крупной отчаянной дрожью, как у скотины перед забоем.

Не человек! Ну не человек это! Их там двое вообще, этих тварей! Красивый и страшный. Руку, правда, сломал тот, что красивый. Но стрелок – ужас просто! Мерзский! Убил ведь кого-то или ранил…

Стрела с рябым опереньем так и торчала в стволе…

– Насовсем там поселилась? – звонкий саров голос вернул мир на свое место. Но нет, не вернул… Каждый шаг наверх поднимал внутри липкую дурноту: «А что, это правда все? Труп там где-то ваяется? Или человек, такой же как я, больной, помрет скоро?»

Слишком многое зашло за грань. Необратимо изменилось. Бесповоротно… Ну, мистика эта – может, показалось со страху. Но стрела… Как там в стволе. Когда вонзается и убивает… Черт! Как так люди живут?!

Сар по обыкновению внимательно ее разглядывал. Уже успелось привыкнуть к такому. Беспардонно изучают минуту, другую, третью и молчат…

Ну, какая бы там блажь в крыше у попутчика не гнездилась – жизнь продолжается.

– Надо его найти, погибнет.

Сар мотнул головой:

– Не надо, поверь. Он жив. И пользы от этих поисков не будет никому.

– Ты его знаешь?

– Да.

– Тем более!

– Я слишком хорошо его знаю, поэтому и говорю.

– Он тебе, типа, враг?

– Теперь да.

Сар продолжал ее разглядывать и протянул руку. Странный был жест – растопыренной ладонью вперед, будто нащупывает что-то в воздухе. Из целительского обихода нечто… Эта публика любит так изображать контакт с биополем.

И, вот, не надо было этого делать. Тело опять испугалось. Крупно дернулось и метнулось в сторону. Рука разболелась. Пришлось долго ее гнездить в складках одежды и оглаживать. Сар молча наблюдал эти эволюции, потом проронил:

– Не грусти – починю. Только погодя. Сейчас идти надо.

– Куда?

– К реке.

Помедлил с минуту, потом добавил:

– Ты видела меня иным. Просто смирись. Отпустит через время.

***

Дикий речной пляж тонул в зелени – молодая поросль ив, тростник. Сквозь листья – яркие блики от воды. Сырость, пряный запах мятой травы…

При взгляде на вынутое из невысоких кустов, сделалось не по себе. Это была, по словам Сара, лодка. Ну ладно, хорошо, пусть так ее называет… Длинный, толстый ствол, плавсредство напоминавший, если только отдаленно. Торпеду – да. Но, вот, плыть на этом…

Несомненно – очередной шаманский артефакт, и, несомненно, чтобы рассекать на подобном, стоит включить сверхспособности.

Ваяя данный шедевр не ленились. Вложились, то есть… По полной… Красота невозможная. Узкий, как змеиное тело, аккуратно выдолбленный ствол весь в резьбе, красивой, сложной, обильной, имеющей какой-то глубокий смысл… Смоленые бока – как браная ткань, переливчатые, с неглубоким прихотливым рельефом.

Но, вот, придать посудине веками выверенный силуэт не озаботились. Все силы, видно, в покрас ушли. Нос и хвост – куцые, невыразительные, заставляющие опасаться, что изделие уж точно хлебнет воды при первой же возможности.

Укрепляло в этой мысли и другое обстоятельство. У лодки была талия. Да, да, как на римской спате. Не на середине, правда – в районе золотого сечения. Лодка с талией… Нет, не слышали. Даже не представляли, что так можно…

В обнимку с больной рукой, она некоторое размышляла, как доходчиво объяснить, что в эту жуть не полезет. Ни за что! Сар весело скалился, и в посудине совершенно не сомневался. Обращался с ней без особых церемоний. Покидал в недра весь скарб и выкатил в воду. Лодка плавно колебалась, поблескивая черными боками. Сердце схватило – вот сейчас кувырнется и потопит все котомки-этюдники. Но нет, вела себя прилично…

С расстояния видно было, что артефакт изрядно пожил. Смоленая поверхность не скрывала царапин и сколов. Транспорт был, такой, рабочий. Его подновляли, подкрашивали и, вообще, содержали аккуратно.

Сар шагнул в воду, прямо в обуви. И придерживая рукой край лодки, сделал красноречивый жест. Лезь, мол!

Ну, уж нет! Ноги сами собой проворно заработали, шаг назад и два, и три, голова отчаянно моталась. Ангел сие некоторое время наблюдал и мрачнел. Наконец, брови грозно сдвинулись к иконописному носу.

Потом произошло то, что разум опять не успел отследить. Пора бы уж смириться с этими вампирскими полетами, но нет – всякий раз шок. Двигаются так быстро, что ум не ловит ни начала, ни хода движения. Как двадцать пятый кадр. Все летит с бешенной, не людской скоростью. У самой грани восприятия.

На этот раз – смутное, давящее ощущение опасности, несущаяся мимо масса и полет… Наверное, так ощущает себя тюлень, в игре касатки. Ловя себя, смертельно напуганного, только в отдельные моменты. Вот – подбрасывает в воздух, вот – больно давит бока и колени, а, вот – она уже, визжа, колышется в лодке, отчаянно балансируя, растопырив ноги и изо всех сил цепляясь за борта. В лодку ее вбросило. Впрочем, весь испуг быстро свела на нет адская боль.

На пару минут все пропало вокруг. Самым естественным казалось пребывать согнувшись пополам, шипя и задерживая дыхание. Но все со временем проходит. Если рукой не двигать, боль постепенно перетекала в тупое нытье.

***

Когда мир во всех своих красках вернулся, начали проявляться детали. Чернота лодочного дна с рыжими пятнами этюдника и котомки, сине-пестрые ее ноги в джинсах. Но вся эта вселенная привычных вещей – всего лишь полоса, узкая и незначительная, в сплошном волнении золотых бликов, сверкающих, маслянистых, волшебно перетекающих друг в друга. Красота воды успокоила и даже заставила губы слегка растянуться в улыбке. Лодка глубоко сидела, и водная гладь со всеми своими мягкими волнами, ряской, кувшинками, занимала весь мир. Будто плывешь, но не намокаешь.

Черный, перетянутый пополам, змей, двигался плавными рывками, приятно напрягая нутро. Сар с усилием греб, стоя на одном колене. Видно было, что скорость в этих тростниках дается ему с трудом. Руки и торс закаменели, на шее вздулись вены. Он что-то бормотал про себя.

Уже мало что в его поведении могло удивить. Но это было не просто ворчание занятого человека. Тихо, с каким-то остервенением, он произносил нечто вроде речитатива. Незнакомые слова тонули в каких-то, поначалу непонятных, фоновых звуках. Очень диких. Из двигателя такое скорее услышишь, чем от человека! Этот механический гул, просачиваясь сквозь слова, нарастал. И все вместе, в конечном итоге, стало пугать. Рев, с медленно, будто в бреду, звучащими словами. Так буряты поют. Их знаменитое горловое пенье. Голос, словно синтезированный машиной, сводит с ума, все деревенеет и останавливается от него внутри…

К тому же Сар не просто греб. Приступка для колена, искусно вытесанная и, на первый взгляд, удобная, располагалась прямо над лодкиной талией. Но изнутри была вся усеяна клепками. Видно, даже если колено внутри стоит. Зачем? И кололись они, ведь, наверное… Сарова нога слегка ездила в этом «испанском сапоге», вроде примериваясь, чтоб не больно. Размашисто, изо всей силы, орудуя веслом, он морщился и скалил зубы.

И не спросишь же, не предложишь куртку кинуть, чтоб не кололось… Ангел выглядел как форменный псих. Глаза стеклянные, зубы оскалены, красный весь и ревет. Страшно смотреть. И лучше не связываться.

Она отвела глаза. Когда созерцаешь воду – мысли останавливаются. Даже если шумно и странно вокруг… Блики от воды, они заполняют собой все… Мягкие извивы волн, пена, быстро проносящиеся, вьющиеся по ветру тростники…

***

Через время скорость уменьшилась. Лодка плавно заскользила по чистой воде. Надо было, как-нибудь осторожно, глянуть. На этот раз вид у ангела был приличный. Глаза сияли, искрились золотые блики в волосах. Миру, как награда, явлена была божественная улыбка… Но потом все как-то смялось, и из небесных сфер выпало. Ангел бандитски подмигнул.

– Чего нос повесила?

Хватает же наглости спрашивать.

Оскал раздался вширь, явив все великолепие неровных зубов.

– Да не кисни. Сказал – починю.

Починит он, механизатор…

Эффект этот персонаж производил поразительный. Описать двумя словами – мучительное противоречие. Когда вообще не знаешь как с человеком себя вести. Тело по- прежнему крупно вздрагивает от любого его поползновения. Но вот ум. Ум очарован… Даже верится, что починит. Хотя не понятно, что это значит с его точки зрения…

Бывает так, что пургу несут «вкусно», убедительно, с шиком и шармом, ухитряясь обманывать даже чутких детей. Актеры, тележурналисты, психологи. Они так умеют. Хотя с ними всегда ощущается опасность. Интуитивное неприятие лощеной, изобилующей штампами речи.

Сар, правда, производил несколько иное впечатление. За его словами и действиями не ощущалась явная манипуляция. Все было тоньше и нежней. Как в обществе, прекрасно чувствующего людей, старого интеллигента, какого-нибудь гуру от искусствоведения. За плечами которого колоссальная сумма знаний, не только об искусстве, обо всем… Тот же хитрый прищур, то же скрытое знание природы вещей, та же поразительная детская открытость… Будто тебя, априори, считают величиной более значительной, чем ты есть.

Вот как это получается у двадцатилетнего болвана? Те самые старые мозги не по возрасту? Волшебный голос? Прекрасная внешность, которой доверяешь помимо воли?

Даже если помнить о том, что к людям он относится странно. Спасает приблудных лохов – убивает своих, галантно заявляет об уважении дамских границ и не прочь, при случае, взять свое… Он, вообще, кто?

Да и телесность эта его, героическая. Она ничего такого не предполагает. Глянешь со стороны – машина. Настроенная, прилаженная под определенный уклад. Живет он, вообще, так… Как чукча… Бегает, из лука стреляет, гребет. Ужас! Не тешит себя экзотикой время от времени. Профессионал!

Ловок поразительно. Даже в этой шаткой позе, на одном колене, размашисто орудуя недлинным, широким веслом – как-то, не объяснишь, устойчив. Не хочется выпускать его из внимания. Пропадает страх движений в шаткой лодке.

Вопросы, много вопросов… И к нему, и по поводу него. И, такие, назойливые очень. И причина есть… Когда болеешь, все кажется сложным, опасным и, естественно, архиважным… Если покорежен хотя бы маленький кусочек тела – болит оно все. И голову, кипящую страхами, терпит с трудом… Через время просто снижает обороты – появляется озноб, неуверенность и тряскость в движениях. Будто ты старуха и устала. И хочется забиться в темный угол, чтобы не беспокоили, и поспать, наконец.