Полдень древних. Арьяна Ваэджо

Учитель говорил, что быть таким – удача. И досадовать грех, даже если больно и одиноко… Но примет ли это отрок? Когда все идут колонной, с пустыми лицами, а ты останавливаешься и не можешь сделать ни шагу. Потрясение, сладкий вкус и полная невозможность выпустить из поля зрения красоту и правду, явившуюся нежданно… Не ведаешь, что с собой делать – заорать, расплакаться, встать столбом и окаменеть? Чудным был… И однажды настал край. Те, кто до сих пор мирно уживались, начали сторониться и высмеивать. Не мог, как ни пытался, объяснить творящееся. Ни слов, ни сил…

В те дни впервые прислушался к звуку вины. Ища одиночества, набрел на учителя. Тот сидел в темной клети на лавке, перебирая струны. Взглянул искоса: «Я долго ждал тебя, подойди!»

Музыка научила многому. В том числе хранить в тайне чувства, скрывать потрясение улыбкой, страх и нерешительность пустыми словами. И еще, подобно женщине, она ревновала ко всем, и мало кому удалось открыть созданную ею легкую серебряную клеть.

Пришелице, удалось. Посыпались, звеня, блестящие прутья… Стояла пред ним сама судьба. Та, что поведет по жизни и многое откроет…

Лина. Обстоятельство седьмое

Место, где стоило обжиться, нашлось неподалеку, за деревьями. Там же можно было развести костер и, что уж совсем хорошо, заварить чайку. Правда, несколько настораживало, что это строго определенная территория. Но, по мнению Сара – все как надо, абы где нельзя. Озеро волшебное, может обидеться.

Сначала из-за деревьев, показалась поросшая травой крыша, а потом уже постепенно вырисовалась вся обстановка. И была она такая странная, что остро захотелось все здесь обойти и изучить, позабыв и о костре, и о чае, и о спутнике.

Небольшая поляна в лесу, поросшая по периметру, крупным, каким-то циклопическим, папоротником, вся в пятнах зеленой травы вперемешку с цветным мхом, пестрым, многоцветным как персидский ковер. И повсюду разложены камни, отчетливо читающиеся как часть какого-то крупного, на всю поляну, рисунка. Его основой были линии-дороги, одна из которых шла к небольшой избушке, другая к костровищу, остальные к артефактам непонятного назначения. В общем – коловрат с большим белым камнем в центре.

Изба – самое приметное из всего, имеющегося на поляне, внимание забирала все и сразу. Тянуло к ней. Хотелось подбрести, обнять все каменья и бревна и так остаться. Милая… Сказочно приземистая. Бревна не серые – рыжеватые, крыша травяная, наподобие копны русых волос, к осени выгорающих до белесого цвета.

Строили с любовью, ладно. Вот, видно это в доме всегда. Отношение… Сруб в обло, положен на большие камни, каковыми эта северная земля изобиловала. В торце – приземистая дверь с несказанно красивой наивной резьбой (барсы в листве). Над дверью в крыше – конек. Дом был оленем, наверное, потому, что стоял в лесу и должен соответствовать. Широкая грудь из потрескавшегося ствола, рогатая голова, сзади, она полюбопытствовала, хвост и все остальное. Олень был мальчиком. Вот, зачем они это изображали? Кто будет любоваться на эту конкретику сзади, в лопухах? Но, надо полагать, сие принципиально…

Дом был не просто срубом, он был богато и странно украшен. По стенам над камнями красовались шеренги рогов, наподобии коровьих – деревянные кронштейны с неопрятно свисающей паклей. Дом, как-то, кто его знает, линял… Но это – пол-беды. Композицию дополняли металлические накладки. Прямо так к бревнам были прибиты, над рогами. И не просто металлические, а из блестящего как зеркало, никеля, даже еще и с насечкой, на тему громового колеса.

Напоминало шедевры фантастов. Ведь на какой-нибудь дикой планете Татуин нет привычной логики в постройках. Просто фантазируй – впишется…

Труба тоже была с Татуина. Венчали ее четыре металлических кольца. Вся конструкция из грубовато кованного, вороненого металла напоминала египетский джед. И, скорее всего, это была не труба…

Разобраться в своих впечатлениях от всей архитектурной ереси она не могла. Эмоции мешали. Какие-то совершенно чужие, не по теме. Восторг! Который объяснить себе невозможно. Эйфория от удивительной чистоты и спокойной прелести этих стен и предметов. Все здесь – драгоценности, впитавшие лучшее и высокое от людей. И камни, и бревна, и мхи, и рога эти с паклей… Сказка! Про добрую бабу Ягу, которая здесь живет и сейчас появится. И все будет хорошо, все будут жить долго и умрут в один день!

Это, вот, по весне из подъезда выходишь, вдыхаешь запах, и, какая бы там помойка вокруг не была – совершенно счастлива. Новая эпоха!

Как искусствоведу тут тоже было, где разгуляться. Вслед за эмоциями от образа обычно следует идентификация. На что похоже? Кто делал такое же? Так вот – никто!

Эту избушку рубили не русские, хотя на северную архитектуру похоже. И «обло», то есть бревно на бревно, без обработки, и склонность ставить сруб на каменный фундамент. Всю эту окатанную дождями и льдами морену северяне мастерски подбирали и пристраивали в основу своих домов. Рука западных соседей здесь тоже смутно ощущалась. Горные шале – виртуозно выложенные, развесистые, приятно дикие.

Но, вот, что здесь было точно – так это еле уловимая ментальная агрессия, когда стиль склоняет к идее. В данном случае к идее какой-то древней магии. Что вот такие в этой избушке, время от времени, показываются колдуны, они сильные и главные. Шаманская реальность, в общем, та самая, что присутствует в древних храмах. Было дело – заносило на раскопки. Так вот даже в развалинах крышу сносит. А здесь целое все, с этим наивным первобытным напором, как в Гебекли-тепе…

Арьяна Ваэджо… Ведь это мог быть и какой-нибудь сектантский мир… Целое государство… Бывает так, ловит какой-нибудь гениальный вождь идею и начинает материю вокруг себя воротить, сам толком не знает куда идти, но в изделиях его рук и ума у всех мозги кипят. Потому что идея очень древняя и сильная, из времен, когда люди были почти богами…

Да ладно, сектантская империя! В лесу этом до горизонта, у озера с начисто пропавшими постройками? Такое могло здесь быть много веков назад… А, скорее всего, тысячелетий…

О, господи! Даже думать о подобном – бред!

Ну, хорошо, избушка, а что на остальных щупальцах у этого каменного спрута?

И как карельский нойда, она вступила в лабиринт. Первое щупальце, дойдя почти до папоротников, кончилось артефактом непонятного назначения. Четыре ствола, сложенные в пирамиду, с большим камнем под вершиной, густо расписанные сине-красным угловатым орнаментом. Что сие значит?

Второе тоже озадачило. Большой кусок гранита с глубокой выемкой в центре и с множеством мелких по поверхности, куда, как в лузы, загонялись орехи и цветная галька. Ну, это может быть какой-нибудь местный календарь или ежедневник. Несомненно, шефство над этой штукой кто-то имел. Орехи клал, гальку. Может устроить им информационный шок? Прям руки чешутся! Да ну… Вдруг у них мир рухнет. Вон как все подкрашивают, лунки чистят… Рабочий стол.

Куда ведет третье щупальце понялось не сразу. Занесло в глубокий папоротник. И на конечную остановку она едва не наступила. Лингам, но не классический, а вполне натуралистичный фаллос, ненамного крупнее человеческого. Торчит из земли, изобилует множеством жизненных подробностей. Такой, представьте, рояль в кустах…

Сперва показалось, что гриб, но нет… С чувством юмора у местных все в порядке. Придумать ведь надо такое…

Что прям вот так из почвы растет? Она слегка раздвинула папоротники. И, вот, лучше бы она этого не делала… Потому что вести по этим листьям – как по волосам. Светлым волосам, искрящимся на солнце… Ее всегда привлекали люди с такими… Их запах, тепло тела, светлые прозрачные глаза. Это – источник вдохновения. Всегда был и будет… По спине пошли мурашки, челюсти сладко свело. Как это можно назвать? Умиление… Физическая тяга. Как у матери к младенцу…

Она быстро поднялась и пошла прочь. Да, было дело, любили древние разными нескромными скульптурами жилище или, даже вот, ландшафт, украшать. И один из любителей сидит, пожалуйста вам, над костром. Колдует. И для него все вполне естественно. И рояль в кустах и астра эта вчерашняя. Ну, живет он так… Куда я впуталась?

Круг кострища, тоже часть лабиринта, был выложен камнями. Такая, прям, идеальная форма. Сар склонился над огнем и занят был чем-то странным. Она опустилась рядом на корточки, и от увиденного стало не по себе. Парень сложил руки домиком над разгорающимся пламенем, языки огня его почти касались. Уже давно, по идее, должно запахнуть паленым. Дым шел сквозь пальцы. Как он терпит? Ведь это больно! Зачем ему?!

– Руки убери! С ума сошел?

Он оскалился и покраснел.

– Отойди, за круг выйди!

Окрик был из тех, что безусловно понимается как приказ. Рык. Ее отнесло на пару метров за камни. Закусив пальцы, она наблюдала, что будет дальше. Но, с каждой секундой, беспокойство и страх отпускали. Да, пустяки все, чего прицепилась? Пусть бесится. Она махнула рукой и опустилась на толстое бревно неподалеку.

Через время рядом ощутился бок Сара. Точнее плечо. Так уж он был сложен. И манера у него была странная, садиться близко, совершенно без дистанции. Но сейчас не бесило. Было блаженно по фигу. Она улыбалась.

– Слушай, Сар, это что у вас за местность такая? Охотничья заимка?

Сар молчал, сидел теперь в пол-оборота и внимательно ее разглядывал. Однако, не смущало. Ощущался даже какой-то хмельной запал. Когда вообще что угодно можно ляпнуть, и не считать себя идиотом.

– Ну ладно, можешь грозно, так вот себе, смотреть и даже втирать очки, что это заимка, – она пригрозила пальцем, – я то знаю, что это какой-то ваш сектантский храм. Тут чего только по лопухам не наставлено.

– Место дано для отдыха, чтобы силы прибыло, – Сар моргнул как киборг, как-то криво, без выражения и, показалось, одним глазом, – просто у тебя нет привычки, вот и ведет.

– В смысле, ведет?

– Ты, вроде, пьяна.

Она кивнула головой и хохотнула.

– Угу!

– Скоро привыкнешь, в голове проясниться. Только в огненный круг не входи.

– Почему? – в глазах у нее двоилось, и появилось отчетливое понимание, что с бревна она не встанет – просто упадет. Состояние – один в один, как после стакана водки. Спроси, как зовут – забыл.

– Тоска навалится.

– Тоска?

Она зашлась в хохоте. Но потом ощутила крепкую болезненную хватку за волосы и боль в передних зубах. Щелкнули по губе, немного ниже носа. Не сильно. Но губу свело от неприятного ощущения, и, реально, навалилась тоска. Стало холодно, неудобно и глупо. Она с минуту смотрела на Сара, хлопая веками. Тот сидел рядом, выпрямившись, будто палку проглотил, и по-прежнему сосредоточенно разглядывал ее с высоты своего роста. Осторожно выпутав его руку из волос, она отодвинулась.

– Ты чего?

– Разверзло тебя. Вспоминать тошно будет.

– Чего вспоминать?

– Свои глупости.

– Это ты о моем моральном облике заботишься?

Сар пожал плечами. Расслабился, принял естественную позу, опершись слегка ладонью о бревно.

– А что, вот, ты сделал?

– Под носом щелкнул.

– Зачем?

– Помогает во хмелю.

– Это у вас так принято?

– Угу.

– А, вот, скажи, почему тоска навалится, если в ограду костра войти? – из громобоя этого все приходилось клещами тянуть. Он же у себя настоящий мужик – болты болтать не любит.

– Место устроено как «куриный бог». В целом хорошее, жизнь из земли прет, а в круге кострища такой благодати нет, иначе бы все сгорело. Редкое место.

– Значит, хочешь сказать, тут у всех, в той или иной степени, крыша едет?

– Именно. Попробуй, выйди за папоротники.

Когда она вернулась – долго молчала. За папоротниками тоска навалилась всем весом. Страшно стало. До слез… Место действовало. И не просто действовало – гнуло в бараний рог.

Через время, не дожидаясь вопросов, Сар продолжил:

– Здесь нельзя долго находиться, три дня не более. Это – дар Кунды.

Ну да, если может сердиться, то и подарки дарит…

– А у костра ты что делал? Это ж горячо очень. Я испугалась.

– С огнем говорил.

– А…

Не надо забывать, что он у себя еще и шаман… И, в общем, серьезный шаман, настоящий…

– И как у него дела?

Усмехнулся.

– Хорошо.

– Ну, извини, помешала беседе. Я ж не знала, что у вас разговор.

– Забудь.

Утреннее солнце просвечивало сквозь его волосы. Светлые, густые и непослушные, вечно норовящие выпасть из прически. Такие, как показали, там, в папоротнике. Она встряхнула головой и зажмурилась. Вот черт! Но говорить об этом хотелось, и спрашивать!

– Скажи, а такие украшения, как там, в папоротнике, зачем нужны? Вы им поклоняетесь, как древние?

– С уважением относимся, то, что ты видела нужно для приворота.

– Для чего?

– Чтобы место притягивало, в себя заводило.

– А…

– У него, кстати, есть пара, нашла?

– Не-а..

Сар усмехнулся и спросил заговорщицки:

– Ну и что он тебе рассказал?

– Кто он?

– Х*й.

Изрядно поездив по северным областям России, и в поисках натуры, и просто из любопытства, она примирилась с тем, что матерные слова у местных обиходны. Они не хотят оскорбить или унизить, просто так принято. Если говорится при женщине – значит, испытывают интерес, заигрывают. От Сара можно было ожидать чего-то подобного. Поэтому она не удивилась.

– А должен?

– Такой как ты, должен.

– Какой?

– Сама знаешь.

Разговор приобретал интересный оборот.

– Нет, Сар, не знаю. Просвети.

Махнул рукой.

– Ну не знаешь, и к лучшему. Не досуг болтать – есть хочется!

Сар быстро снялся с коряги и устремился к костру. Но разговор был не закончен и такого свойства был этот разговор, что хотелось прояснить подробности.

– Нет, ты скажи! Давай, если уж начал!

Сар смеялся, отмахивался, потом схватил котомку и хоронился за ней, как за щитом.

Вот можно с этим лосем всерьез? Дикарь чертов! Зато котомка – вещь интересная. Почтения требует… С хозяином ей, правда, не совсем повезло.

Около кострища был плоский, широкий камень, наподобие стола. Покрытый резьбой из пересекающихся волнистых линий, валун этот мог быть чем угодно, в том числе и алтарем. Так или иначе, сумку на него Сар не поставил, а выложил нечто, завернутое в холст. Это был большой сверток, хитро перевязанный узлом. Получилось краем глаза заглянуть в суму, и, наверное, не слишком осторожно. Так что последовал смешок и добродушное:

– Очень ты похожа на кошку, просто нужно тебе туда влезть.

Она обошла Сара и уселась неподалеку, на бревно.

– Бери, впрочем, – он поставил торбу у ее ног, – можешь порыться. Вижу – не доверяешь мне.

– Не хочу. Не вежливо.

– И такая же, как кошка, гордая и скрытная. Просто, подмывает почесать за ухом.

– Почеши.

Он усмехнулся и уселся рядом, оседлав ствол, протянул руку, провел по волосам.

– Ты красивая, устала, поди, от нашего любопытства?

– Разве можно от этого устать?

Сар поднялся.

– А это уж у кого как.

Через время протянул небольшую металлическую посудину, похожую на пиалу. Точно такая же была в руке и у него.

– Это воды солнца и луны, пей!

На ее памяти подобные распития кончались плохо, но выхода не было, пришлось отхлебнуть. Питье было приятным на вкус, сладковатым, с не знакомым, ни на что не похожим вкусом. Угадывались мята и огурец. Но и точка. Больше не с чем сравнить.

В голове зашумело, прояснилось. Стало спокойно до блаженной беспричинной улыбки. Как-то и не заметила последнего глотка. Вкусно…

Сар сидел рядом на бревне и вертел в руках чашку. Когда выпал из задумчивости и повернулся к ней, желая продолжить разговор, в лице его заметны стали перемены. Иконописный нос покраснел, по щекам прошла багровая полоса, глаза были открыты неестественно широко и блестели. Нездоровый был такой блеск, сумасшедший.

– Знаешь, нелегко говорить о таких вещах, но есть люди, желающие отобрать у нас нечто важное.

– И что же?

– У тебя – жизнь, у меня – честь.

Вот тебе раз. Приехали. Что он придуривается или хитрит, непохоже было. Даже дышать чаще стал, уставился напряженно.

– Не знаю, Сар, что ты имеешь в виду под честью, но я-то им зачем?

– Подобные тебе приходят раз в тысячу лет. Им нужна твоя сила, – Сар усмехнулся, – Да и сосуд неплох. Весело пить будет. Такой б*ди поискать!

Так… Надоел! Ну, понятно – колорит, обычаи, суровые нравы. Однако, с меня хватит!

– Послушай ты, кем бы ты там ни был! Еще одно матерное слово, и я ухожу! Встаю и сваливаю, куда глаза глядят! Пусть жрут, убивают и прочее! Уяснил?!

Сар отшатнулся. Такого напора, должно быть, не ожидал. Выражение на лице – малыш впервые видит, чем мальчики отличаются от девочек. Белесые ресницы хлопают с частотой раз в полсекунды.

– А матерные слова это что?

– Грязные ругательства немного южнее. Слышал, наверное?

– Не слышал и не ругаюсь. Даже не думал.

– Ты меня, дорогуша, тут недавно б*дью назвал.

– И что? Я не должен называть своим именем тех, кто меня восхищает?

– Даже так?

– Женщины этого пути – драгоценный дар любому мужчине. Что тебя сердит?

Ну да, в их тридесятом царстве такое может и не быть ругательством. Вошло, ведь, в лексикон маргинала не так давно. Б*ми именовались вообще все инакомыслящие, приблудившие, скажем так, от основного курса: еретики, политические оппоненты, люди со странными привычками, в том числе, и дамы, не вписывающиеся в нормы патриархальной морали.

– У нас это пренебрежительное название. Для женщин неразборчивых в связях.

Сар вытаращил глаза.

– Но б*ди более пристрастны, чем матери, им нужно от мужей не семя. Выберут – значит не последний ты человек!

Что тут скажешь? Просто другая мораль. Она и триста лет назад от привычной отличалась…

– Они у вас, такие, жрицы?

– Бывают и жрицами.

– А вообще?

– Это статус, путь, независимо от занятий.

Ну да… Если вспомнить какой-нибудь Вавилон или Индию. Их даже, наверное, уважают… Возводят едва не в божественный сан. Но как-то, если присмотреться к этому Сару, не из тех он мест. Одет как варвар тысячу лет назад Рубаха, вон, со славянским орнаментом…

– Ну, оставим их, сочные подробности… Сар, эти охотники за головами, они кто? И сила, которая им нужна, ее как понимать?

– А так и понимать, как есть. Жизнь, которая уйдет вместе со знанием.

Сар помрачнел, сгорбился, оперся рукой о колено.

– А иначе никак нельзя? Я владею какой-то важной для них информацией?

Сар кивнул. И совсем понурил голову.

– Да бред! – она вскочила, – понапридумывали тут себе виртуальную реальность! И прям все должны играть!

Сар поднял голову. Вид у него был страшный. Серое лицо, оскаленные зубы. Она отпрянула.

– Это не игра!

Во мгновенье ока он оказался рядом и навис. Так, что захотелось сжаться в ком и отползти.

– Охотники за головами – те, кто были мне близкими людьми. И ты думаешь, что такой как я, найдет время едва не сутки тебя морочить?

Слов не было. Страшно. Этот ангел умел повергать в трепет. Им положено… Непонятные драмы титанов…

– Мне нелегко говорить об этом, больно… Сказавший подобное мертв… – Сар закрыл лицо ладонью и отвернулся.

Ну, что бы у них, у титанов, ни случалось – тоже ведь живые… Жалко. Этакая махина, и в печали. И, главное, как успокоить не знаешь. У этих древних головорезов странные порой устои…

Но погладить примирительно не удалось, Сар быстро зашагал к папоротникам.

Уже у исполинских, едва не в человеческий рост, резных листьев, обернулся. Улыбнулся беспечно.

– И поройся уже в сумке, не то помрешь от любопытства!

От сердца отлегло. Безмятежен… Шутит… А она, вот, в растрепанных мыслях. И что теперь со всем этим делать?

Глам. Мета пятая

Эта звезда стоила жертвы… Когда увидел ее впервые в видениях сети, признаться, потерял дар речи. Это сколько тысячелетий прошло, сколь сильно изменились токи энергий и тайные коды плоти – но работала древняя сила, продолжала свой путь! Ухитрилась дать сильное, яркое поле существу откровенно выморочному.

Мир, который нам наследует ближе к демонам, чем к людям. Будучи его порожденьем, вызывала она те же чувства, что и адские твари – страх, брезгливость, желание оттолкнуть. Но было подмешано и другое. Она была красива… Будила животное.

Уже сама по себе, даже в обход янтры, сливающей в страсти убийц и жертву. Ведь должно желать женщину, безумно, до смерти, чтобы получить ее силу.

И это мука… Для такого, как я. Давно забывшего ярость чувств.

И счастье… Дотоле неведомое. Не сравнимое ни с чем! Когда в объятьях жены рождается целый мир. Сказочно прекрасный, незнакомый. Тот, мимо которого мог пройти, так и не открыв…

Да, подобные ей будят в мужчинах тайное. То, что не радует. Способность на воровство, подлость, насилие… Лишь бы получить… Бывает так у вайшьй. Впадают порой в зависимость от чувств и веществ. Тяжкая это хворь…

Но кто меня вылечит? Ратна, сверкающая как солнце, умная и острая на язык? Подруга и мать… Но к матери не со всем пойдешь. Подруге не все расскажешь… Венец вождя забирает слишком многое. В том числе, слабость, способность к жалобам и слезам. Впрочем, Ратна все видела сама. Но молчала, не останавливала и не лечила…

И вот итог долгого пути – эта странная пришелица рядом, на расстоянии вытянутой руки. Разделяют лишь ветви… Ее лицо – на уровне груди. Протяни руку и ощутишь нежную, теплую щеку.

Но стоя перед ней нагим, он медлил это сделать. На коже играл узор листьев, мгновение длилось долго, целую вечность… Эта роща имела высокий статус у его народа. Сюда приходили просить о сокровенном. Здесь сбывались мечты. И в них он не мог разобраться.

Помышлял не о долге. О любви… Рассматривал, любовался. Скорее насторожена, чем напугана. Голова повернута в сторону, рот приоткрыт, глаза влажно блестят. В этом взгляде много кошачьего. Светлая кожа, темные глаза и волосы. На плече висит деревянный короб, и по тому, как пальцы сжимают его ремень, понимается многое. Как гибко и мягко ее тело под одеждой. Как мелкие, стремительные движения с усилием много большим, чем надо, помогают ей сосредоточиться. Как скрытно творит ее суть множество едва уловимых пасов, от природы свойственных всем чувственным людям… Стоит усилий сохранять ясность в голове…

Но женщина эта – сосуд, который надлежит разбить и вынуть то, что даст годы покоя и процветания его народу. Прекрасный сосуд!

Он ждал, когда глаза их встретятся, ощущал возникающую связь, подобную силе магнита. Ее взгляд бродил по хитросплетениям листьев. И вдруг…

Вдруг тишину разорвал крик. Истошный вопль: «Лина! Линка!» Он узнал эти голоса, и мужской, и женский… Сар и Аса…

Женщина начала нервно озираться, и пригнувшись, канула в кусты. Крик доносился от озера.

Будучи крупным, сильным человеком, мог нагнать ее в два шага. Такие как она, высокие, несколько полноватые, неожиданно проворны и жестоки в гневе. Но он-то был воином, волхвом, ведающим как убить нажатьем пальца…

***

Что остается? Смотреть вслед и дать время.

Сыну и себе…

Лина. Обстоятельство восьмое

Через время, испытывая щекочущее любопытство, она затащила торбу под крышу. Не рыться же в чужой поклаже на улице. Вдруг дождь. Да и неудобно. Для стыдных действий подходят, знаете ли, укромные места.

Весила сумка килограмм десять. Что он там держал? С такими мыслями и залиплось на пороге. Протиснулась, значит, и залипла… Обстановка была из тех, где требовалось присутствие духа, чтоб войти. Нелюдское жило. Кикиморское…

Вход один чего стоил. Дверь, вообще, неизвестно для кого. Это, вот, она, если не наклонится, лоб расшибет. А что говорить о таком верзиле, как Сар, метра под два ростом?

Хотя, конечно, свой кикиморский уют здесь был. Домик простором не удивлял. И такими в книжной иллюстрации обычно изображают логова колдунов. Толстые бревна. Зазоры аккуратно проложены мхом, отчего стены приобретают приятно дикий вид. Очаг, наподобие того, что имелся в жилищах викингов. Каменный стол прямо посреди комнаты. На нем все что полагается – и угли, и положенные поверх свежие дрова… И, да, джед над крышей трубой не был. Его основание располагалось несколько поодаль от очага.

В бархататисто-бурую глубину избы, уходил земляной пол, чисто выметенный и утоптанный до состояния камня. По стенам – широкие лавки в шкурах, пегих – от домашнего скота и каких-то буйно лохматых, пушистых – от зверья лесного…

Под потолком волновалось, терлось друг об друга множество, иначе не назовешь, арт-объектов, самым знакомым из которых, был оберег в виде птицы счастья.

И, вот, если заглянуть за все эти волнующиеся кружева, присмотреться к потолку – становилось не по себе. Так не кроют избушки. Однозначно. Прямо чудо инженерной мысли! Ладная, тщательно выверенная и подогнанная, система. Балки скрещены парадоксально, под немыслимыми углами. Деталей каких-то непонятных множество. Виртуозно-резных, в сложных насечках, вроде иероглифических надписей… Ужас! Какая-то древняя машинерия… Зачем? Там, наверху, в полумраке, где никому особо и не видно. Забыв о котомке, она бродила по лавкам, высматривая и изучая. Крышка такая огромная у шкатулки-избы… С отверстием для джеда. Деликатным, не в притирку… Топилось, несомненно, по-черному. Но потолок не закопченый. Почему?