Саки: Томирис. Подвиг Ширака

Батразд лежал долго и молча. Болело все тело, и ныло могучее, мощно пульсирующее сердце. Батразд приподнял голову и посмотрел своими мутными, налитыми кровью глазами на одного из сыновей, тот тут же проворно вскочил, налил огромную чашу кумыса и поднес отцу. Батразд пил жадно, захлебываясь и давясь. И вдруг вспомнил, что из этой чаши они пили со Спаргаписом в честь побратимства, и, застонав, бросил ее с силой в голову сына, подавшего кумыс, – того самого злосчастного Куджи, неудавшегося жениха Томирис. Муки стыда прожигали его насквозь: «Змея! Коварная ползучая гадина! Провел меня, старого дурака, как мальчишку, и обольстил, как глупую девчонку! О-о-о-о!!!» И Батразд зарыдал. Рыдания его походили больше на рев раненного насмерть зверя.

Вдруг снаружи раздался шум, на него вышел облитый кумысом Куджи. Вскоре он вернулся и, тревожно поглядывая на отца, что-то зашептал на ухо старшему брату.

– Куджи! – грозно воззвал Батразд.

– Прости, отец. Я…

– Куджи-и-и! – взревел Батразд.

– Приближается Спаргапис с войском!

Батразд поднялся и заметался по юрте.

– Где мое оружие?!

Сыновья попрятали все колющее и режущее и теперь нерешительно переглядывались. Дать? Или не давать?

– Сосунки! Я сам передавлю вас этими руками! Живо мне оружие!

Несколько сыновей, подстегнутые окриком отца, бросились к тайникам и вытащили спрятанное оружие. Батразд вырвал из их рук свой меч, кинжал и лук с колчаном.

Опоясываясь, он кричал своим детям:

– Собирайте войско! Сажайте на коней! Я пленю эту гадину и на его глазах растлю его малолетнюю дочь, а потом, сняв с живого скальп, привяжу его череп к хвосту своего коня! Чтобы всегда видеть и помнить о своей дурости!

* * *

Спаргапис понимал, что война с Батраздом должна быть краткой, как вспышка молнии. Потому что междоусобная война всегда чревата неожиданностями. У Батразда и аланов есть друзья и в стане союзных племен, да и вожди, очень неохотно признавшие Спаргаписа верховным вождем, переменчивы, как весенний ветерок. Сегодня они с ним, а завтра могут переметнуться к Батразду. Значит, надо все решить в одной битве. Но ведь Батразд, воин с головы до пят, прекрасно понимает, что подавляющее превосходство в численности войск у него, у Спаргаписа, и не полезет на рожон. А, выигрывая время, применит тактику самого Спаргаписа – изнуряющую врага партизанскую войну, которую он, как степняк-кочевник, знает превосходно. Значит, надо любым путем и средствами вынудить Батразда выйти в чистое поле для решительного сражения. А как это сделать?

Спаргапис задумался, затем засмеялся и пошел к вождям, чтобы объявить о завтрашнем сражении.

* * *

Вожди не поверили Спаргапису, что завтра Батразд сам начнет атаковать союзников. Не сошел же он внезапно, как Фарзан, с ума, чтобы решиться на такое самоубийство! С сорока тысячами на сто тысяч!

И вот наступило это самое завтра. Союзники построили свои войска и вдруг с изумлением увидели, что и аланы развертываются в боевой порядок для сражения.

– Нет, – сказал Шапур, – это притворное построение. Как только мы пойдем в наступление, он ударится в бегство, чтобы каждый раз, оборачиваясь, огрызнуться и куснуть нас посильнее. А потом, растянув наши войска, обрушится всеми силами на наши передовые отряды. Знаю я-а-а… О боги! Что он делает?!!

Батразд пошел в атаку!!! Сам шел в ловушку, заготовленную для него хитроумным Спаргаписом, над которой, как над глупой и бесполезной, еще вчера смеялись вожди.

* * *

А Спаргапис поступил просто. Он встал на высокий холм в ярком одеянии, чтобы его было видно отовсюду. И Батразд увидел! Последние остатки разума вылетели у него из головы, и он, потеряв рассудок, рванулся, не раздумывая, туда, к заклятому врагу! За ним двинулось и все войско аланов…

Напрасно отговаривал отца старший сын, Бузук, от решения дать открытое сражение Спаргапису.

Батразд заявил:

– Хоть всем племенем поляжем, но я добуду эту зловредную гадину! Пока он жив – нет жизни мне!

И вот теперь он рвался только к одной цели – к Спаргапису.

Он крошил всех направо и налево, громко взывая:

– Спаргапис! Спаргапис! Где ты, подлая душа? Выходи на честный бой! Иди сюда, презренный трус!

Но Спаргапис только посмеивался, слыша эти вопли. Не хватало ему уподобиться дураку Батразду и, как последнему глупцу, кинуться на этот зов. Спаргапис был очень храбрым человеком, отличным бойцом на акинаках и копьях, стрелял без промаха из лука, пронзая самую мелкую пташку на лету, – и он был почти уверен, что победит в поединке Батразда, несмотря на его внушительную наружность и огромную физическую силу. Но из-за этого «почти» он не хотел рисковать своей жизнью теперь, когда была так близка цель его жизни – царский венец подлинного царя всех массагетов!

– Проворонил царство, теперь вопи, дурак, вопи, глупец, – проворчал он почти добродушно.

Но тут же нахмурился. Он предполагал, что натиск Батразда будет бурным, но что таким неудержимым и сокрушительным – не думал. Мужественные аланы, увлекаемые вождем-богатырем, превзошли самих себя. Ряды массагетов редели с устрашающей быстротой. У них не было особой причины яро сражаться и губить родственное им племя, в то время как аланы, оскорбленные за своего вождя, горели жаждой мщения. Спаргапис понял, что еще немного и Батразд с аланами прорвется к нему. Он взмахнул рукой. По этому сигналу разом вспыхнули заранее заготовленные дымные костры. И в спину аланам ударили дружины вождей ятиев, сакараваков и комаров. Конечно, опытный воин Батразд сразу бы раскусил примитивную тактику Спаргаписа, вернись к нему хоть на миг благоразумие и рассудительность, но великий хитрец все предвидел заранее, успев хорошо изучить за время «дружбы и побратимства» своего самого опасного соперника, и не стал даже утруждать себя изобретением каких-то особо хитрых ловушек. Охваченный яростью и потерявший способность рассуждать, Батразд попал в простой капкан, как изголодавшийся и потерявший всякую осторожность волк.

Кольцо замкнулось. Заметались аланы. Теперь превосходство союзников стало подавляющим – воины-аланы, находившиеся в ядре своих войск, не могли вступить в бой, сжатые собственными содружинниками, разве что занять место погибшего товарища. Началось избиение аланов, но они продолжали драться с отчаяньем обреченных. А кольцо все сжималось и сжималось петлей удава. Батразд, поняв, что ему не добраться до Спаргаписа, что своей гибелью он лишь усилит торжество победителя, решил во что бы то ни стало уцелеть, чтобы не оставаться неотомщенным и сделать эту месть целью своей жизни. Он крикнул сыновьям, чтобы не отставали, и ринулся туда, где ряды врагов, растянувшись, стали пожиже – опыт есть опыт! И прорвал-таки себе путь Батразд! Аланы хлынули в прореху за своим вождем. Но если в кольце врагов инстинкт самосохранения придавал им силы и они совершали чудеса храбрости, то теперь этот же инстинкт обратил их в безудержное бегство. Уже ничто не могло остановить бегущих аланов, и они гибли от мечей и стрел преследующих.

* * *

Кое-кого из вождей, посчитавших, что задача выполнена, Спаргапис заставил продолжать преследование бегущего противника. В этом его поддержал Шапур, тоже стремившийся уничтожить своего многолетнего врага. Спаргапис заметно переменился – стал властным. Исчезла хитрая, изворотливая и льстивая лиса – появился грозный лев! Уже некоторые стали подумывать, а не прогадали ли, сменив пусть жестокого, но всегда открытого и ясного всем Батразда на скрытного и всегда неожиданного Спаргаписа? Но слишком свеж был пример, как расправляется Спаргапис со своими врагами. И вожди покорились.

Спаргапис настигал Батразда, потому что аланы, отступая, проходили через аулы и кочевья недружественных племен, и для того чтобы прокормить и посадить на свежих коней войско, они вынуждены были грабить, отбирать скот, лошадей. А Спаргапис со своим войском шел по землям союзных племен и мог рассчитывать на доброжелательство и помощь населения. К тому же кочевники всегда отличались воинственностью: даже старики и дети, оставшиеся в аулах, откуда ушли в войско Спаргаписа их дети и отцы, в ответ на грабежи и насилия нападали на отдельных аланских воинов и убивали или пленили их. Спаргапис настигал врага, но Батразд, выставляя заслоны с твердым приказом – полечь, но не пропустить, вновь отрывался, потому что мужественные аланы неукоснительно выполняли приказ своего вождя и дрались до последнего воина. Весь путь отступающего Батразда был усеян трупами погибших аланов.

Наконец Батразд с остатками уцелевшего войска подошел к границам савроматских владений.

У самой границы произошел раскол – часть воинов решительно отказалась покинуть родину, своих близких и родных. И как Батразд их ни костерил и ни оскорблял их, они оказались тверды в своем решении. Такого не могло случиться раньше – очень высок был авторитет племенного вождя, но сокрушительное поражение и неудержимое паническое бегство подорвали этот авторитет, нарушили монолитную сплоченность аланов, ослабили их волю и веру.

Конечно, Батразд мог раздавить бунт, но, зная, что бунтовщики будут отчаянно защищаться, а это – аланы! – и потери у него будут серьезными, да к тому же подоспеет идущий по пятам Спаргапис… Явиться к савроматам с малым количеством воинов – значит, явиться не как почти равный к равным, а жалким беглецом и униженным просителем. И Батразд, прокляв и обозвав самыми последними словами отступников и предателей, с бо́льшей частью воинов перешел границу Савроматии. А три тысячи аланов, избрав своим вождем хитрющего Хусрау, двинулись навстречу Спаргапису с просьбой о пощаде.

Спаргапис милостиво принял раскаявшихся, хотя Шапур требовал их крови. В своей злобе к аланам Шапур забывал о хорошем правиле – «разделяй и властвуй». Ослабление Батразда еще более устраняло его как соперника в борьбе за власть. А то, что аланы возненавидели Шапура, очень хорошо на будущее. Хусрау, то и дело к месту и не месту называя Спаргаписа царем и даже великим царем, клялся в преданности и любви. Но Хусрау был хитрецом более мелкого масштаба, чем сам Спаргапис, и тот сразу распознал двуличие и лицемерие нового вождя аланов, но, считая, что Хусрау крепко привязан к хвосту его лошади, все-таки недооценил хитреца.

Когда Спаргапис подошел к границам савроматов, то Батразда уже не было, но на самой границе стояло в боевом порядке войско – превосходная тяжелая кавалерия савроматов. Массагеты остановились, и Спаргапис с небольшой свитой, состоящей из вождей, смело подъехал к предводителю савроматов – царице Ларкиан.

– Уж не навестить ли меня пожелал, царь массагетов Спаргапис? – сладко пропела царица.

Если вождей покоробило обращение Ларкиан к Спаргапису как к царю массагетов, в особенности Шапура, то хитрый и умный Спаргапис сразу же уловил главное: савроматы, несмотря на иронию царицы, не собираются воевать с массагетами, – вот что ему подсказало обращение к нему как к царю. И он был прав. Несмотря на страстные мольбы Батразда напасть совместно на крайне утомленных преследованием воинов Спаргаписа, царица савроматов ласково отклонила их, посоветовав отдохнуть и набраться сил среди дружественных аланам савроматов. Ларкиан прекрасно понимала, что разбить Спаргаписа вполне возможно, но это вызовет затяжную войну с массагетами, что сейчас не входило в планы царицы – у нее были совсем другие заботы: зашевелились скифы, а война на два фронта чревата опасностями.

– У нас только одна просьба к тебе, прекрасная царица. Выдай нам Батразда, виновного перед массагетами в бесчисленных преступлениях и насилиях.

– Неужто массагеты, позабыв заветы предков, отменили у себя священный закон гостеприимства? Ну а мы, савроматы, извини нас, драгоценный Спаргапис, люди отсталые и продолжаем чтить этот закон.

Спаргапис, да теперь и все вожди поняли, что Батразда савроматы без войны не выдадут, а на войну не было уж сил.

– Что ж, царица, жаль, что приходится расставаться с тобой, но думаю, что мы скоро встретимся, и этим я утешаюсь.

С этими словами, полными скрытых угроз, Спаргапис повернул коня и поскакал. За ним помчались и вожди.

По возвращении в родные кочевья был устроен грандиозный пир, и вот на нем-то, когда Спаргапис, на радость многим, сложил полномочия верховного вождя, Скилур провозгласил здравицу за Спаргаписа и предложил освятить это празднество ритуалом избрания царя всех массагетских племен. Призыв подхватили вожди сакараваков, ятиев, апасиаков и… аланов. Да, да, тех самых аланов, которых только что победил Спаргапис. В пышных фразах Хусрау отметил его милосердие и великодушие к большим и малым – к аланам и к детям-сиротам. Вожди прикинули: у Спаргаписа уже около шестидесяти тысяч воинов из дружественных ему племен, а с ними одни боги знают, что он может натворить, если прежде с какими-то жалкими пятью-шестью тысячами своих головорезов будоражил всю степь, – и смирились. Воевать уже ни у кого не было ни желания, ни сил, да и массагетов сейчас не поднимешь на Спаргаписа, а как же – победитель насильника Батразда! Все были сыты по горло междоусобными войнами, и требовалась какая-то передышка.

Много воды утекло с тех пор, как юный Спаргапис появился в родных кочевьях своих предков. Прошли годы в тяжелой и упорной борьбе, где победы чередовались с поражениями, а унижения – с торжеством. То Спаргапис хлестал своего коня, уносясь от погони, то сам преследовал и гнал врагов, топча их копытами. И настало то время, когда он согнул шеи непокорных вождей!

И вот наконец-то наступил тот момент, который юная дочь Спаргаписа запомнила до конца дней своих.

При огромном стечении народа вожди и старейшины всех двенадцати племен массагетов со скрежетом зубовным взметнули вверх белоснежную кошму с сидящим на ней Спаргаписом, признавая его своим царем и повелителем!

* * *

Умудренный опытом Спаргапис с усмешкой вспоминал гордые юношеские мечты об объединении всех саков под своей властью. Сколько же жизней надо для этого иметь, если борьба за власть лишь над массагетами согнула плечи и посеребрила голову? Не говоря уже о дальних сородичах, рассыпавшихся по всему свету, близкие оказались не по зубам хитроумному Спаргапису. Тиграхауды были почти равны могуществом массагетам, а Кавад прочно сидел на своем троне. Хаомаварги были послабее, но могли рассчитывать на помощь соседей, не желавших соседства с коварным Спаргаписом и его буйными и кровожадными массагетами.

И все-таки, сколько бы ни усмехался Спаргапис, вопреки расчету и здравому рассудку, мечта сладкой юности не умирала в сердце, и, верный своему правилу – бить по слабейшему, он решил начать с хаомаваргов. К Каваду, царю тиграхаудов, выехало пышное посольство с предложением скрепить дружбу и братство совместным походом на хаомаваргов – выродков, забывших честь и заветы предков, осевших на земле и, подобно дождевым червям, копавшихся в ней, оскверняя ее священную чистоту.

Но не на высокопарные слова надеялся Спаргапис, призывая Кавада в поход, а на то, что у хаомаваргов укрылся Сакесфар со своим малолетним сыном Скуном – родной брат и опаснейший враг Кавада. Царь тиграхаудов тоже пропустил мимо ушей тираду о подлых хаомаваргах – они были далеки от тиграхаудов и не нужны Каваду, – но ему был нужен союз с массагетами, потому что, отражая беспрестанные набеги вражеских племен, он хотел иметь надежную опору в лице Спаргаписа. Конечно, Кавада беспокоил Сакесфар, но гораздо страшнее было бы его пребывание у массагетов, чем у далеких хаомаваргов, а в том, что в случае отказа Кавада Спаргапис раскроет свои объятия врагу, царь тиграхаудов не сомневался, ибо, подобно Спаргапису, тоже имел своих осведомителей у всех соседей, близких и дальних. Кавад пошел навстречу желанию своего царственного соседа, а Спаргапису очень польстило, что во главе отряда тиграхаудов прибыл любимец отца Рустам – его главная надежда и опора.

Малочисленность же присланной подмоги не огорчила, а обрадовала Спаргаписа: главное было сделано – за свой тыл он мог быть спокойным, а что на хаомаваргов хватит и собственных сил, Спаргапис не сомневался.

Однако неожиданно поход обернулся большой войной. Возрождение грозных массагетов встревожило сопредельные государства и племена: на помощь хаомаваргам пришли маргианцы и племя гургсаров – «волчьеголовых», а если к этому добавить, что в жилах хаомаваргов тоже текла воинственная кровь саков, то станет понятным, почему победы добывались в ожесточенных и кровопролитных боях. Возрожденный союз массагетских племен прошел закалку в пламени суровой войны.

Рустам, назначенный Спаргаписом верховным вождем объединенных сил, в решающей битве у трех колодцев своим подвигом завоевал сердца массагетов, стяжав звание непобедимого и прозвище железнотелого.

Несмотря на необыкновенную щедрость, с которой одарил малочисленный отряд тиграхаудов Спаргапис, львиная доля досталась, конечно, массагетам, но не богатая добыча и даже не победоносная война наполняли ликованием сердце старого царя. Эту радость подарила отцу его нежно любимая дочь.

Все чаще и чаще задумывался Спаргапис о судьбе дочери. Тревога сжимала его сердце при мысли о мятежных вождях, ждущих его смерти, чтобы начать неслыханную междоусобицу. Томирис своим поступком сама решила свое будущее – в лице Рустама обрела могучую опору: и надежный щит, и разящий меч. Спаргапис в самых радужных мечтах не заходил так далеко и высоко – объединение саков становилось реальностью!

Вся родня Спаргаписа погибла. Красавица Зарина, сестра вождя абиев, Скилура, родив Томирис, ушла в лучший мир. И в сердце отца безраздельно царила его единственная дочь.

Часть вторая

Царица Массагетов

Детство Томирис прошло под звон мечей. Сколько раз ей приходилось спасаться от погони на бешено скачущем коне, прижимаясь своим хрупким тельцем к отцу и слушая гулкие удары его сердца!

Пятилетней девочкой Томирис бесстрашно вскарабкивалась на самую дикую, необъезженную лошадь и, вцепившись в гриву, как клещ, мчалась на обезумевшем коне по степным просторам. В шесть лет взяла в руки тяжелый акинак. Спаргапис, бывший ей и отцом, и матерью, и подружкой, шутя схватился с ней на клинках, но тут же, отбросив меч, с хохотом повалился на кошму. Слишком комично выглядело на крохотном личике свирепое выражение – нахмуренные бровки и сверкающие яростью глазенки. Он изнемогал от смеха, а Томирис стояла в растерянности, гнев сменился обидой, выдавившей из глаз слезы.

Через четыре года Спаргапису пришлось уже всерьез отбиваться от лихих наскоков дочери в домашних поединках, и надо было видеть искаженное страданием лицо отца, его дрожащие руки, когда он впервые в пылу боя невзначай ранил свою дорогую девочку. А Томирис, даже не заметив царапины, с удивлением смотрела на отца, выронившего из рук акинак. Потом они уже не обращали внимания на такие мелочи и лишь после боя, сидя рядышком и тяжело дыша, считали кровоточащие раны и счастливо улыбались.

В тринадцать лет Томирис была уже признанным мастером боя на мечах и копьях, без промаха стреляла с обеих рук из лука, а на скачках ее лошадь приходила первой.

Только в перетягивании верхом на лошади ей не хватало физической мощи, да еще избегала состязаний по борьбе, инстинктивно чувствуя, что это не для нее.

Смелая и решительная Томирис обладала властным, не терпящим никакого противоречия характером, так как единственный человек, имевший право ею повелевать, сам охотно выполнял все ее прихоти. Спаргаписа не беспокоило, что его наследник – девочка, традиции главенства женщин были еще живучи в сакском народе, да и пример ближайших соседей, «женоуправляемых» савроматов, показывал, что и народ, у которого верховная власть принадлежит женщинам, может внушать страх своим врагам. Но он знал, что придавленные его тяжелой десницей вожди ждут не дождутся, когда их царь покинет землю и превратится в священный дух, – чтобы начать новую междоусобицу. Знал и готовил к этому дочь. Знала и готовилась и Томирис. Это особенно сблизило их. Они понимали друг друга с полуслова.

Постепенно передавая бразды правления в руки дочери, Спаргапис старался приучить своенравных вождей к мысли о неотвратимости царствования Томирис. Для пылкой, не всегда умевшей обуздать себя дочери он сумел стать мудрым наставником. Прекрасно зная ее строптивый характер, он облекал свои советы и наставления в шутливо-ласковую форму и умел мягко предостеречь дочь от опрометчивого шага.

Появление Рустама, поразившего своей силой, отвагой и мощью даже воинственных массагетов, заставило Томирис внимательно приглядеться к богатырю. Ее покорили его невероятная сила, исполинский рост, но словно вырубленное из камня лицо с упрямыми скулами, резкая и глубокая вертикальная черта меж густых бровей, диковатый взгляд жгуче-черных глаз – отпугивали. Этот непоколебимый гигант внушал ей тревогу: Томирис ни с кем не хотела делить власть, а столкновение с Рустамом могло окончиться не в ее пользу. И вдруг она увидела, как улыбается этот человек какой-то шутке Спаргаписа – так по-детски открыто мог улыбаться только добрый человек. А поединок окончательно убедил Томирис в благородстве Рустама, и решение пришло внезапно. В Рустаме она увидела свой надежный щит и грозный меч против племенной верхушки массагетов.

Рустам стал мужем Томирис.

* * *

Спаргапис как-то неожиданно и тихо угас, и ликующий звон свадебных пиров сменил тоскливый угар пышных похорон.

Смерть отца оставила в сердце Томирис ноющую боль и гнетущее чувство одиночества. Рустам не возместил утраты, напротив – близкое знакомство с мужем стало началом охлаждения и разочарования в нем, несмотря на то, что влюбленный до самоотречения Рустам покорно признал первенство обожаемой жены во всем. Выйдя замуж слишком юной, не познавшей любви, сама же боготворимая мужем, Томирис была требовательна, придирчива и несправедлива к Рустаму. Она быстро перестала замечать достоинства мужа, зато его недостатки в ее глазах вырастали в пороки.

Жизненная дорога Рустама была пряма, как полет стрелы. Ему не приходилось в раннем детстве, замирая от страха, спасаться бегством от опасности, стонать в бессилии от горечи унижений. Кавад уверенно, как в седле, сидел на троне, и каждый тиграхауд знал, что как только ныне царствующий повелитель покинет этот мир, трон займет его первенец. И этого ждали, ждали с надеждой и радостью, ведь Рустам был не только гордостью своих родителей, но и всеобщим любимцем. Природа, вероятно, обделив многих, с расточительной щедростью оделила одного – Рустама. В ту эпоху культа силы и ловкости не было равных ему на сакской земле в доблести, хотя кочевая степь всегда славилась богатырями былинной мощи и сказочной силы. Но, рожденный лишь для битв, этот бог войны в обыденной жизни превращался в простого смертного. Рустам любил пирушки, на которых под восторженный рев дружков-бражников съедал в один присест упитанного барашка, запивая его бесчисленными бурдюками кумыса или бузы, и проводил свой досуг в многодневных охотах в поймах Яксарта или Окса.

Энергичную и трудолюбивую Томирис раздражала эта разгульная и праздная жизнь мужа. Слишком властная, чтобы делить с кем бы то ни было власть, она все же не упускала случая упрекнуть Рустама в том, что, взвалив на ее плечи бремя правления, он взял себе лишь приятную сторону царского сана. Но когда мягкий и отзывчивый Рустам по просьбе первого встречного выступал ходатаем перед царицей, она не выдерживала. Беспечность мужа доводила Томирис до бешенства. Юная царица, не зная покоя, оберегала вдруг зашатавшийся трон: вожди, зашевелившиеся, подобно клубку змей, согретых весенним солнцем после зимней спячки, стали надменными и важными. И в то время, когда она, подавляя присущие ее полу сострадание и жалость, не останавливается перед самыми крутыми мерами, этот герой, мужчина и воин не затрудняет себя тем, чтобы разгадать явную хитрость, и служит слепым орудием в руках враждебной стороны! И она давала выход гневу, изливая его на голову бедного Рустама. «Длинное ухо» разносило рассказы об этих сценах по всей степи, вызывая сочувствие и симпатии к страдальцу и выставляя в невыгодном свете сварливую жену. Об этих пересудах становилось известно Томирис, отчего Рустам не становился ей ближе.

Нервозность царицы объяснялась и тем, что истекал годичный срок траура, и Томирис должна была на Великом совете вождей и старейшин впервые предстать как повелительница массагетов перед воспрянувшими духом и наглеющими день ото дня степными владыками.

Опасения Томирис были обоснованы, и это показал Великий совет.

* * *

Когда царица, следуя скорее традиции, которая при Спаргаписе превратилась в пустую формальность, обратилась к Совету с предложением утвердить ее решение увеличить количество «бешеных» – личной царской дружины – с пяти до семи тысяч, то получила издевательски-вежливый отказ.

С молчаливого согласия вождей Хусрау – вождь аланов, выступивший от имени Великого совета, заявил, что нет надобности нести расходы на содержание семитысячной гвардии, когда преданные трону вожди готовы предоставить свои боевые отряды, которых будет много раз по семь тысяч, в распоряжение своей повелительницы – царицы Томирис, дочери благословенного Спаргаписа.