Саки: Томирис. Подвиг Ширака

Рука, замершая на рукояти, рванула меч из ножен. Спаргапис опустил лук и ослабил тетиву.

– Ого, кого я вижу! Уж не брат ли моей жены?

– Жены? – глухо повторил Скилур.

Гнев застилал ему взор. Стало трудно дышать.

– Если ты мужчина – выходи на поединок, подлец! – неожиданно визгливым голосом вскричал мощный и рослый Скилур.

Спаргапис улыбнулся.

– Я не желаю огорчить жену, убив ее горячо любимого брата. Подраться мы всегда успеем, не лучше ли нам сначала поговорить…

– Я не хочу разговаривать с тобой, пес! Я убью тебя!

– Ладно. Убивай. Но раньше выслушай меня и повидайся с сестрой.

– Я не хочу тебя слушать, а ее видеть!

Спаргапис вздохнул и вынул свой меч.

– Если боги хотят покарать человека, то они лишают его разума. Что ж, сразимся!

Скилур был очень опытным бойцом, но гнев застилал ему разум, а ярость слепила глаза. Спаргапис хладнокровно отбивался от натиска остервеневшего противника, а затем, использовав оплошность Скилура, ткнул острием акинака ему в плечо и сразу же сильным ударом выбил оружие из рук ошеломленного соперника. Скилур схватился левой рукой за раненое плечо – сквозь пальцы просочилась кровь, а Спаргапис спокойно вложил свой меч в ножны.

– Я же сказал: давай сначала поговорим, а уж потом будем решать – биться или мириться… Ну что ж, поедем к Зарине, она смажет тебе плечо снадобьем и перевяжет.

– Убей лучше, негодяй!

Спаргапис посуровел.

– Ты уже много раз оскорблял меня – потомка царей саков! Ни от кого бы я не вынес и малой доли столь гнусных оскорблений, но от тебя вынесу. Я прощаю тебе – брату моей любимой жены. Как видишь – я лучше, чем ты думал. Едем! – повелительно закончил Спаргапис.

Угрюмый Скилур молча двинулся вслед за Спаргаписом, который бесстрашно показал незащищенную спину недавнему врагу!

* * *

Зарина с радостным визгом бросилась на шею брату и повисла, подрыгивая поджатыми ногами. Скилур, вопреки первоначальному намерению, невольно обнял ее, и сердце его дрогнуло.

Спаргапис, снисходительно посмеиваясь, смотрел на это нежное свидание. Когда наконец брат с сестрой оторвались друг от друга, Скилур с изумлением увидел, как невиданно похорошела его красавица сестра. Зарина расцвела, охваченная целиком и полностью дурманом чувств к своему возлюбленному. Скилура смягчило счастье его горячо любимой сестры, и этого уже было достаточно для Спаргаписа. Этот змей-искуситель умудрялся лютых врагов превращать в друзей, а уж размягченного брата обожаемой жены – легче, чем щелкать орехи…

Когда они скрепили кровью обряд братства, Скилур вынул акинак и на нем поклялся в верности своему необыкновенному зятю и до конца дней своих был верен этой клятве, перенеся обожание после смерти Спаргаписа на его дочь – Томирис.

* * *

Когда Спаргапис узнал, что Зарина понесла, у него от радости перехватило дыхание – он отец!!!

Спаргапис всю казну отдал верному сподвижнику Сохбору и с отрядом отправил его в Согдиану.

Когда Сохбор доставил все, что он купил на базарах не только Согдианы, но и Бактрии, Спаргапис, раскрыв шкатулку, замер: разными цветами переливались там сапфиры, рубины, аметисты, кораллы, жемчуг, бирюза, слепило блеском золото, серебро…

Оставшись наедине с Зариной, Спаргапис раздел ее донага. Он увешивал ее ожерельями, в уши вдевал золотые с изумрудами серьги, нанизывал на каждый палец ее руки кольца, надевал браслеты, затем опустился перед ней на колени и, поставив ее изящную ножку на свое колено и целуя каждый пальчик, надевал на них драгоценные колечки… Зарина была изукрашена драгоценностями, как идол в индийском храме, и счастлива безмерно, а Спаргапис благодарно целовал ее живот, пупок…

В юрту ворвался неожиданно и незвано кочевник – весь пропахший бараньим салом. Даже не взглянув на прекрасную обнаженную Зарину, он обратился к Спаргапису:

– Царь! В двух переходах отсюда – абии. Стражу не выставили.

Спаргапис вскочил с колен. Он стал молча срывать с жены драгоценности… Сорвал, обрывая мочку, золотую с изумрудом серьгу и, собрав все в пригоршню, бросил к ногам вестника.

– За весть, – коротко сказал он, и голос его загремел. – На коней, мои воины! На коней!

Когда стих топот копыт, обнаженная Зарина стыдливо прикрылась первым попавшимся ей под руку покрывалом, опустилась на колени и горько зарыдала. А с разорванной мочки уха на обнаженную грудь капала алая кровь.

* * *

Кочевая степь полыхала пожаром междоусобиц. До глубокой осени продолжалась отчаянная борьба Спаргаписа с Фарзаном. Спаргапис держал абиев в постоянном напряжении, изматывал их непрерывными налетами с самых неожиданных сторон, но силы были неравными – боевая дружина абиев в пять раз превосходила дружину дерзкого претендента на царский престол.

Кроме того, у Фарзана были крепкий тыл, прочное хозяйство, опорные укрепления. И хотя удача была почти постоянно на стороне Спаргаписа, бесконечные скитания, тревожные ожидания, жизнь впроголодь делали свое дело, и неустойчивое воинство Спаргаписа таяло быстрее, чем ему хотелось бы.

Фарзан, проклявший страшными проклятиями и непрошеного зятя, и родного сына Скилура (дочь он не проклял, напротив, сам клял себя за то, что, позорно сбежав, оставил свою горлинку в лапах злодея), несмотря на огромный урон, гибель скота, разорение хозяйства, упрямо гонялся за неуловимым врагом и в конце концов настиг его.

Бой был кровопролитным и безнадежным. Спаргапис проигрывал. Редели его и без того малочисленные дружины, и пора было убираться прочь подобру-поздорову.

Верный Сохбор уже кричал:

– Окружайте царя! Полягте, но сохраните царя!

Верные телохранители самоотверженно рванулись в самую гущу сечи, где сражался Спаргапис, и прикрыли его. Благоразумие подсказывало Спаргапису – бежать! Но вдруг он увидел, как юный воин из его охраны, окруженный врагами, отбивается от них совсем вяло. Было ясно, что песня его спета.

Спаргапис вздыбил утомленного коня и резким ударом послал его в самое пекло сражения. Ловко отбиваясь от врагов, он оказался рядом с юношей и, прикрыв его своим щитом, принял удар. Только чудом можно было объяснить удачу этого удачливейшего человека – отряд Спаргаписа спасся!

Оторвавшись от не менее утомленного противника, Спаргапис поручил спасенного им юношу воинам, понимавшим толк в воинском знахарстве, бросился на землю и, пробормотав приказание Сохбору: «Выставь караулы!» – тут же уснул молодецким сном, вызывая восхищение даже бывалых джигитов своим самообладанием.

* * *

Под утро один немногочисленный отряд разведчиков противника сумел прорваться к лагерю Спаргаписа. Отбившись, Спаргапис с остатками воинов ушел от погони на легких конях.

* * *

– Сохбор, – грозно воззвал царь, – как это произошло?

Расстроенный Сохбор ответил не сразу. Он сбил плеткой пыль с сапог, а потом со вздохом сказал:

– Проспали, царь. Слишком утомились…

– Кто??!!

– Мальчишка. Моя вина – внял его просьбе… Уж так его глаза блестели от радости…

– Какой такой радости, Сохбор? Ты что, хаомы накурился? Какой еще радости, когда плакать скорее надо!

– Ведь чудом уцелел молокосос, вот и радовался. Ты же сам его спас!

Спаргапис задумался. Встряхнул головой, словно отгоняя от себя мысли.

– Позвать его!

* * *

Когда юношу привели, тот, с радостным восторгом взирая на Спаргаписа, благодарно припал к его ногам. Спаргапис недовольно поморщился.

– Встань, сынок! Негоже воину валяться в ногах, подобно придворному сановнику или рабу.

Юноша вскочил на ноги, но взгляд его продолжал источать благодарность и восхищение.

– Что ж это ты? Проспал?

– Задремал, великий царь. Не заметил, как сон сморил…

– Жаль, очень жаль. Ты мне нравишься, сынок. Но есть нечто, что выше и сильнее моих чувств, – это воинский долг. Ты нарушил его, и уже не в моей воле спасти тебя от справедливой кары. Умри же с миром, сынок!

Спаргапис тяжело вздохнул, махнул рукой и отвернулся. Стоящий позади юноши рослый кочевник наотмашь рубанул акинаком… Отделенная от туловища голова отлетела в сторону и упала вверх лицом. На лице еще не успело исчезнуть выражение радости и благоговения…

* * *

После последнего неудачного столкновения с абиями Спаргапис решил хотя бы на время больше не искушать своей судьбы и, распустив дружину, с Зариной и самыми близкими друзьями ушел к родственным сакским племенам хаомаваргов. Оказывая радушие Спаргапису, несчастные хаомаварги и не подозревали, какого коварного врага они пригревают на своей груди. Что именно этот приветливый и обольстительно обаятельный гость отплатит им черной неблагодарностью и нанесет такой удар, от которого они уже не сумеют оправиться. Но это произойдет много лет спустя, а пока, больше по привычке, чем с умыслом, он зорким глазом воина примечал все: количество войска, крепость укреплений, качество вооружения и так далее.

В данное время Спаргапис отмечал все это, скорее, с мыслью, насколько сильны его хозяева, чтобы обеспечить его безопасность, так как решил здесь дожидаться родов жены, не желая подвергать ее превратностям своей разбойничьей жизни. А заодно в тихой мирной обстановке спокойно наблюдать за кровавой междоусобицей среди массагетских племен, к возникновению которой он приложил немало усилий. И несмотря на радость предвкушения отцовства, результат междоусобиц для него был важнее. Потому что самой заветной целью его жизни было стать царем именно этих бьющихся сейчас насмерть беспокойных кочевников.

* * *

В кочевьях массагетов злобствовал Фарзан – наступила весна, а его всегда такой назойливый кровный враг Спаргапис все еще не появлялся в степи. Ожидание сводило его с ума. Наконец он додумался, как выманить из безопасного укрытия своего ненавистного зятя.

Гонец привез известие, что умирающий Фарзан желает перед смертью увидеть свою любимую дочь. Ход был ловкий – Фарзан знал, с кем имеет дело. Если бы он призвал проклятых им Скилура и Спаргаписа якобы для прощения, ему бы не поверили. Но гонец сказал, что умирающий по-прежнему осыпает проклятиями Спаргаписа и Скилура и желает видеть только безвинно пострадавшую от изверга дочь, у которой хочет вымолить себе прощение.

Первым желанием Спаргаписа было немедленно отказать, но в его семье уже бушевала буря. Зарина билась в истерике и, как бывает с беременными женщинами, была стойка в своем капризе. Даже Скилура не мог переубедить Спаргапис. С другой стороны, отказ умирающему в последнем желании мог если и не окончательно, то очень сильно подорвать с таким трудом завоеванный авторитет среди кочевников. Была и более веская причина колебания – ведь если известие вдруг и в самом деле правдивое, то вождем абиев станет Скилур, а это…

Но Спаргапис не был бы Спаргаписом, если бы легковерно попался на удочку. Почти силой удерживая брата и сестру, он послал соглядатаев к абиям, которые, вернувшись, клятвенно подтвердили: Фарзан действительно очень плох. Верные разведчики не солгали, но они обманулись: иссохший от ненависти Фарзан был прямо ходячим скелетом и держался только благодаря своей ненасытной злобе к Спаргапису. Теперь удержать Зарину стало просто невозможно. И Спаргапис, опасаясь за будущего ребенка, сдался, хотя и мучило его какое-то предчувствие.

Спаргапис перешел границу массагетских владений. Как всегда, очень осторожный, он поставил в густых зарослях юрту и оставил Зарину на попечение Скилура, а сам с крошечным отрядом двинулся крадучись к аулам абиев.

* * *

Наконец-то зажал Фарзан увертливого и скользкого, как уж, Спаргаписа. Хитрец попался!

Спаргапис метался в кольце врагов, стремясь прорваться, но кольцо стягивалось все туже и туже. Невероятно отчаянным усилием Спаргапис и Сохбор с двумя десятками джигитов прорвались-таки…

Всадники мчались во весь опор. Сохбор схватил за повод коня Спаргаписа.

– Куда, царь? – с тревогой спросил охрипшим голосом Сохбор.

– К Зарине!

– Но ведь там-то нас и ждут!

– Все равно!

* * *

Издали Спаргапис услышал низкий, почти звериный крик и догадался, что это Зарина. Соскочив на скаку с коня, он отбросил в сторону что-то говорившего Скилура и ворвался в юрту. На войлоке лежала без единой кровинки в лице Зарина, а между ног у нее в луже крови что-то копошилось…

– Зарина! Зарина!! Зарина!!! – взывал Спаргапис, тряся ее за плечи.

Зарина не отвечала. Только раз едва заметно шевельнулись ее спекшиеся губы.

– Враги, царь! Враги! – ворвался в юрту Сохбор. – Беги, мы задержим!

– Я хочу умереть, Сохбор, – угасшим голосом пробормотал Спаргапис.

– Спасай ребенка, царь! Спасай! – орал Сохбор.

– Какого ребенка? – безучастно спросил царь и встрепенулся: – Где-е-е? А-а, вот он…

Спаргапис ожил. Он схватил кровавый комок и, пачкая кровью и слизью панцирь, прижал его к груди и на мгновенье замер. Встал и, еще немного помедлив, выбежал из юрты.

Враги были уже рядом. Можно было отчетливо различить отдельные лица людей и оскаленные от напряжения лошадиные морды. Спаргапис одним махом взлетел на коня.

– Все за мной! – взревел он, становясь опять самим собой, и рванул с места в карьер, прижимая к груди драгоценную ношу.

* * *

Фарзан, припав к телу дочери, долго и безутешно рыдал. Потом вдруг поднялся, выпрямился во весь рост – иссохший, страшный – и, потрясая костлявыми кулаками, вскричал:

– Эй, боги! Вы слышите меня? Это я, Фарзан, несчастный отец загубленной дочери, спрашиваю вас, почему вы, всесильные и всеведущие, позволяете ходить по земле такому извергу, как Спаргапис? Почему, я спрашиваю вас? – замолчал, словно прислушиваясь, и вдруг взорвался, исступленный: – Если вы за него, то я, Фарзан, проклинаю вас вместе с ним! Поразите меня! Я плюю на ваш гнев! Тьфу! Тьфу! Тьфу! Ха-ха-ха!

Абии содрогнулись. А когда Фарзан обернулся, отшатнулись – их вождь, оскалившись, смотрел на них безумными глазами.

* * *

Тщательно скрываемая даже от ближайшего окружения радость Спаргаписа от известия о безумии Фарзана оказалась, однако, преждевременной. Абии отвергли притязание Скилура на звание вождя по двум веским причинам: во-первых, здравствует Фарзан, носящий этот титул, и, если боги лишили его разума, они же могут его ему возвратить, а во-вторых, не может проклятый отцом Скилур наследовать высокое звание, пока не получит прощения от Фарзана. Пока же власть над племенем возьмет в свои руки совет старейшин – главы всех родов абиев. И первым делом совет старейшин объявил, что Спаргапис для абиев вне закона и любой человек, убивший его, получит признание всего племени.

Ох, властолюбие, властолюбие! Сумасшествие Фарзана вдруг открыло перед каждым из старейшин родов абиев возможность самому стать вождем, для этого первым делом надо было убрать с дороги Скилура – законного наследника Фарзана, а во-вторых, избавить абиев от губительного красноречия Спаргаписа и закрыть для него доступ во владения племен.

Старейшины хотели вообще отрешить Скилура от всяких притязаний, но хитроумный Спаргапис сумел всполошить вождей массагетских племен, доведя до их слуха весть о том, что своенравные абии хотят вернуться к временам, когда звание вождя не передавалось по наследству, а выбирался всем племенем наидостойнейший из всех соплеменников и ему вручались символы власти над племенем. И несмотря на то что никому из массагетских вождей не улыбалось, чтобы во главе абиев встал этот прихвостень коварного Спаргаписа, но что же делать – дурной пример заразителен, пусть Скилур, но преемственность наследования должна быть незыблемой, во имя этого все вожди со скрытой угрозой «подсказали» совету старейшин абиев объявить Скилура наследником Фарзана, что и сделали абии, однако поставив почти невыполнимое условие. Им была своя рубашка ближе к телу.

* * *

Одинокий путник брел по степи. Это было необычно: кругом бушевал пожар междоусобных войн, а здесь – одинокий, безоружный, беззащитный… Еще более удивительно то, что редкие встречные – до зубов вооруженные всадники приветствовали этого одетого в рубища путника, почтительно склонив голову и приложив ладонь к сердцу. Это был Фарзан. Нет, он не был изгнанником своего племени, напротив, ему оставили все: богатые юрты и шатры, имущество, надо сказать, немалое, принадлежащие ему бесчисленные стада овец, табуны прекрасных коней, он даже продолжал носить звание вождя племени абиев, но никакими силами невозможно было его удержать на месте. Он все рвался куда-то. И уходил.

Его находили, приводили домой, снимали с него невесть откуда взятые рубища, которыми погнушался бы самый бедный кочевник, обмывали, одевали в богатые одежды, но он вновь исчезал. И снова его встречали в рубищах, еще хуже прежних. Куда он девал свою богатую одежду – оставалось тайной.

Обычно он шел, вперив безумный взор вдаль, не отвечая на приветствия встречных, но иногда, словно очнувшись, он останавливал кого-нибудь из них и таинственным шепотом говорил:

– Он спрятал ее… спрятал… А я найду! Найду! Найду! Найду! Хи-хи-хи… – хихикал он хрипло, зловеще.

В другой раз он становился на колени и, рыдая, вымаливал:

– Отдай мою дочь! Отдай! Скажи мне, где она!

Его никто не трогал и не обижал. Даже мальчишки, которым неведомо чувство сострадания к убогим, юродивым. Потому что когда они, по своему обыкновению дразнить увечных и слабоумных, стали приставать и к Фарзану, их отцы-кочевники, в другое время очень чадолюбивые, так жестоко всыпали своим отпрыскам, что юные сорванцы больше и не пытались донимать безумного старца, носящего свято почитаемое в степи звание вождя.

Когда Фарзан незвано заявлялся в жилище какого-нибудь массагета, то хозяева принимали его радушно, усаживая на самое почетное место. Но он сразу же покидал это место и примащивался где-то у порога и ел все, что ему подавали, жадно, неряшливо, помногу, утратив, как это бывает у умалишенных, чувство сытости. Опустошив все блюда, Фарзан, так же внезапно и даже не попрощавшись, исчезал.

И снова брел по бескрайней степи одинокий путник.

* * *

Спаргапис при всем своем самообладании был просто поражен неожиданным появлением Фарзана. Как всегда, прекрасно осведомленный о том, что делается в массагетских кочевьях, он, конечно, знал о бродячей жизни своего невольного тестя, но никогда и не предполагал, что пути-дороги заведут этого сумасшедшего сюда, к хаомаваргам. О Скилуре, находившемся у Спаргаписа, и говорить нечего – он буквально обомлел при виде отца. Самые разнообразные чувства причудливо сплелись в его душе: удивление, страх, радость. Фарзан, словно не замечая, а может быть, и на самом деле не видя сына, молча смотрел на Спаргаписа. Спаргапис был, как известно, далеко не робкого десятка, но от пристального взгляда безумных глаз у него мороз пошел по коже. Даже самый мужественный человек при встрече с сумасшедшим ощущает себя очень неуютно.

Фарзан хрипло спросил:

– Где дочь?

Спаргапис машинально кивнул на подвешенную к потолку люльку, в которой спала Томирис. Когда Фарзан подошел к люльке, встревоженный Спаргапис невольно привстал с места, но тесть долго и внимательно всматривался в дитя, а затем сказал:

– Это не моя дочь. Где ты спрятал мою дочь?

* * *

Скилур самоотверженно ухаживал за отцом, который третировал его, плевал ему в лицо. Сын мужественно переносил все обиды. Так Спаргапис, Скилур и Фарзан жили втроем в тревожной гнетущей обстановке.

Спаргапис все же сурово спросил у верного Сохбора, почему без предупреждения пропустили старика к нему и взыскал ли он с разгильдяев из личной охраны. Сохбор лишь виновато развел руками: не осмелились, да и не хотели ни хаомаварги, а тем более массагеты применить насилие к вождю абиев, да еще и тронутому умом, поэтому Фарзан беспрепятственно прошел к Спаргапису.

Однажды Спаргапис проснулся в тревоге (он эти дни вообще спал вполглаза), и не напрасно – он увидел склонившегося над люлькой со спящей Томирис старика-тестя. Фарзан смотрел на ребенка страшными глазами. Спаргапис схватился за акинак.

Старик вдруг вскинул руки со сжатыми кулаками и завопил:

– Будь ты проклята, погубительница моей дочери! Да не будет тебе счастья в жизни!

* * *

После этой жуткой ночи Спаргапис уже не мог терпеть в своем доме Фарзана, от которого исходила такая опасность для его боготворимой дочери. Одна только мысль, что с дочерью может что-нибудь случиться, приводила его в трепет. Спаргапис, без всяких колебаний посылавший на смерть тысячи людей, терялся и бледнел, стоило Томирис хотя бы кашлянуть.

– Я убью его, если он еще раз подойдет к моей дочери! – сказал он прямо Скилуру. – И пусть в степи говорят обо мне, что я отцеубийца – мне все равно. Жизнь без Томирис будет для меня конченой. Лучше увези его – видеть его не могу!

Скилур стал собираться в дорогу. Фарзан безропотно подчинился. Он вообще переменился, словно со страшными проклятиями ребенку той ночью выплеснул из себя все человеческие чувства. Это было существо в человеческом обличье с опустошенным нутром. Он больше не плевал Скилуру в лицо, когда тот кормил его с рук, потому что даже желание есть и прежняя ненасытность исчезли в нем. Он часами сидел на одном месте, уставившись потухшими глазами в одну точку, и не отвечал никому.

Когда Скилур с Фарзаном уехали, Спаргапис наконец-то вздохнул свободно.

* * *

Родовые старейшины племени абиев с показным почетом встретили Фарзана и с вежливым равнодушием – Скилура. Этим они старались подчеркнуть, что прежние условия остаются в силе: Скилур не является законным наследником своего отца, и его присутствие терпимо, поскольку он приехал с вождем племени. Но Скилура такое отношение мало занимало – все его внимание было сосредоточено на отце. Он нянчился с ним, как с малым ребенком, продолжая кормить его с рук, убирая за ним и ухаживая. Такая самоотверженность понравилась рядовым членам племени абиев. Их отношение к Скилуру стало более сердечным.

А Фарзан все более и более превращался в живой труп.

* * *

Едва Томирис встала на ножки, Спаргапис вновь появился в кочевой степи. Как и следовало ожидать, великаны-аланы одолели-таки храбрых и многочисленных тохаров, а Спаргапис, верный своему принципу – бить по слабейшему, обрушился на тохаров, завершая их полный разгром.

* * *

В самый разгар веселья, когда могучий Батразд громоподобным хохотом встречал хвастливые рассказы воинов, без зазрения совести преувеличивающих свои подвиги, появился Спаргапис с малой свитой. Батразд был сильно изумлен: «Вот он, неуловимый хитрец, сам, как глупый баран, попался в руки!!!»

Аланы настороженно глядели на нахального пришельца и всё оглядывались на своего вождя, ожидая приказ: «Схватить! Изрубить на мелкие кусочки». Теперь вся степь знала, что после победы над тохарами Батразду осталось сделать только полшага, чтобы взойти на сакский престол. А этим маленьким препятствием, этим «полушагом» являлся… Спаргапис! Что бы там ни говорили о нем, но ведь в его жилах течет благородная кровь царского рода, его деда – Ишпакая, избранного всеми сакскими племенами на царский трон. Права этого ничтожного «царька» – Спаргаписа и были главным препятствием для Батразда.

Страсти клокотали в груди вождя аланов, ум за разум заходил от роя сумбурных мыслей: «Вот он – вожделенный миг! Сам пришел! Вонзить в грудь этому ничтожному и проклятому сопернику акинак, и… Я ЦАРЬ!!!»

– Я пришел к вам в гости, аланы! – негромко сказал Спаргапис, но его слова прогремели как гром.

Разом отдернулись руки аланов от рукояток ножей и акинаков, как от раскаленных. До сознания Батразда не сразу дошли сквозь туман мыслей слова Спаргаписа, а когда дошли, он понял, что не может сейчас убить этого выродка. Если он сделает это, то никогда ему не бывать царем кочевников, а может быть, и вождем аланов.

Он откинулся назад и, с трудом сдерживая свои истинные чувства, глухим от ярости голосом произнес:

– Ты наш гость, славный Спаргапис. Проходи на почетное место. – И, не удержавшись, не без яда добавил: – Это ничего, что ты пришел на пир без подарка, сам твой приход – дар для нас.

– Смешно было бы мне состязаться с тобой в богатстве, высокородный Батразд. Ты несметно богат, а я беден. Но я пришел не с пустыми руками. Прими мой дар, вождь аланов!

С этими словами Спаргапис развернул большой платок и, взяв за волосы, бросил к ногам Батразда отрубленную голову. Аланы не смогли сдержать радости: к ногам их вождя упала голова Сармака – знаменитого богатыря тохаров, которого не смог одолеть в поединке сам Батразд, и, когда стихия боя разметала противников в разные стороны, вождь аланов явно не искал больше встречи со своим поединщиком.

– Ты видишь, царственный Батразд, что я не снял даже скальпа с головы Сармака, чтобы доставить тебе удовольствие самому это сделать и повесить это славное украшение на уздечку твоего коня. Соблаговоли принять этот дар от преданного тебе Спаргаписа.

Это бы неотразимый удар. Батразд никак не мог прийти в себя – впервые его прямо называли царственным, и кто?!! «“Царственный Батразд”… Ах, сладкоречивая змея!.. “Соблаговоли принять этот дар от преданного тебе Спаргаписа” …Ох, искуситель!»