Саки: Томирис. Подвиг Ширака

Неистовый Токсар, внук великого вождя, сын и брат великих царей, охваченный бешенством, без оглядки ринулся в бурлящий котел распрей. Но он не учел возросшую силу вождей кочевых племен и погиб.

…После сокрушительного поражения, нанесенного объединенными силами массагетских племен Токсару, после битвы, где на поле брани навеки успокоился горячий, нетерпеливый, бесстрашный потомок великого Ишпакая, растерянный, враз лишившийся мощной опоры в лице своего дяди Спаргапис, сам чудом уцелевший, спасся бегством с жалкой кучкой истерзанных, потерявших бравый воинский облик людей. Смертельно уставшие беглецы достигли границ Хорезма и были милостиво приняты под покровительство властелином этой чудесной и богатой страны.

* * *

Уничтожив опасного Токсара, вожди массагетских племен успокоились и совсем было забыли о Мадиевском сосунке – Спаргаписе, но, на их беду, он не забыл о них.

Почетный полугость-полуузник владыки Хорезма проводил дни и ночи в тяжких раздумьях. Благо, времени у него было теперь много, а сил воинских мало. Спаргапис уже понял, что царь Хорезма, страстно желающий, чтобы раздоры в кочевой степи никогда не угасали, а напротив, разгорались все пуще и пуще, все же явной помощи не окажет: побоится растревожить осиное гнездо слишком воинственных соседей – захлестнут ненароком в азарте опустошающим набегом благословенные земли цветущего Хорезма. На посулы-то слишком щедр хорезмиец – обещает и обещает, растравливает и натравливает. А с чем идти-то Спаргапису на непокорных степняков? С тремя сотнями оставшихся у него воинов?

«Нет, – размышлял Спаргапис, – плетью обуха не перешибешь. Силе надо противопоставить силу, но так как у меня ее нет, остается одно – силе противопоставить… хитрость!»

* * *

Ранней весной, едва проклюнулись на степных просторах стебельки нежно-зеленой травки, «длинное ухо» донесло до вождей племен, что в кочевьях массагетов появился со своим жалким отрядом жалкое отродье великих сакских вождей Спаргапис. Мудрые вожди на эту весть от всей души рассмеялись: «Ну вот и еще один претендент на царский престол явился, щенок!» Они не видели в этом «щенке» реальной опасности. Оставив на время бесконечные междоусобицы, объединившись и уничтожив неистового Токсара, они тем самым считали, что покончили раз и навсегда со всеми претензиями со стороны прежнего царского рода.

Могущественные вожди массагетских племен, занятые теперь собственными претензиями на все тот же вожделенный царский престол, пренебрегли «щенком» и пальцем не пошевельнули, чтобы раздавить его, как клопа, когда он был, подобно этому клопу, слабым и беззащитным, но тем не менее страстно жаждущим крови. О-о-о, как они каялись впоследствии, кляня свою слепоту, но было уже поздно…

* * *

Откуда было знать степным владыкам, что перед ними уже не прежняя бледная тень своего яркого дяди, а совершенно новый Спаргапис!

Воспитанный в строгих традициях кочевой степи: в глубоком уважении к старшему в роду и беспрекословном подчинении его слову – Спаргапис, искренне восхищаясь своим рыцарственным дядей, последним витязем из рода Ишпакая – из той плеяды сказочных богатырей, о каждом из которых слагались легенды и пелись сказания от берегов Нила и Евфрата до берегов Окса и Яксарта, – был действительно послушным орудием в его руках. Но когда Спаргапис освободился от, прямо скажем, деспотической опеки горячего и отважного родственника и неожиданно стал самостоятельным вершителем собственной судьбы, он после кратковременной растерянности взял себя в руки, отряхнул все путы и воспрянул духом, возродился во всем блеске своей незаурядной личности.

Так сидит на краю отвесной скалы дрожащий от страха комок перьев, не отвечая на призывный клекот родителей и не решаясь взлететь, пока не смахнут они его насильно в бездонную пропасть на волю рока, и летит он, кувыркаясь, и жуткий ужас пронизывает его насквозь… И вдруг… распахнулись крылья в могучем размахе, и вмиг дрожащий комок перьев превращается в гордую птицу. Взмах, еще взмах – и взметнулась эта птица в заоблачную высь, и, оттуда оглядывая необъятный и уже подвластный ей простор пронзительным властным взором, раскрывает разящий клюв, растопыривает свои страшные кинжалоподобные когти и издает торжествующий клекот – орлиную песню царя птиц!

* * *

Спаргапис воспитывался при дворе могущественного деспота Аллиатта – царя Лидии, и для него не прошла даром школа дворцовых интриг цивилизованного мира, полного коварства и лицемерия.

Своим поведением и поступками Спаргапис ставил неразрешимые загадки перед настороженными вождями. Он ошеломлял и вконец запутывал неискушенных степняков неожиданными и, казалось, противоречащими здравому смыслу действиями, сложными ходами в азартной игре, где ставкой была власть. Когда все ждали, что он, как законный наследник Ишпакая, Партатуа и Мадия, направит усилия на то, чтобы любой ценой загасить огонь междоусобиц в своих наследственных владениях, Спаргапис поступал как раз наоборот. Он делал всё, и делал с великим искусством, чтобы еще больше раздуть пламя раздоров. Натравливая одного вождя на другого, он истощал их, вынуждал обращаться к нему за посредничеством и никогда не удовлетворял полностью претензии обеих сторон, сея вражду, недовольство, разъединяя своих слишком своевольных подданных. Он заварил в конце концов в степи такую похлебку, что вскоре уже никто не знал – кто за кого, а кто против кого воюет. А самое интересное, что зачастую вожди противоборствующих сторон были уверены, что в данное время Спаргапис именно на их стороне, и великий хитрец, ни в коем случае их в этом не разубеждая, оставлял в этом заблуждении, всегда будучи только сам за себя, и грабил и тех, и других, разорял третьих и четвертых… Вопреки всякому здравому смыслу, он искал дружбы и оказывал поддержку сильному и влиятельному, а значит, самому опасному для себя вождю. Но он рассчитал безошибочно: явное предпочтение и благоволение к одному сразу же вызывали зависть и злобу у других, и вожди, забыв на время свары, объединялись и с трогательным единодушием шли против зазнавшегося фаворита, и тому дорого обходились внимание и дружба Спаргаписа.

Не было, вероятно, в подлунном мире более неверного и ненадежного союзника, чем Спаргапис. Сегодня он выступал с одним вождем против другого и громил противника, не зная жалости и пощады, а когда разбитый и разъяренный противник, плача от отчаяния и бессилия, начинал не в шутку подумывать о бренности земной жизни, где все так скверно, и о том, что гораздо лучше ему будет переселиться в мир предков, где нет этого Спаргаписа, к нему являлся Спаргапис и, словно не замечая лютой ненависти и страха в глазах изумленного хозяина, приветливо поздоровавшись, спокойно проходил на почетное место. Законы гостеприимства священны в степи, и ошарашенный хозяин, стараясь как можно глубже запрятать свои истинные чувства к непрошеному гостю, с показным радушием потчуя Спаргаписа, терзался мыслью: зачем к нему пожаловал этот коварнейший из людей – помесь лисицы и змеи?

Вся степь знала о сладком, как согдианская дыня, и едком, как горький чеснок, языке Спаргаписа. Говорили, что даже змею он может выманить из норы музыкой своих слов. Знали об этом, настраивали себя против, встречали с предубеждением, но… устоять не могли, и разговор «по душам» обычно заканчивался тем, что вчерашний враг объединялся со Спаргаписом и они громили очередного вчерашнего друга, не зная жалости и пощады. Удивительно, что этот непостоянный и неверный человек имел преданных и верных до последнего вздоха друзей и сподвижников, настолько он владел искусством очаровывать людей и привлекать к себе их сердца.

Спаргапис был натурой противоречивой: великодушный и мелочно мстительный, храбрый до безумия и осторожный до трусости, гурман и сибарит, любящий роскошь, он мог спать на голой земле, подложив под голову придорожный камень, или терпеть голод и жажду лучше самых закаленных и неприхотливых людей из своего окружения, мог, жертвуя собой, прикрыть в бою незнакомого воина, случайно оказавшегося рядом, и, не дрогнув, обречь на гибель друга, если видел в нем соперника.

Но все это произошло потом, позднее, а сейчас этот человек явился со своим ничтожным отрядом в кочевую степь, чтобы бороться с могущественными врагами и победить.

* * *

Хитроумный Спаргапис не пошел напролом, подобно своему слишком горячему дяде, не стал на первых порах искать себе союзников среди вождей, прекрасно зная, как они относятся к незваному «царьку». Избегая любых столкновений, он применил тактику внезапных налетов и таких же внезапных исчезновений. Это была настоящая разбойничья тактика. И она приносила ему успех. Хотя он не был еще способен на ощутимые удары, но острые, жалящие уколы становились все болезненней и болезненней! Когда же, обозленный грабежом его аулов и угоном скота, вождь какого-нибудь племени сажал на коней своих джигитов и устремлялся на дерзкого бродягу, упрямо именовавшего себя царем сакских племен, Спаргапис уходил от погони, скрывался в густых тугаях Яксарта или в камышовых зарослях Окса. Когда же его выкуривали оттуда, то уходил в пределы соседних массагетам стран: Хорезм, Согдиану, Маргиану, к родственным сакским племенам хаомаваргов.

Властители сопредельных стран, под крылом которых находил убежище Спаргапис, кровно заинтересованные в междоусобицах массагетских племен, неоднократно предлагали и золото, и воинскую помощь, но умный Спаргапис, понимая, что, появись он в родных степях хотя бы с одним иноземным сарбазом, все его эфемерное величие, обаяние и притягательность развеются как дым, а его имя станет ненавистным для вольнолюбивых кочевников, охотно брал золото, пользовался убежищем и наотрез отказывался от военной помощи – и был в этом непреклонен!

* * *

Вначале, прогнав Спаргаписа, вожди считали, что отвязались от него если и не навсегда, то надолго, но очень скоро они убедились, что это совсем не так. С наступлением новой весны неугомонный разбойник вновь появлялся в кочевьях массагетов, и, подобно истощавшему после долгой зимы скоту, именно в эту пору начинавшему набирать силу и обрастать мясом и жиром, Спаргапис обрастал все новыми и новыми воинами. Благо в степи никогда не было недостатка в буйных головушках, всегда готовых испытать свою силу и мужество в драках, боях, битвах, сражениях, а то и просто в воровских набегах и угонах скота, а имя удачливого и неуловимого Спаргаписа постепенно обрастало легендами и становилось все притягательнее для таких искателей приключений. И с каждым разом Спаргапис становился сильнее и опаснее. С ним уже приходилось считаться и влиятельным вождям, которые после каждого набега этого головореза и неудачной погони, стиснув зубы и со стоном раскачиваясь из стороны в сторону, тоскливо вспоминали то недавнее прошлое, когда можно было уничтожить эту змею одним ударом, а теперь приходилось всерьез опасаться ее ядовитых укусов. И уже некоторые старейшины ослабевших родов, пораскинув мозгами, порой предпочитали обращаться за поддержкой к Спаргапису, чем к сильному, но корыстолюбивому вождю, готовому за свою «помощь» содрать последнюю шкуру, и сначала робко, словно невзначай обмолвившись, стали называть Спаргаписа царем.

* * *

Когда к Спаргапису впервые обратились за помощью главы родов массагетских племен, глаза его предательски сверкнули искрой радости. И несмотря на то что благоразумнее для него было немедленно отказать просителям (нелепо было связываться с боевыми дружинами сильных вождей, имея под началом лишь шайку лихих разбойников), Спаргапис, с величавым видом выслушав жалобу Нукиса, старейшины рода дулу из племени ятиев, на сакараваков, угнавших скот его рода, и батыра Бакута, главы рода кущук из племени комаров, на апасиаков, самовольно занявших одно из лучших пастбищ, принадлежащих его роду, кивнул головой и твердо пообещал наказать обидчиков. Даже сами просители были ошарашены столь быстрым согласием «царя» с его сбродом вояк в то время, когда вожди ятиев и комаров с их многотысячными воинскими дружинами не вступились за свои обиженные роды, предпочитая не начинать междоусобицу с явно превосходящими в силе племенами, тем более что племена апасиаков и сакараваков славились дружбой между собой, и тронуть одно из этих племен было равнозначно вызову на бой обоих племен. И вот когда вожди с многократным превосходством в воинской силе молча проглотили оскорбление апасиаков и сакараваков, этот бродяга – «царь» без престола, к которому их толкнули жгучая обида и бессилие, желание хотя бы высказаться, без всякой иронии обещает помочь и клянется в этом своим… царским словом!

Чувства жалобщиков трудно передать: здесь и недоверие, и все-таки какая-то смутная надежда: «авось?!» – а вот чувства Спаргаписа можно было определить одним словом – ликование! Впервые к нему за помощью обратились как к царю, и он должен, обязан удовлетворить этих первых недоверчивых просителей или погибнуть!

* * *

Тихо подкравшись в предрассветную блекло-туманную пору к главному становищу племени сакараваков, двенадцать сотен отчаянных сорвиголов Спаргаписа с диким, душераздирающим воем ворвались в аул, разбрызгивая во все стороны стрелы с тлеющей паклей. Сразу же запылали войлочные юрты, кибитки, телеги, и бравые вояки Спаргаписа давили и топтали своими конями выбегающих из жилищ полураздетых и совсем раздетых людей. Все смешалось: рев, вой, визг, ярость и паника. Вождь сакараваков Гуркис в одном исподнем, окруженный кучкой телохранителей, охрипшим голосом сзывал к себе своих джигитов. Воины Спаргаписа покидали вдребезги разгромленный аул сакараваков, неся на хвосте погоню.

Ловко маневрируя прямо под носом остервеневших преследователей и доведя их до белого каления, Спаргапис, внезапно круто свернув, пронесся сквозь мирно почивавший аул апасиаков, всполошив лишь сторожевых волкодавов. Зато уж неуправляемые сакараваки, в азарте погони не разбирая ничего, снесли напрочь аул дружественных им апасиаков, передавив на ходу несчетное количество людей, скота и собак.

Когда взбудораженные гонцы донесли до сведения вождя апасиаков Хазараспа, и, как водится в таких случаях, в явно преувеличенном виде, о вероломном нападении на его аулы (!) этих выродков сакараваков, то теперь уже разъярился Хазарасп. Во главе своей знаменитой тяжеловооруженной кавалерии он ударил во фланг растянувшейся в погоне за Спаргаписом дружине полуголого Гуркиса. Увидев это, Спаргапис моментально развернул свой отряд и ударил в лоб зарвавшемуся врагу. Завязалась кровавая сеча.

* * *

Как и следовало ожидать, апасиаки при помощи Спаргаписа одолели Гуркиса, но, когда после боя победители встретились, на приветствие Спаргаписа вождь апасиаков буркнул себе под нос что-то неразборчивое – то ли ответное приветствие, то ли брань в сторону степного бродяги. Да и вообще вел себя со Спаргаписом надменно и ответил решительным отказом на просьбу того вернуть пастбище роду кущук из племени комаров. Но прошли уже те времена, когда со Спаргаписом можно было так обращаться. Спаргапис с какой-то усмешкой взглянул на пыжившегося Хазараспа, круто развернулся и, даже не попрощавшись с могущественным вождем апасиаков, ушел со своим отрядом в степную даль. При всей самонадеянности Хазараспа у него засосало под ложечкой в каком-то недобром предчувствии.

И это предчувствие его не обмануло.

* * *

Разоренные сакараваки спешно откочевывали в бесплодные солончаки, спасаясь от преследования апасиаков и Спаргаписа. Впопыхах бросая юрты, кибитки, теряя скот, уходили они налегке. Кочевники знали, что самый страшный враг – это друг, ставший врагом. Стеная и плача, собирал вокруг себя поредевшие роды сакараваков Гуркис. Слушая сообщения родовых старейшин о страшном разоре, потерях в людях и гибели скота, он рвал свои седые власы и горестно выл. Вдруг он взорвался и стал изрыгать страшные проклятия в адрес коварного погубителя сакараваков Спаргаписа, сумевшего превратить во врагов самые дружные исстари племена массагетов. Проклятия были настолько страшные, что старейшины, собравшиеся в юрте вождя, поеживались, ощущая холодок страха, и вдруг во время самой изощренной хулы Гуркис поперхнулся, а глаза его, остекленев, уставились в одну точку. Старейшины повернули головы к порогу и остолбенели от неожиданности – через порог юрты переступал с самым дружелюбным видом… Спаргапис! Поприветствовав онемевших старейшин и вождя, Спаргапис при могильной тишине прошел, словно долгожданный гость, на почетное место и, потрепав ласково по плечу в знак приязни вождя сакараваков, уселся рядом с ним.

Почувствовав, что хозяева от великого изумления замолкли надолго, он нарушил тишину:

– А где же твоя хозяйка, мой дорогой высокородный хозяин? – обратился он как ни в чем не бывало к Гуркису и добавил: – Я ведь страшно проголодался – чтобы погостить (!) у тебя, проделал тридцать фарсангов!

Гуркис встрепенулся – гость в степи священен!

* * *

В том, о чем они знали понаслышке, вождь и старейшины сакараваков убедились воочию – не устояли перед златоустом Спаргаписом. Проклинавший его самыми страшными проклятиями Гуркис ходил теперь чуть ли не в обнимку со своим незваным гостем.

Все решилось, как того хотел Спаргапис.

* * *

Не успели радостно-возбужденные апасиаки как следует отпраздновать свою победу над сакараваками, как те, словно возродившись из пепла, с утроенной яростью напали на главный стан своих бывших закадычных друзей. А когда с тыла появилась разбойничья ватага Спаргаписа, усиленная воинами батыра Бакута из рода кущук племени комаров, то Хазарасп сразу понял, чьих рук это дело. Апасиаки запросили пощады.

* * *

Конечно, от распри двух массагетских племен больше всех выиграл Спаргапис, виртуозно исполнив роль третейского судьи. Оба несчастных вождя, стремясь склонить вершителя их судеб на свою сторону, изрядно обогатили хитреца и по его требованию полностью удовлетворили претензии двух обиженных родов, обратившихся к нему за помощью. И самое главное – надолго, очень надолго он внес раздор и недоверие меж столь недавно дружных племен. Прошли десятилетия, сакские племена объединились в союз массагетов, но, когда дело доходило до сражений, верховный вождь массагетов был вынужден разводить эти два племени врозь – если на левом фланге стояли сакараваки, то апасиаков надо было ставить на правое крыло, рядом сражаться они не желали, да и опасно было их близкое соседство, могли сцепиться не с врагом, а друг с другом. Надменного Хазараспа Спаргапис запугал до того, что апасиаки до конца жизни хитреца никогда не выступали против него – так врезался в память вождя этого племени урок, полученный от Спаргаписа.

* * *

Теперь в степи авторитет защитника обиженных Спаргаписа был высок. Временами под его бунчуки собирались до трех-четырех тысяч воинов, и все-таки он был слабее любого самого захудалого вождишки, так как этот вождишка имел какую-никакую территорию и надежную опору в лице своих соплеменников. Бродяге же Спаргапису негде было приткнуться, да и с дружиной у него было когда густо, а когда и пусто – при малейшей неудаче его «армия» разбегалась. А чаще, когда он уходил в сопредельные страны, сам распускал свою ватагу – кто же согласится кормить такую ораву дармоедов. Пока Спаргапис находил кров у соседних властителей, которым он был выгоден как возмутитель спокойствия среди массагетов, но когда они увидят, что он сам становится опасным, то с легким сердцем сами помогут его соперникам убрать с дороги слишком властолюбивого претендента на царский престол, а значит, и потенциального объединителя воинственных кочевников в орду грозную для близлежащих стран, да и для дальних тоже – для их быстрых коней предельных расстояний нет!

Годы идут, а он, Спаргапис, разве что чуть-чуть продвинулся к своей заветной цели. Да, его стали признавать вожди слабых племен, опасаться – вожди средних, крепких племен, но для таких племен, как аланы, тохары и абии, он по-прежнему не страшен. А ведь только сломив эти племена и заставив их смириться можно надеть на голову царский венец и стать подлинным властелином степного края. Не имея сильно укрепленного стана, крепкого войска, смешно и думать о борьбе с ними, если самые слабейшие из них – абии могли выставить до 25 тысяч прекрасно вооруженных бойцов, тохары – до 30 тысяч, а уж аланы – свыше 40 тысяч воинов, да еще каких – великанов, как на подбор! Аланы славились мощью – мужчины этого племени были почти четырехлоктевого роста, с тыквообразной головой – признаком мужской красоты по-алански[13]. Тохары были известны своей силой и отвагой. Абии же отличались ловкостью и сноровкой.

Да-а, силой, ловкостью, смелостью, может, и могли поспорить лихие кочевники и их вожди со Спаргаписом, но одним он их превосходил всех вместе взятых – умом и хитростью!

* * *

Ловко использовав непомерное властолюбие Батразда и Шапура – вождей аланов и тохаров, Спаргапис сумел-таки столкнуть их лбами в борьбе за столь желанный и сладкий титул царя! Между тохарами и аланами развернулась подлинная большая война, превзошедшая по своему размаху, кровопролитию и жестокости все прежние междоусобицы среди массагетов. В эту войну так или иначе оказались втянуты все племена.

Под шумок Спаргапис решил расправиться с абиями, но для осуществления далекоидущих планов хитрого интригана, заранее предвидевшего исход борьбы между аланами и тохарами, надо было, чтобы Фарзан – вождь абиев не примкнул ни к одному из враждующих лагерей. Сложность заключалась в том, что Фарзан люто ненавидел вождя тохаров Шапура, собирался примкнуть к вождю аланов Батразду, а какой бы здравомыслящий человек отказался от такого могучего союзника? Но разве зря носил голову на плечах Спаргапис, да еще какую! По наущению Спаргаписа самые близкие и приближенные к аланскому вождю люди стали нашептывать в два уха Батразду мыслимые и немыслимые нелепости и небылицы о Фарзане, и дело кончилось тем, что самонадеянный и высокомерный Батразд встретил приехавшего к нему с дружескими намерениями вождя абиев, словно властелин своего подданного, и этим оттолкнул от себя сильного союзника, смертельно оскорбив его. Это вызвало ликование в стане тохаров и тревогу среди приверженцев аланов. Как сумел окрутить Спаргапис ближайшее окружение Батразда, осталось тайной, но, вероятней всего, он добился своего, пустив в ход всесильное золото и возбудив ревность в друзьях аланского вождя.

Теперь все пошло, как замыслил великий хитрец, и он приступил без помех со стороны враждующих сторон к осуществлению своих планов.

* * *

Спаргапис пал на головы абиев, как всегда, неожиданно. Почти все джигиты Фарзана стояли в карауле на границах владений абиев, чтобы оберегать свои кочевья от пожаров полыхающей междоусобицы, и вот на тебе – прямо в сердце вонзился со своими головорезами этот разбойник. Фарзан с телохранителями едва ушел от разящего клинка Спаргаписа, которого, вероятно, в наказание добрым и честным кочевникам наслали злые духи на степные просторы саков.

Распахнув дверцы и откинув богато расшитый полог, удачливый Спаргапис вошел в большую юрту вождя абиев и… замер! Девушка неописуемой красоты, прислонившись к стене и зачем-то прикрывшись огромной чашей, смотрела на него испуганными глазами, полными слез.

Спаргапис расцвел: «Вот так добыча!»

– Кто ты, красавица!?

– Зарина, – прошелестела в ответ помертвевшими губами девушка.

– Дочь Фарзана?

– Да, – чуть слышно выдохнула Зарина.

Спаргапис рассмеялся.

– Если бы я знал, что у Фарзана такая красивая дочь, я не врагом, а сыном бы пожелал стать твоему отцу.

* * *

Фарзан метался как раненный насмерть зверь. Он никак не мог утолить своей ярости, хотя собственноручно на аркане проволочил по степи, сидя на самом резвом коне, а затем изуродованного, полудохлого изрубил на куски акинаком посла Спаргаписа, прибывшего с богатыми дарами сватать Зарину и предложившего абиям мир и дружбу.

– Я убью его! Выпью всю его кровь! – кричал в гневе Фарзан.

Взгляд его упал на смирно сидящего сына Скилура.

– Ты еще здесь сидишь? – прошипел он, с ненавистью глядя на сына. – Ты сидишь здесь, когда твою сестру похитил негодяй? Ты не сак, ты баба! У тебя в жилах вместо крови прокисшее молоко булькает! Седлай коня! Скачи во весь опор! Убей этого мерзавца и привези мне его голову! Я отрежу ему нос и уши, выколю его наглые глаза! Скачи во весь дух и без головы нашего кровника не смей мне показываться на глаза!

Скилур ускакал.

Конь Скилура шел шагом. Настороженный сак чутко прислушивался к каждому шороху, держа руку на рукояти акинака. В густых зарослях камыша поймы Яксарта хорошо было устраивать засаду на зверя и на человека.

– Куда это ты так торопишься, джигит? – раздался позади насмешливый голос.

Скилур замер. Правая рука тихонько потянула акинак из ножен.

– Оставь в покое свой акинак, не то прошью тебя стрелой, – продолжал так же насмешливо голос. – Идешь, словно через бурелом, а небось думаешь, что ползешь неслышно, как змея… Обернись! – повелительно хлестнул голос.

Скилур медленно обернулся, и глаза его вспыхнули ослепляющей яростью – перед ним был сидящий на коне и туго натянувший лук сам… Спаргапис! Ненавистный кровник!