Саки: Томирис. Подвиг Ширака

Вавилон, заняв господствующее положение в Двуречье, обратил алчные взоры на земли Серебряного полумесяца, но встретил здесь противника – Египет, который долгое время доминировал в этом регионе.

Стороны лихорадочно готовились к столкновению. Фараон Нехо вызвал к себе в ставку преемника лихого Иосии, погибшего в бою под Мегиддо, – иудейского царя Иоахаза, пленил его, а на трон Иудеи посадил его брата Иоакима, более, по мнению Нехо, покладистого вассала.

Старый, больной Набопаласар уже не мог возглавить вавилонскую армию и поручил командование ею своему сыну Навуходоносору.

Противники встретились под стенами Кархемиша, сильно укрепленного города на правом берегу Евфрата. Этот город являлся стратегическим ключом для прыжка в обе стороны – с востока на запад и с запада на восток. Недаром в истории Древнего мира под стенами Кархемиша происходило множество сражений.

Переправившись через Евфрат, Навуходоносор повел армию в наступление против египтян. Разгорелась ожесточенная битва. Сломив упорство Нехо с его армией, вавилоняне, преследуя отступающего врага, ворвались на его плечах в Кархемиш. Завязались уличные бои. Не выдержав, египтяне вновь вышли в чистое поле, оставив город, и здесь Навуходоносор окончательно разгромил противника. Преследуя бежавших в панике и деморализованных египтян, вавилоняне перебили и захватили в плен тысячи и тысячи воинов.

Одним ударом Навуходоносор изгнал египтян из Азии и выиграл кампанию. Перед ним лежали ошеломленные неожиданным и полным разгромом фараона мелкие государства в Сирии, Финикии и Палестине. Но победный марш вавилонских войск по странам Серебряного полумесяца внезапно сорвался – в Вавилоне скончался царь Набопаласар! Пользуясь отсутствием победоносного Навуходоносора, наследника покойного царя, власть в Вавилоне захватила олигархия – землевладельческая и ростовщическая коренная знать, но халдейская военщина с помощью огненного телеграфа сообщила Навуходоносору об этих событиях, чрезвычайно неприятных для него. Бросив армию на своих военачальников, Навуходоносор с небольшой свитой, загоняя лошадей, примчался в Вавилон. Перевес в силах был не в пользу претендента на престол, но авторитет победителя египтян оказался настолько высок, что вавилонская знать, перетрусив, без боя сдала позиции, и на двадцать третий день после кончины отца сын занял его трон. Назначив на ключевые посты преданных ему людей и усилив воинский гарнизон срочно присланными его полководцем Нергал-шарру-уцуром в подкрепление верными отрядами, Навуходоносор отбыл заканчивать так удачно начатую военную кампанию.

Прибыв в армию, Навуходоносор стал готовиться к походу на Иерусалим. Под Иерусалим вавилонская армия прибыла весной, и Навуходоносор узнал порадовавшую его новость – скончался сторонник египтян иудейский царь Иоаким, на трон взошел его сын Иехония. Но и Иехония вовсе не желал добровольно становиться данником вавилонян и сдавать свою столицу на милость победителя. Три месяца продолжалась осада Иерусалима, и наконец через пролом в крепостной стене лучший полководец Навуходоносора – Нергал-шарру-уцур во главе штурмующей колонны ворвался в город…

С необычайной даже для тех времен жестокостью Навуходоносор обошелся с евреями. Иудейский царь со всей своей семьей и наиболее знатными лицами, а также тысячи военнопленных и ремесленников были отправлены на поселение в Вавилон – так называемое вавилонское пленение, отраженное в Библии. Знаменитый иерусалимский храм был разграблен дотла, вывезены священные сосуды – святыня еврейского народа.

Падение столицы самого сильного из государств Серебряного полумесяца было воспринято в Египте с большой тревогой: Навуходоносор становился хозяином в тех районах, где еще совсем недавно всем распоряжался фараон. Собрав большое войско, состоящее в основном из наемников: греков, ливийцев, эфиопов, – фараон Нехо выступил против зарвавшегося вавилонского царя. Сражение было ожесточенным, вавилоняне получили достойный отпор – им пришлось даже отступать. Потери их были настолько велики, что забияке Навуходоносору пришлось целых двадцать месяцев пополнять армию новыми контингентами воинов и обучать их, сидя смирно в своей вотчине. Но и Египту этот успех достался такой дорогой ценой, что на новую войну с Вавилоном у Нехо не было сил.

Так что когда Навуходоносор появился со своей армией в Палестине, противостоять ему уже никто не мог. Радость освобожденной Иудеи оказалась очень кратковременной. Вавилонские войска вновь штурмом овладели Иерусалимом и теперь уже камня на камне не оставили от этого города.

В пламени пожарищ Иерусалима рухнула мечта евреев о свободе и независимости их государства. Окончательно развеялись надежды Иудеи, когда пришла весть о смерти энергичного Нехо и восшествии на египетский престол смирного Псамметиха II. Смена правителя всегда сопровождалась внутренними неурядицами. Теперь уже некому было противостоять Навуходоносору, и он прошелся опустошающим маршем по городам и весям стран Серебряного полумесяца. Пал город Аскалон, была завоевана Хатту. Заняв всю Сирию, Навуходоносор продвинулся до самой дельты Нила. Над древней страной Та-Кемет нависла реальная опасность порабощения. Сменивший мирного Псамметиха II фараон Априс срочно принялся за реорганизацию своей армии, ядро которой составили греческие наемники. Особое внимание новый фараон уделил укреплению ключевого города-крепости Пелусии, воздвигая новые форты и наращивая крепостные стены. Навуходоносор не решился идти на Египет, и отношения между двумя государствами напоминали настороженное перемирие. Чтобы наладить эти отношения, Априс выдал за царя Вавилона свою дочь Нитокрис. Этот брак для Навуходоносора оказался не менее прибыльным, чем даже завоеванные города. Помимо богатого приданого и молчаливого признания всех завоеваний вавилонян, Навуходоносор получил в жены прекрасную и умную женщину, незаурядного строителя и архитектора. Мало того, Вавилон и Египет благодаря этому браку заключили союз против все усиливающейся Мидии. К этому союзу примкнула и Лидия, встревоженная мощью Мидии.

После триумфального возвращения в Вавилон Навуходоносор занялся широкой строительной деятельностью. Чтобы показать блеск своего могущества, он решил превратить Вавилон в самую роскошную столицу в мире. В городе возводили монументальные здания, расширяли и мостили улицы и площади. Чтобы задобрить высшее вавилонское жречество, он стал сооружать грандиозный храм бога Мардука. Зиккурат Эсагилы – Этеменанки[8], знаменитая вавилонская башня, по словам самого Навуходоносора, «своим основанием покоилась на груди преисподней, а своей вершиной достигала самого неба»! Почти все постройки времен Навуходоносора поражают воображение человека, но эта башня – поистине вершина строительной техники.

Но дворцы дворцами, а храмы храмами, – царь-воин Навуходоносор в первую очередь постарался обеспечить безопасность своего государства и его столицы. Десятки тысяч рабов стали возводить мощную, так называемую Мидийскую стену, чтобы отгородиться от любезного «друга и союзника» Киаксара – царя Мидии, хищника еще похлеще, чем сам Навуходоносор. Другие десятки тысяч рабов, работая дни и ночи под бичами надсмотрщиков, укрепляли великий Вавилон, превращая его в неприступную крепость. Столица вавилонского царя была окружена двумя рядами стен. Толщина, высота и мощь этих крепостных укреплений превосходили многократно все и вся, что было создано до сего времени. Но этого показалось мало Навуходоносору, и он с помощью сложнейших и хитроумных гидротехнических сооружений сделал так, что сам подход к Вавилону стал чрезвычайно трудным. Сам он так об этом писал: «Чтобы враг, замысливший злое, не мог подступить к стенам Вавилона, я окружил страну могучими водами, которые подобны вздувшимся волнам. Переход через них подобен переходу через великое море соленой воды!»

Навуходоносор не зря торопился укреплять обороноспособность Вавилона, но не Мидии надо было ему опасаться – на арене вновь появилась страшная сила!

* * *

Напрасно надеялись народы Передней Азии, в том числе и «союзники» ишгузов: мидяне, вавилоняне, урартцы, – что, урвав львиную долю добычи в Ассирии, выпотрошив Египет и другие страны, Мадий если и не подавится, то хоть, насытившись, оставит их в покое если не навсегда, то хотя бы на длительный срок. Удивительно быстро переварив в своей ненасытной утробе всю добычу и только еще больше раздразнив аппетит, Мадий вновь появился на арене. Теперь он принялся за своих «союзников», и первый удар львиной лапы пришелся на Урарту.

Под сокрушительным напором многотысячной орды бежали в панике урартцы, и город за городом сдавались на милость победителя. Была взята и Тушпа – столица Урарту. Теперь вся надежда царя Русы III, сына Эримена, была на мощную крепость Тейшебаини, названную так в честь бога войны и победы урартцев, – последний оплот прежде могущественного государства.

* * *

Крепость стояла на высоком отвесном холме, господствуя над прекрасной плодородной долиной, прорезанной полноводной рекой Ильдаруни. Под защиту несокрушимых стен и сильного гарнизона собрались беглецы со всех сторон земли Урарту. Но именно они сыграли губительную роль в падении Тейшебаини. Мало того что, сбежав от страшных ишгузов в панике, они эту панику посеяли и среди защитников крепости своими рассказами о свирепых кочевниках, – они еще и построили тьму легковоспламеняющихся лачуг и хижин в качестве жилья для себя.

В тревоге жила крепость. И днем и ночью несли на стенах бдительную службу зоркие стражи. Тянулись томительные дни ожидания… Враг появился, как всегда, внезапно. Мудрый вождь ишгузов сначала дождался сбора урожая и, только когда он был засыпан в закрома, появился перед городом: надо было думать, как прокормить прожорливую орду. Стояли ясные августовские дни, но они были черными для несчастных осажденных горожан и их защитников.

Мадий бесстрастно смотрел на мощные укрепления Тейшебаини и излучал весь непоколебимую уверенность в собственных силах. Ни сильный гарнизон, ни, казалось бы, неприступные скалы его не смущали – ишгузы уже научились брать города и крепости. Вот он взмахнул тамгой, посылая в бой свою необузданную орду, и ишгузы ринулись лавиной. Со стороны их действия казались бессмысленными: они пролетали перед крепостными стенами и поворачивали коней вспять, чтобы снова лететь на крепостную стену, словно задавшись целью разбиться о нее всмятку. Но это только так казалось… При каждом сближении с крепостью лавина исторгала зловещую музыку звенящих стрел. Тучи стрел с тлеющей и вспыхивающей на лету паклей. Подобно молниям, они разили стоящих на стенах защитников города, впивались в стены, балки, кровли… Первыми запылали лачуги и хижины, понастроенные беглецами со всей земли Урарту, затем огонь перекинулся на дома горожан, захлестнул храмовые постройки, и наконец языки пламени побежали по балкам и перекрытиям царского дворца… Пожар все разрастался, освещая багровым заревом жуткую картину всеобщей паники, мечущихся в страхе и горящих заживо людей и отражаясь кровавыми бликами в светлых водах Ильдаруни… Все смешалось: истошные крики людей, рев животных, треск и грохот падающих крыш и сводов, гулкие удары окованных железом таранов…

Мадий усмехнулся и насмешливо посмотрел на своего нетерпеливого брата Токсара.

– Вот как раз настала твоя пора – может быть, жар пожарищ остудит твой горячий пыл.

Токсар, даже не дождавшись окончания речи Мадия, рывком послал коня вперед. Спешившись, он пошел во главе ишгузов на решительный штурм. Взметнулись тысячи арканов из сыромятной кожи с крючьями на конце, цепляясь за выступы и зубцы крепостных стен, накидывались приставные штурмовые лестницы, также с крюками на конце. На стены полез кишащий рой кочевников. Их обливали кипящим маслом, пронзали стрелами, раскраивали головы боевыми топорами… Десятки, сотни, тысячи штурмующих летели с воплем вниз, но все новые и новые волны накатывались на крепостные стены, и не было такой силы, чтобы остановить этот все сметающий на своем пути бушующий вал. И вот на гребне стен замелькали силуэты воинов Мадия… Теперь вниз летели, и тоже с воплями, тела защитников крепости. Спустившись вниз, ишгузы не бросились, как ожидали горожане, в город, а двинулись к южным воротам Тейшебаини и, перебив стражу, распахнули ворота настежь. Через эти ворота в город хлынуло все воинство Мадия.

Теперь дрались повсюду: в домах и на улицах, во дворах и подворотнях, на крышах полыхающих огнем домов, которые, обрушиваясь, погребали под собой сцепившихся насмерть врагов…

В город въехал во главе своей свиты Мадий – суровый, могучий и величавый. Он даже не обнажил акинак – это было излишне, враги цепенели при виде грозного вождя неукротимых кочевников. «Тейшеба! Сам Тейшеба!» – шептали их помертвевшие губы, и действительно, Мадий был словно воплощением бога войны. И как бы салютуя в его честь, когда горело уже все, что могло еще гореть, неожиданно к небу взвился огненный столб – это запылал склад кунжутного масла, распространяя нестерпимый жар, который опалял даже кирпичные стены, в котором задыхались, хрипели, кашляли, угорали и сгорали заживо и защитники крепости, и напавшие на них ишгузы…

Кочевники уже покинули город, унося с собой все, что смогли унести, а пепелище Тейшебаини долго еще дымилось, и с этим дымом уносилось теперь уже призрачное могущество некогда цветущего и богатого государства. Так пал последний оплот царства Урарту.

* * *

Покончив с одним союзником, заглотив на закуску Манну и ряд других мелких государств, распространив свое влияние на большую часть Кавказа и Закавказья и оставив племя маскутов сторожить Железный проход, Мадий решил приняться и за другого союзника. Теперь его целью стал Вавилон!

Не спрашивая согласия Киаксара, ишгузы прошли по его земле, как по собственной, и вышли к границам Вавилонии. Зная по собственному опыту о неприступности Вавилона, Мадий начал серьезную подготовку к вторжению в Месопотамию, предварительно послав лишь несколько летучих конных отрядов с разведывательной целью. Но и эти отряды легкой конницы натворили много бед. Землевладельцы, основные кормильцы страны, спасаясь от гибели, плена и рабства, побросав свои поля, сады и огороды, устремились в города под защиту крепостных стен. Ишгузы безнаказанно хозяйничали по всей стране, доходя до стен Вавилона. Хозяйственная и экономическая жизнь была парализована. Для вавилонян наступили черные дни. Цены на ячмень, финики и другие продукты увеличились во много раз. Наступил голод.

Навуходоносор, царь Вавилонии, метался по всей стране, слал и слал посланцев правителям всех стран с мольбой о помощи. Никто не откликнулся. Напротив, все затаились, чтобы это чудовище Мадий ненароком не вспомнил о них. И когда Навуходоносор, потеряв всякую надежду, впал в полное отчаяние, его, как и его отца Набопаласара когда-то, спас Киаксар. Конечно, Киаксара меньше всего заботила судьба Вавилона, а тяжелое положение Навуходоносора даже радовало: одним соперником, и соперником опасным, меньше.

Знаменитый полководец, победивший египтян и покоривший Иудею, – неудобный сосед для Мидии. Но если прикинуть, то один Мадий страшнее десяти Навуходоносоров. Что значили для царя ишгузов клятвенные договоры о дружбе и союзе, даже написанные на глиняной табличке и закрепленные обжигом, видно было на примере с Ассирией, тем более что сам варвар ни читать, ни писать не умел. А поэтому после Навуходоносора наступит очередь его, Киаксара.

Пока орды Мадия зимовали в Прикаспии, а Навуходоносор воевал с Египтом и Иудеей в Палестине, Киаксар сумел подмять под себя Персию, Элам, Урарту, Гирканию, Сагартию и Карманию, став таким образом самым могущественным царем во всей Азии, и его очень тяготила роль вассала ишгузов, которые хозяйничали в его Мидии, как у себя дома. Киаксар решил избавиться от страшных союзников.

Киаксар, явившийся в стан Мадия, был воплощением покорности и преданности. Он пытался заверить его, что не только вся армия, но и он сам встанет под бунчуки великого царя непобедимых ишгузов в войне против подлого Навуходоносора. Откровенно и грубо льстил на каждом шагу, резонно рассудив, что утонченная и изящная лесть не будет понята суровым воином, и окончательно размягчил сердце старого степняка царским даром – табуном рыже-золотистых и булано-золотистых коней, особо ценимых кочевниками. Приятно пощекотав слух лестью и ублажив царя дарами, Киаксар обратился к Мадию с нижайшей просьбой – осчастливить его, покорного слугу, присутствием на пиру, который дается в честь великого Мадия и их совместного похода на Вавилон. Киаксар прибавил, что царь Мадий сам волен приглашать на этот пир, кого пожелает. Мадий изъявил согласие.

Ухмыляясь про себя, Мадий нагрянул со всеми племенными и родовыми вождями, каждый из которых привел с собой своих приближенных и подобающую свиту. К удивлению Мадия, Киаксар не только не смутился при виде такого нашествия, а явно обрадовался, и грозный царь даже почувствовал что-то вроде признательности.

Это был всем пирам пир! Радушный хозяин сразу же приятно поразил гостей – перед каждым из них лежал заранее приготовленный подарок. От обилия яств и вина рябило в глазах, сладкоголосые певцы услаждали слух мелодичными песнями и балладами, музыканты играли выученные ими наизусть боевые марши саков, чем-то напоминающие рев внезапно всполошенного стада. Тосты следовали один за другим, и все такие, что не выпить было невозможно: «за величайшего из величайших царей Мадия», «за непобедимого Мадия», «за справедливейшего из справедливейших и мудрейшего из мудрейших великого царя Мадия», «за славного и благороднейшего вождя такого-то (поименно!)», «за гибель всех врагов грозных саков», «за храбрейших саков и их отважных вождей» и так далее. Время шло, вино лилось рекой, а Киаксар, все еще чувствуя в степняках прямо-таки звериную настороженность, пустил в ход неотразимое оружие – в пиршественный зал впорхнули целыми роями красавицы… Они окружали нежной заботой каждого гостя, не упрямясь, принимали грубоватые ласки, теребили своими пальчиками косматые бороды, – и суровые кочевники дрогнули. Разомлев, они покорно осушали кувшины с вином и, вскоре потеряв всякую осторожность, упились до умопомрачения.

Киаксар, улыбаясь, повернулся к Мадию. Царь саков сидел грузный, тяжелый, смотря прямо перед собой осоловелыми глазами. Киаксар протянул своему почетному гостю собственноручно наполненную вином фиалу, но тот остался неподвижным и тупо глядел перед собой, а когда мидийский царь, волнуясь и расплескивая темно-лиловую влагу, начал настойчиво подносить к самым губам Мадия полную чашу, Мадий что-то пробормотал, сделал слабую попытку оттолкнуть руку Киаксара и вдруг опрокинулся навзничь и захрапел. Киаксар слегка толкнул Мадия, попытался приподнять его, оглядываясь по сторонам, но царь саков, обмякнув, падал обратно. «Если такой буйвол свалился, то пора!» – подумал Киаксар, и лицо его моментально преобразилось – сбежала слащавая улыбка, грозно сдвинулись брови и хищно сверкнули глаза. Прозвенел долгожданный сигнал – удар гонга, и выскочившие словно из-под земли вооруженные до зубов воины мидийского царя начали рубить и кромсать своих союзников и гостей без всякой жалости и пощады…

Сам Киаксар не отказал себе в удовольствии вонзить нож в горло своему «дорогому другу» Мадию.

Перебив всю племенную и родовую знать во главе с самим Мадием и обезглавив таким образом кочевую орду, Киаксар, воспользовавшись сумятицей и растерянностью, возникшей в их среде, начал повсеместное избиение своих бывших союзников. Лишь жалкие остатки могучего воинства спаслись бегством из пределов Мидии и Ассирии. Могущество кочевых племен было подрублено в корне, и их долгому господству наступил конец. Но еще многие годы их имя служило пугалом для народов Передней Азии…

* * *

В Сакоссену – единственный кусок земли, оставшейся под властью кочевников, поодиночке и небольшими группами пробирались ишгузы. Бывшие хозяева всего Востока шли осторожно, с оглядкой. Собравшись, с горечью убедились в огромных потерях. Обширная долина, не вмещавшая всех воинов Мадия, теперь стала слишком просторной. Все-таки пересчитались, избрали новых вождей и начали трудный разговор о дальнейшей судьбе. О мести говорить не приходилось – не по зубам им был коварный Киаксар, сразу же после резни занявший главенствующее положение в Передней Азии. Напротив, надо было ожидать, что царь Мидии попытается до конца довести кровавую бойню, начатую еще на том памятном пиру. Выбора не было, надо было возвращаться на свою полузабытую далекую родину, в степи. Но неожиданно взбунтовалась молодежь. Они, совсем не знавшие своей прародины, развращенные властью над покоренными народами, в полной мере отведавшие сладость изнеженной жизни и уже отравленные тонким ядом цивилизованного мира, с ужасом думали о суровой кочевой жизни в задымленных и вонючих кибитках, вечной борьбе со стихией – буранами, заносами, вьюгами, пургой, джутом, засухой, бескормицей, о вечном страхе перед голодной смертью. Они решили остаться, отдавшись под покровительство Лидии, врага Мидии, предпочитая подчинение чужому царю возвращению в чуждые им степи. Таких оказалось большинство. Другая часть – поменьше, решила все-таки воссоединиться со своими сородичами, но, испытывая панический страх перед Киаксаром, не желала идти через Мидию на восход, к берегам Яксарта и Окса[9], а решила идти на север, через Кавказ к Танаису[10], к сколотам, которые тоже, отделившись от своего народа, ушли из родных степей на закат и теперь жили в привольных степях близ необъятного моря. Ишгузы издавна поддерживали тесные связи со сколотами.

И только горсточка воинов во главе с непримиримым Токсаром, братом Мадия, проклявшего страшным проклятием и оставшихся в Сакоссене, и уходящих к сколотам, отправилась в родные степи.

Токсар вез с собой Спаргаписа, единственного из многочисленных сыновей Мадия, уцелевшего после кровопролитной бойни, устроенной мидийским царем. Сыновья Мадия воспитывались при царских дворах, чтобы приобрести лоск, необходимый для будущих повелителей народов и стран. Вызвав к себе всех своих сыновей, Мадий не отозвал лишь Спаргаписа, который должен был помочь своему дяде Токсару в переговорах с Аллиаттом – царем Лидии, при дворе которого проходило превращение отпрыска царя кочевников в вельможную особу. Токсар должен был склонить Аллиатта к совместному походу на Вавилон или же, на худой конец, заручиться твердым нейтралитетом лидийцев во время войны Мадия с Навуходоносором.

Токсар теперь с признательностью вспоминал о своем своевольном и капризном царственном брате, который накануне грандиозного пира, не вняв мольбам любящего кутнуть Токсара и не дав даже как следует собраться, срочно отправил его в далекую Лидию.

* * *

Токсара гнала и гнала на родину нестерпимая жажда мести. И счастье сопутствовало брату Мадия – крошечный отряд саков благополучно пересек и Мидию, и Среднюю Азию. Во время этого длительного перехода Токсар со сладострастным и каким-то болезненным упоением представлял себе одну и ту же картину, когда он, вернувшись с новым войском, разгромит двуличных мидян и встретится лицом к лицу с Киаксаром! О-о-о! Он, Токсар, собственноручно с живого Киаксара сдерет кожу, предварительно поджарив ему пятки на медленном огне.

* * *

Увиденное на земле предков потрясло Токсара. Единого народа, саков, больше не существовало. Все погибло в клокочущем котле многолетних междоусобиц.

Не успела улечься пыль за воинством Ишпакая, как раздоры среди сакских племен вспыхнули с новой силой. Споры из-за пастбищ, зимовок и летовок переходили в кровавые побоища. Набеги и угон скота стали обычным явлением. Насилие рождало ответное насилие, несправедливость – кровавую месть. Сакским племенам стало тесно на родной земле.

Первыми не выдержали сколоты. Теснимые массагетами, они поднялись с родных кочевий и погнали тысячные стада и отары, кибитки, запряженные волами, далеко на закат. Уходили сколоты навсегда, так как племена северного Прикаспия, объединившись, создали могущественный союз савроматов и отрезали обратный путь ушедшим.

На востоке, оставленные сородичами без поддержки, бились с неисчислимыми народами страны Чин[11] восточные племена сэ[12].

На севере ослабленные распрями сыны саков были поглощены морем племен скуластых, узкоглазых людей.

Южные саки, прозванные хаомаваргами, отделившись, подпали под сильное влияние оседлых народов среднеазиатских земледельческих оазисов: Маргианы, Согдианы, Бактрии – с одной стороны, а также Мидии и Ассирии – с другой стороны. Хаомаварги быстро теряли прежний облик, предавали забвению обычаи своих предков.

Основной костяк саков развалился на две группы племен. Одна из таких групп образовала могучий союз, известный под названием тиграхаудов. Тиграхаудский союз был спаян единовластием – собственным царем из младшей ветви старой династии. К такому благоразумию их побудила опасность постоянной внешней угрозы.

Другая же группа – парадарайя, основу которой составляли саки-массагеты, представляла собой жалкое зрелище. Безвластие разжигало аппетиты степных вождей, и каждый из них стремился стать властелином саков. Стон стоял на земле массагетов, раздираемой кровавой междоусобицей. Грозные, внушавшие страх всем соседям массагеты сами стали добычей, которую безнаказанно рвали на части осмелевшие хищники – земледельческие племена Хорезма, Маргианы, Согдианы, Бактрии и кочевые – савроматов, кангюев, каспиев, исседонов: захватывали у своих давних и кровных обидчиков – массагетов земли, пастбища, разоряли кочевья, угоняли скот, уводили людей в рабство. А степные вельможи, позабыв обо всем на свете, устремляли свои жадные взоры к миражу – заманчиво переливающемуся драгоценным блеском царскому венцу. Но никто не мог прочно и надолго овладеть верховной властью – слишком много было претендентов и почти равными были силы. Цари-однодневки провозглашались и свергались с поразительной быстротой.