Рождение света. Том первый

Хозяин дома подошёл к небольшому столику, привезённому, по-видимому, из далёкой арабской страны, с синими орнаментами и искусно вырезанными графическими узорами, на котором покоился графин вина. Медленно подлив себе в бокал, он повернулся лицом к гостям, задав животрепещущий вопрос:

– И с какой же целью сын папы римского самолично прибыл в моё скромное жилище?

Хотя вопрос его был справедлив, Чезаре стало не по себе. Взор вишнёвых глаз окинул его с ног до головы, и гонфалоньер вдруг почувствовал, как что-то вязкое и тёмное окутывает его, будто пытаясь проникнуть в самую душу. Мелкой дрожью покрылось тело, а сердцебиение участилось; у Борджиа промелькнула мысль тут же встать и уйти прочь из этого загадочного дома. Воздух в зале стал густым и плотным, как болотная трясина, однако Чезаре постарался списать неприятные ощущения на невыносимую духоту, что мучила Рим уже с неделю.

– Достопочтенный синьор… – начал было гонфалоньер, стараясь предстать учтивым.

– Ох! Я вроде бы ясно дал понять, что не приемлю всех этих условностей, – прервал его хозяин дома, заметно раздражаясь. – Обращайтесь ко мне проще.

Но разговор оборвался, так и не начавшись, ибо в этот же момент в комнату вернулась Сагрет в сопровождении трёх девиц: одетые чуть более скромнее, они держали в руках всякого рода яства и кувшины с молодым вином. Лёгкой походкой девушки приблизились к обеденному столу и аккуратно расставили всё на неожиданно откуда появившиеся столики у кресел. Внушив себе, что изначально их попросту не заметил, Чезаре всё же никак не мог отринуться от мысли, какой мистической ему казалась обстановка в зале. А смуглянка, бросив искрящийся любопытством взгляд на Микелетто, которому всё труднее становилось оставаться невозмутимым, хлопнула своими утончёнными ладошками, и в противоположном конце комнаты расположились несколько молодых юношей с музыкальными инструментами, что стали играть какую-то восточную мелодию. Закончив сервировать столики, девушки во главе с Сагрет встали чуть поодаль и начали танцевать, очаровывающе переплетаясь друг с другом. Чезаре, сам того не понимая, заворожённо стал следить за их движениями, погружаясь в некое замутнённое состояние.

– Мои гурии пришлись вам по вкусу, – ехидно подтвердил мужчина и уселся обратно на диван, закинув ногу на ногу. – Но перейдём же к делу, ибо я привык решать всё без промедления, а уж после мы обязательно предадимся удовольствиям, невзирая на исход беседы.

Борджиа сразу себя отдёрнул, чувствуя заранее проигравшим, полагая, что весь этот спектакль был заранее спланирован для него и Микелетто, дабы создать обманчивое впечатление. Однако он был не настолько глуп, он видел и понимал: где-то существовал подвох.

– Его Святейшество изволил поближе познакомиться с вами, Люцифер, – начал Чезаре, говоря как можно вежливее. – Как папа Католической Церкви, защитник истинной Веры и Рима, он должен знать о всех важных людях, что живут здесь.

– Раз Его Святейшество так заинтересован моей персоной, то он мог просто пригласить меня на любое из светских мероприятий, а не отправлять в мой дом своего сына, готового выполнять любое глупое поручение, – изрёк мужчина, высокомерно закатив глаза.

Голос его звучал холодно; гонфалоньер сразу напрягся от того, что хозяин дома не только назвал его фамильярно, без почтения, так ещё и насыпал соль на незаживающую рану.

– Всё совсем не так… – стушевался Борджиа, не зная, как подобрать нужные слова для более деликатного ответа.

– Прошу, только без лукавства, – прервал Люцифер, смотря на Чезаре исподлобья, отчего непонятно по какой причине это вызывало в Борджиа ещё больший страх. – Я прекрасно понимаю, зачем вы здесь – изучить меня, и если я сойду за послушного щенка, то перенять на свою сторону, заручиться моей поддержкой и влиянием.

Чезаре вмиг вжался в кресло, совершенно растерялся, не понимал, почему он – правая рука понтифика – ощущал полнейшую беспомощность, не в силах ответить Люциферу с присущей ему твёрдостью и достоинством. Но вот его приятель Микелетто среагировал немедленно – завёл руку за спину, где по обыкновению у него хранился острый кинжал. От хозяина дома этот жест не остался незамеченным.

– Зачем же прибегать к оружию? – усмехнулся он, как ни в чём не бывало оставаясь на диване, делая глоток вина. – Мы просто говорим… Синьор Борджиа, это ведь смешно – прикажите своему головорезу остановиться.

Борджиа кивнул Микелетто, давая понять, чтобы тот не усугублял ситуацию, мысленно обдумывая свои дальнейшие действия. Разговор явно ушёл не в то русло, и мужчина не понимал, как теперь продолжать сей странный диалог, что с самого начала претерпел фиаско.

– Я прошу прощения за Микелетто… – только и смог сбивчиво произнести Чезаре.

– Его рвение защитить честь своего господина мне ясно, а вот ваше желание использовать меня для своих подковёрных интриг… немного удручает. Неужели вы думаете, что мне интересно участвовать в сих недостойных меня баталиях? Немыслимо, чтобы такой, как я… – раздражённо изрёк хозяин дома, не договорив оконечную мысль.

Он посмотрел куда-то в сторону, стараясь сдержать недоумение и выглядеть совершенно отстранённым, словно только что никто не пытался напасть на него с кинжалом наперевес, а после улыбнулся сам себе и, вскинув бровь, щёлкнул пальцами.

– А впрочем, это всё пустое. Я думаю, нам всем просто необходимо перевести дух. Начало нашего знакомства несколько не задалось. Я бы хотел это исправить.

Люцифер говорил медленно, обволакивающе и так искренне, что у его гостей будто и не было никакого повода до сего момента не доверять ему.

– Выпейте вина, расслабьтесь. Моим гуриям я давно наскучил. Они совсем истосковались по мужскому вниманию…

Издав лёгкий смешок, хозяин дома махнул рукой, подзывая Сагрет. Когда она подошла к нему и наклонилась слишком вызывающе, он что-то неразборчиво шепнул ей на ушко, после чего та улыбнулась глазками в ответ – гонфалоньеру показалось, что янтарные глаза вспыхнули каким-то ярким огнем, – а затем куда-то поспешно удалилась…

Люцифер

Из крепкого капкана бодрящих сновидений меня вырвало шипение Сагрет; своим язычком она нежно щекотала мне за мочкой и, играючи заискивая, прошептала:

– Хозя-я-яин, вы просили разбудить вас до полудня.

Открыв глаза, я подивился собственной расторопности: оказалось, я заснул прямо в мраморной зале на кушетке у открытого окна, бережно укрытый куском дамаста[29].

– Благодарю, дорогая, – произнёс я, переведя взор на Сагрет, сидящую на полу подле меня. – Ох, прошу, прикрой лицо… Наши гости ещё не готовы к подобного рода печальным неожиданностям.

Она обидно зашипела и мгновенно отстранилась, однако понимая, что ей лучше исполнить сей вежливый приказ, стала озираться по сторонам в поисках столь необходимой части гардероба. Ибо вместо пухленьких щёчек и мягких нежных губ, что ранее были значимым элементом её несомненной прелести, теперь была зияющая дыра, обнажающая челюсти с тонкими острыми клычками и змеиным раздвоенным языком, извечно пробующим на вкус воздух.

– А ночью сме-е-ертный не испугался… Ему да-а-аже понравилось, – прикрыв лицо, изрекла она, поправляя спутавшиеся волосы.

– Он был опьянён вином и твоими ласками, – поправил я, привстав на локти. – Ему вчера даже сам Гиенум показался бы Хадая.

После моего уточнения она тихо рассмеялась, указывая пальчиком в сторону камина. Направив взгляд свой вслед за острым ноготком, я лицезрел забавный результат весёлой ночи: на диване среди других нагих шедимс спал головорез, а за ними в противоположном от меня углу в глубоком кресле бродил по долине Морфея Чезаре Борджиа.

– Каковы будут указа-а-а-а-ания? – отвлекла меня шедим. – Как поступить с ваш-ш-ш-ими «гостями»?

– Я самолично займусь ими, – кивнул я, поднимаясь на ноги. – Распорядись, чтобы здесь прибрали и накрыли стол. Я пока переоденусь.

Ночь удалась на славу. Залитая реками вина и угощений, наполненная вдохновенной музыкой и волнующими танцами, полными сладострастных откровений, она привнесла много интересного. Мраморная зала насквозь пропиталась запахами табака, вина и пота от разгорячённых тел; я до сих пор ощущал на себе дурманящую тень ласковых прикосновений одной из нешашерс… Но оставлять вот так последствия бурного веселья было бы слишком негостеприимно – это ввело бы охмелевшие умы в очевидное смятение после пробуждения. Пусть для Борджиа и его рыжеволосого приспешника эта ночь останется упоительным миражом, краткой страницей в жизни, что более они никогда не смогут прочесть.

Личность Чезаре показалась мне незаурядной; довольно редко на своём пути я встречал смертного, так отстранённо относящегося к Богу, словно он не существует как великий избавитель от всех бедствий, а необходим лишь для пользования его имени. Да, многие служители церкви придерживаются подобной тактики ради достижения целей или определённого влияния, но не так, как синьор Борджиа: он вовсе не испытывал даже обманчивых угрызений совести. Одно его отчаянное сопротивление и наглый приход сюда без предварительного оповещения было тому явным доказательством. Однако первоначальная смелость этого мужчины быстро сошла на нет, а мой подвешенный язык и чарующая магия Сагрет быстро сделали из него податливого и безвольного юнца. Отпрыск самого понтифика – прекрасный образец для изучения. Было бы прелюбопытно изведать его тайны и увлечения, особенно если учесть, сколько противоречивых ялутс шествуют по его душу.

Покинув Сагрет, успевшую разбудить своих помощниц и музыкантов, я направился прямиком в покои, где подобрал для сегодняшнего дня платье из чёрного бархата, сшитое искусными венецианскими портными, а когда вернулся, то всё было уже готово для приёма пищи. Стол ломился от еды, но не хватало одной маленькой детали.

– Ты просто умница, – похвалил я Сагрет, поправляющую подушки на кушетке. – Будь так любезна, принеси парочку графинов вина. Оно сейчас будет очень кстати.

– Будет исполнено, Хозя-я-яин, – прошипела она и упорхнула, будто ночной мотылек, своей соблазнительной походкой, пока я подходил к глубоко спящему Чезаре.

Судя по всему, он был очень измотан будничными делами, раз так и не проснулся за время моего отсутствия. Аккуратно хлопнув его по плечу, я отодвинул гардину, дабы свет полуденного солнца упал на его лицо. Резко вздрогнув, Борджиа замотал головой, удивлённо озираясь по сторонам, явно не понимая, где находится.

– Вы так крепко спали, и я был вынужден вам немного подсобить, – усмехнулся я.

В сей же миг наши взгляды встретились, и я уловил, что он почувствовал ярко выраженную неловкость.

Соскочив с кресла, словно ему срочно нужно бежать куда-то, Чезаре растерянно произнёс охрипшим голосом:

– Синьор, я прошу прощения…

– Пустое.

Я остановил его попытки быть излишне учтивым, ибо после таких увеселений каждому требуется время прийти в себя.

– За хорошее времяпровождение не извиняются, – добавил я, указывая на накрытый стол. – Завтрак на столе, и было бы славно, если вы составите компанию. О вашем помощнике позаботится Сагрет. Полагаю, вы более не допускаете, что здесь вам грозит какая-либо опасность?

Воспротивиться он не сможет: отказ прозвучал бы некорректно, выглядя неблагодарностью за оказанное радушие, посему Чезаре сам попался мне в капкан, и теперь я с лёгкостью смогу управлять всеми его побуждениями.

– Право, я боюсь, что злоупотребляю вашим гостеприимством, – произнёс Чезаре, используя единственную оставшуюся лазейку покинуть Лимбус.

Но у него ничего не выйдет – на все подобные попытки у меня заранее заготовлен устойчивый ответ.

– А вчера вам было весьма комфортно. Утро и краткий сон стёрли приятное впечатление? – искоса поглядывая на него, я сел за стол, рукой приглашая сесть напротив.

Он на мгновение опешил, судя по всему, перебирая в голове смешавшиеся в его хмельном разуме воспоминания, и в оконцовке сдался, занял отведённое для него место, перед этим поправив мятую рубашку, на которой остались следы от красного вина.

Вскоре в залу вернулась Сагрет с наполненным графином и, разлив его по кубкам, направилась будить всё ещё спавшего головореза. Он очнулся с тем же забавным выражением растерянности на лице, что и его хозяин. Чезаре одним кивком головы разрешил ему покинуть залу, когда Сагрет стала уверенно тянуть Микелетто за руку, тихо наговаривая что-то лишь ему одному.

Когда мы остались одни, я неторопливо принялся за пищу, но спустя краткое время подметил, что гость ест через силу, проявляя излишнюю нервозность.

– Вижу, что вы спешите… Дела насущные?

Борджиа молчал, что было мне некстати: его недоверие было естественно, однако являлось стойкой преградой к моим устремлениям узнать все обстоятельства.

Отложив серебряные приборы в сторону и запив вкуснейшее тушёное мясо глотком красного, я, усмирив зарождающееся раздражение, произнёс, подталкивая Чезаре подчиниться моей воле и стать менее осмотрительным в словах:

– Не будьте столь скрытны, если дело не касается вопросов государственной важности… Однако… если же ваши переживания связаны с чем-то оным, то полагаю, здесь отмалчиваться не стоит… Эта ночь сблизила нас и положила начало приятному знакомству.

– По правде говоря, никакой тайны не существует… – промолвил Борджиа. – Сегодня мне предстоит встреча с будущей невестой.

Становилось всё интересней, ведь по его опущенному взгляду и поникшим плечам было очевидно – он не горел желанием. Мне на ум приходила лишь одна догадка: должно быть, Его Святейшество настоял на браке.

– И кому же выпала честь стать вашей спутницей жизни? – с улыбкой на устах справился я.

Вероятнее всего, это какая-то жеманная дурочка с длинной родословной и солидным приданым. Сухая римлянка с крючковатым носом и тонкими бледными губами, которая рядом с горячим испанцем Чезаре будет выглядеть весьма прескверно.

– Дочери главного архитектора Рима, синьорине Розалии Романо, – промолвил Борджиа, потянувшись рукой к кубку с вином.

Имя будущей супруги гонфалоньера молниеносным рокотом грозы ударило в моём рассудке. Совпадения, как десятки горных ручейков, сливались в единое русло, но я пока не спешил с выводами.

– Что-то вы не очень воодушевлены предстоящей встречей… Вас расстраивает подобная перспектива?

Борджиа не сразу решился на ответ; делая вид, что занят пищей, он нарочно растягивал мгновение.

– Мне не доводилось прежде видеть синьорину, – вскоре промолвил он. – Но её отец – достойный и уважаемый человек.

Другого ответа я и не смел услышать: персона девушки не играла для него никакой значимости. Однако для меня данное обстоятельство стало основополагающим: со всей вероятностью девушка в исповедальне и девушка, о коей молвил Чезаре, – это один и тот же человек.

– Раз так, то я решительно настроен отправиться вместе с вами, – настойчиво промолвил я.

Он поднял взор в мою сторону, не скрывая подлинного удивления.

– Со мной? – подал голос Борджиа. – Но… Для чего вам это?

– Любопытство, – немедля ответил я. – К своему упущению, я не успел обрести знакомств среди римской знати, предпочитая много более скромное общество, но судя по тому, что сама судьба свела нас, синьор Борджиа, мне пора выйти в свет, переставая сидеть в уютной золотой скорлупке.

Встав из-за стола, я был преисполнен позвать Сагрет, дабы отдать необходимые распоряжения, но Борджиа остановил моё рвение своим беспочвенным смятением:

– Но… Синьор Романо может неправильно понять…

– Полагаю, он воспримет это весьма здраво: вы прибыли с другом, который решил оказать вам посильную поддержку, – произнёс я медленно, теряя терпение.

Но Чезаре замотал головой, словно я держал его в плену и собирался предать самым жестоким пыткам.

Упрямец. Он сам вынудил меня решить вопрос иначе.

Сцепившись с ним глазами, я заставил его застыть, почти что не позволяя сделать вдоха, и, полностью направив на него влияние, склонил голову набок, делая вид, что просто поправляю ворот платья.

– Я пойду с вами, – заверил я непоколебимо, пробуждая Борджиа дать положительный ответ. – Как порядочный человек, я просто и помыслить теперь не в силах, дабы оставить вас без своей протекции. В конечном счете, вдруг вам вздумается узнать получше свою невесту? Тогда моё присутствие окажется весьма кстати – я смогу занять её отца какой-нибудь бесполезной беседой…

Гонфалоньер молча кивнул и, испив до дна из кубка, встал из-за стола, взглядом разыскивая остальные предметы своего наряда.

После недолгих приготовлений мы оседлали коней и направились к вилле Романо в сопровождении угрюмого Микелетто. Было видно невооружённым взглядом, каким подавленным выглядел Чезаре…

Несчастный, всю жизнь ведомый волей властного родителя… Удивительное сходство? Судя по всему, он так же, как и я, пытался и пытается доказать отцу, что чего-то стоит… Но как докажешь слепцу, что ты умеешь писать шедевры? Никак. Мне понадобился не один амер для понимания сей примитивной истины, а у Чезаре на это слишком мало времени – всего лишь короткая человеческая жизнь.

Вскоре цоканье подков по неровной дороге набило мне оскомину и я решил разбавить надоедливую тишину, дружелюбно поддержав гонфалоньера:

– Вы зря придаёте этому столь большое значение, синьор Борджиа. Брак – это не приговор… Скорее небольшое обременяющее условие.

Всегда дивился, для чего смертные придумали такое понятие, как брак? Давать голословные клятвы у распятия на виду у сотен глаз и надменного священника в том, как вы благоговеете перед своей пассией, вверяя ей руку и сердце, хотя это может быть наглый низменный обман. Тратить годы и так краткой жизни не на развлечения и потакание своим желаниям, а на однообразие и скуку: чтобы каждый день засыпать и просыпаться рядом с той или тем, кого по итогу станешь презирать и ненавидеть. Фарс! Но даже если представить идиллическую картинку словно в доброй и наивной сказке, что чувство реально и взаимно, то всё равно исход один – расставание. По причине остывания порыва или смерти. По моему стойкому убеждению, брак не сможет привнести ничего, кроме разочарования.

Сейчас Чезаре походил на загнанного зверя, что сидит в своей клетке и с грустью следит за дорогой, поминая былую свободу, коей у него никогда и не было. Он недоуменно посмотрел на меня, и в потерянном взгляде читалось желание всё бросить и бежать куда глаза глядят. Будто если он сегодня доберётся до виллы невесты, то попадёт в ловушку, из которой ему уже не выбраться.

– Если бы можно было отказаться от этого, то я бы отказался, – произнёс он, полностью подтверждая мои предположения.

– Вы вольны отказаться, – изрёк я с намерением распалить в нём большие метания.

– Не могу, – на выдохе ответил он.

Бедняжка… Он даже не понимает, что сейчас полностью находится под моим влиянием, готовый вывернуть наизнанку свою душу и сознание.

– Почему?

– Понтифик…

Ну конечно же. Во всём виноват отец, а не твоя неспособность оказать жёсткое сопротивление.

– Разозлится?

– Будет огорчён, но даже не в нём я вижу первопричину, – проговорил он горько. – Моя сестра тоже считает сей брак весьма необходимым.

– Прекрасная Лукреция? – восторженно произнёс я, складывая руки на груди и делая вид, что очарован синьорой Сфорца. – Видел её однажды мимолётно. Живой ум и красота – дьявольское сочетание для женщины.

После моего ненавязчиво брошенного комплимента лицо Чезаре вспыхнуло и его сердце стало бешено биться в груди. Неужели ялутс верны и гонфалоньер действительно испытывает столь незавидный грех по отношению к собственной сестре?

Какое же это упоение – наблюдать над чаяниями смертных, что вынуждены жить, обуреваемые собственными страстями и переживаниями, ничего не подозревая о том, что грош цена их чувствам и амбициям. Их всех ждёт лишь одно – забвение.

– Да, вы правы, Люцифер, – немного остыв, промолвил Чезаре. – После смерти Джофре и свадьбы младшего Джованни она единственная, кто привносит свет в мою жизнь.

Интересно, каким же образом? Естественно, я не воспроизвёл данную порочную мысль, сочувственно кивая Борджиа.

– Скоро будет второй повод радоваться! – ответил я в момент, когда мы одновременно остановились перед высокой оградой.

– Вот мы и прибыли, синьоры, – раздался за моей спиной хриплый голос Микелетто. – Вилла Романо.

Глава 4. Инсертум

Геридон

Который час отсиживаю свой шедимав зад за столом, заваленный бумагами и кусками пыльного пергамента. Работы навалилось перед началом учебного цикла просто непочатый край! Мелкие поручения я уже успел распределить между остальными учителями терсии, но всё равно зашиваюсь от накопившейся бумажной волокиты.

Хочется выть и отправить себя на скамейку запасных. Беру в руки очередной «важный» документ… Опять нужно подписать писульку, связанную с этим балом, будь он неладен. Несомненно, что такое событие требует особого контроля, – впервые за историю существования Имморталиса в непринуждённой обстановке, попивая горячительные напитки, соберутся все высшие сливки бессмертного общества, но… Ливах, как бы чего дурного не случилось! В организации таких высококультурных мероприятий я сам ещё ни разу не принимал участия.

И не только я который ама хожу сам не свой – Фаэ тоже был по уши завален работой и мыслями, чтобы бал прошёл пускай хотя бы без катастрофических эксцессов.

Как же дожить до этого и не сойти с ума?

Достаю из кармана брюк любимые чётки и начинаю привычно перебирать бусины из кремового селенита[30], постепенно возвращая себе необходимое спокойствие. Видимо, я перегорел. Срочно нужно дать себе хотя бы немного отдыха и проветриться. Охота, конечно, сходить на земной матч, сбросить напряжение, глазея на игроков, попивая пшеничный лагер…

Бросив уставший взгляд на незаконченный отчёт для Каберсева, недовольно отодвигаю бумаги в сторону, из-за чего лежащие на краю книги гулко падают на пол.

Девра с ними!

Мне просто необходимо покинуть обитель пыли и шедимав бюрократии, чтобы вдохнуть свежего воздуха.

Выхожу из кабинета, даже не подумав запереть за собой дверь – никому, по правде, не сдались эти бумажки, – и бреду по давно изученному маршруту на задний двор. За время каникул Эрит выглядел опустевшим, но уже сегодня сюда начали прибывать ученики, хотя до начала учёбы ещё есть несколько амаишс. В высокие витражные окна бьёт закатное солнце, играя на стенах коридора разноцветными бликами благодаря мозаике, где изображены сюжеты из истории бессмертных. Сколько я работаю и почти живу здесь, но так и не привыкну к этой красоте, к небу, поражающему оттенками синего и голубого, к постоянно ясной погоде и мягкому климату. Последний раз, когда я спускался в Гиенум, долго не мог там продержаться – слишком жарко, слишком душно, слишком шумно. Либо я «старею», либо просторы родного дома больше не внушают мне былого удовольствия.

Дойдя до широкой арки, являющейся проходом на задний двор, где ученики во время перерыва обычно сидят на скамейках и миленько беседуют или готовятся к урокам, останавливаюсь и облокачиваюсь о холодный камень, складывая руки на груди и наблюдая, как вдали парят кучевые облака с небольшими островками суши. Вокруг царит безмятежность…

Тишина. То, что нужно для моей головы, забитой под завязку.

По саду неспешно прогуливаются ученики. По их нежным оттенкам перьев, которые переливаются в лучах оранжевого солнца, сразу понятно, что в Эрит возвращаются ангелы. Большая часть из них уже учится не первый цикл, но вот последняя группа – точно новенькие. Они с любопытством озираются по сторонам, разглядывая монументальную постройку, выполненную в готическом стиле, – таких у них сейчас не водится.

И всё это – наше с Фаэ достояние…

Я шёл и шёл по плохо освещённому тёмному коридору Каберсева, ведущему к главной зале, где обычно проходили самые значимые собрания. И сегодняшний день был для меня почти что роковым: предстоял важный, но одновременно тяжёлый разговор с Ниссахс. Откладывать столь судьбоносное решение никак было нельзя – слишком долго мы с Фаэ добивались открытия Эрита. Прошлый раз претерпел неудачу, но теперь что-то подсказывало мне – вроде смертные называют это внутренним голосом, но мне кажется, что это зов отчаяния, – в этот раз должно получиться.