Заметки о службе в Туркестане

Дежурным по роте службу нёс сержант Литвиненко Шурик. День шёл насмарку: бдение за имуществом и дисциплиной подразделения – рутина без признака увеселения, коими богата изнанка казарменного быта. Бесцельно шатаясь в расположении, дежурный застукал дневального, пребывающего в состоянии высшей формы медитации «сомати». Иными словами, реально стоя спящим на тумбе.

Залёт уровня внеочередного наряда роты!

Индивид попался неординарный – фофан, каких свет рождает раз в столетие. Чувство юмора отсутствует, обучению пригоден с великим трудом и, да не судите строго, олух царя небесного. Попадаются иногда в жизни непробиваемые бестолочи не от мира сего, все твои претензии в очерчивании границ их принадлежности оставляющие тщетными. Школьные учителя с подобными болванами бились до слёз и, помню, в кабинетах завучей оплакивали «хоть кол на голове теши»... Тенято ещё то...

Литвиненко решил бойца проучить. Будить не стал, вынул штык-нож, оставив ножны болтаться на тренчике, и занялся делами. Вскоре на тумбу встал курсант свободной смены – тормоз не полошится. Одногодки исподтишка кивают на пустые ножны, а тому как с гуся вода. Шурик вида не подаёт, остальным тоже махнул кулаком молчать. При сдаче наряда настало время предъявления ножей, но тут герой ущупал: чего-то не хватает! В момент разразилась возня в поисках пропажи, Литвиненко как непричём ходит за тормозом хвостом и вдогонку лечит: «Штык-нож проспал? Кирдык тебе, душара – дизель (дисциплинарный батальон) тебе горит... Вешайся!»

Сыр-бор, у парня паника, потом истерика чуть не до слёз. Сжалился сержант, признался, что стянул штык-нож и со злости выбросил в дальнее очко, там, мол, на дне он и покоится! Сортир имел шесть соединённых одним общим говноотводом отсеков с чашагенами; тенято засучил рукава и ринулся щупать патрубки – а ножа нет! Вернулся к сержанту: нет ножа! Литвиненко давит смех: нож, скорее всего, смыло в следующее очко! Дневальный бросается к другому нужнику – результат аналогичный! И так шесть полноценных бросков ко всем шести будуарам...

Прощупав толчок семнадцатой роты, боец опустил руки и начал припадать в состояние полного безволия, но дотошный доктор не унимается. Сдерживая слезу, подводит, где ещё пошарить, чтобы полностью увериться: «Нож наверняка пролетел вниз! Айда в шестнадцатую!»

Над героем ржали три этажа казармы, но результат оказался магически действенным: дневальные перестали расслабляться в наряде, стояли на тумбе как стойкие оловянные солдаты и языческие идолы – моргнуть боялись!

Другой раз некий волюнтарист выбросил в очко вехотку, которая всосалась внутрь и заткнула слив канализации. Вместо, чтобы выудить, иначий недотёпа из числа дневальных подвязался решить вопрос так: выбить пробку с использованием лома. И бахнул так, что вровень потолка нижнего этажа проломил штуцер основного канала.

Насквозь... На сгибе сточного колена... Катастрофа!

По поводу вывода из строя канализационного стока чрезвычайно занервничал старшина Владимир Петрович, потому что сложнейшую задачу восстановления говнотока возложили на его плечи. Всю неделю семнадцатая рота не могла пользоваться санузлом по прямому назначению и попеременно бегала опорожняться в общий солдатский сортир. Это было отдельно спрятанное произведение неизвестного зодчего и ценнейшее бригадное инкогнито.

Размещалось отхожее место впритык спортгородка. Стратегический объект был замаскирован унылой бетонной коробкой, вполовину зарытой в грунт. Бункер мог без ущерба выдержать оборону через узкие щели бойниц под потолком, а в мирное время служил объектом подпугивания притормаживавших в обучении курсачей. Солдат извечно стращали уборкой сего гуманитарного столпа.

Санация фортификационного бастиона выполнялась удачно залетевшими и особо отличившимися организмами, которых от лица командования дружины награждали лёгкими необременительными работами под предлогом «за выдающиеся успехи в боевой и политической»...

Как же много разбросано в стране подобных пристанищ, внутренним наполнением вызывающих рвоту...

Ну и к месту байка адская про говно солдатское:

Хавайте, пацаны!

Разгар лета 1986 года. Курсанты 17-й роты Бакшаев, Саксин, Золотуха, Бояркин и ещё кто-то во время перерыва в занятиях вышли на воздух, присели в тени нависшего тутовника. Достали пачку «Примы», прикурили цигарки.

Свежий воздух не понадобился. Сидят, зобают, кольца пускают. И в тени жарковато, но солнечные лучи отсечены кроной, а ветерок волной окатит – вообще лафа...

С прохладой принесло запахи кулинарии, анисовый аромат выпечки щекотнул по носам. Засвербело сладкого, будто пряников не рубали отроду. До чипка секунда ходу, решили заслать гонца. По карманам нашуршали мелочи, «золотой пяткой» выбрали Золотуху. Убежал. Высмолили по сигарке. Золотуху не видно. Нетерпение зашкаливает...

Вот бежит: на вытянутых руках держит панаму полную гостинцев. Преградой на пути канава. Боец благополучно её перемахивает, а в паре метров незаметный канализационный колодец, едва не до края полный натуральными фекалиями. Заторы, похоже. Золотуха летел на всех парах, но перелететь открытый люк было не суждено – за панамой не заметил, оправдался. Плюхнулся с лёта, в люк вошёл по грудь. Брызги взрывом, мат-перемат, и... о чудо: руки удержал снаружи, даже гостинцы не разлетелись.

Как сподобился – нечистая случаем ведает...

Выбрался, подходит, принося на себе запахи отходов жизнедеятельности человека и болотной гнили. Гостинец подаёт, головёнку воротит: «Хавайте, пацаны!»

Парни ржали. Через позыв тошноты надрывали животы, но ржали в голос: поверх карамелек, печенья и пряников в панаме красовались аккуратные коричневые говешины, привнесённые сюда брызгами фонтана...

Щедрец

С момента как суровая пясть военкома Волкова дёрнула меня из родительского гнезда едва ли оперившимся птенцом, прошло полтора месяца. Перья отвердели, стало понятно, летать придётся, опираясь на что есть. Домашние привычки грезились лишь в проблесках снов, и вот под Новый год извещение на посылку... Щедрый гостинец на старославянский праздник «щедрец» – аки сказка!..

Первые недели до присяги зовутся «карантин», считаются адаптационными. Циркадные ритмы приходится сопрягать с климатом, распорядком дня, физнагрузками и малопригоднным в пищу харчем. Пережёвывание гадости притупляет вкусовые сенсоры, а изменённый метаболизм низводит любое удовольствие от насыщения. Постоянное чувство голода и поточная горечь изжожной слизи становятся привычной, и ты реже вспоминаешь семейные застолья с дурманами бабушкиной выпечки. В животе беспрестанно бурлит и жмёт, призывая заполнить хоть чем, рецепторы впадают в бесчувствие и тут камуфлет из родных краёв! Не иссохнуть бы от слезливой радости!

Посылка в армии – мероприятие уровня взвода. По ушам ходил говорок, посылки перетряхивают на предмет неуставных вложений, поэтому перечень требований заставляли сообщать родителям. Помню, скоропортящиеся продукты под запретом, во избежание поноса или иных кишечных инфекций, также запрет жидкостей категории закрученных компотов и соков. Видно случаи были, перемешивали со спиртом, самогоном и хитрыми соединениями органического синтеза. Голь на выдумки хитра!

Посылки в армии в одну харю не жрут. Эта процедура шлифована поколениями: начать дербанить гостинцы предлагается сержантам. Хозяин шарит вложенные письмена, после чего передаёт замку. Замок с комодом берут что вкуснее, но не наглеют. Остатки возвращают хозяину, который по уму делится с прочими голодающими. Содержимое посылки я свалил на стол, в течение долгих пяти секунд конфеты исчезли в желудках. Воспитание коллективом обязывает к единственному решению – жмотов не жалуют. И командир исподтишка смотрит повадки бойца – запоминает, какие черви подчинённого гложут...

Гостинец собрал отец исходя из воспоминаний. Служил он поваром, умозаключения о щедротах солдатского харчевания имел, слепо веровал, что прошедшие четверть века не принесли солдатской пайке изменения. Но как бы не старался батя разнообразить ассортимент, облизнулся я неполной пачкой печенья да парой шоколадных конфет родных Сормовской кондитерской фабрики и 1-го мая.

Письма в посылке не было. Забыл родитель вложить записку, хотя в первых посланиях педантично науськивал премудростям солдатской жизни, недодумывая, что азы я изначально схватил, а набираться опыта нужно совершая свои ошибки, пускай и бездумно повторяя чужие. Житие раскрывает, следовать чужим советам накладно вдвойне – каждый должен лопухнуться в жизни самостоятельно.

Новый год в учебке, как прочие вечеринки отмечался исключительно сержантским составом. Если посылки никто не дождался, на базар, либо стихийный расклад лавок за Красноармейским шоссе вблизи ресторана Дустлик (дружба), под вечер гонял колядовать самый сметливый из сержантов. Закупка харчей к значимому событию курсантам доверялась редко, ибо доля наколядованного могла быть неосознанно сожрана ещё на месте покупки.

Когда через законное увольнение, а чаще самоволом, «золотая пятка» – так называли гонца, затаривался фруктами, лепёшками и самсой. Именитый портвешок Чашма принимался без прикрас и одобрительными овациями.

Курсантов отбивали в такие вечера сурово, воинство спало как битое. Солдаты давили массу, не мешая сержантам, но были и такие, кто отмечал в одиночку. Втихушку жуя под одеялом схваченный в столовой хлеб и засыпая в крошках. По расположению не шнырял даже внутренний наряд – дневальных прилепляли к дверям и окнам, чтобы новогодний междусобойчик не похерил залётный, не ровен час, проверяльщик. Лишнее рыло – как нож в спину!

Главная засада выставлялась в окнах первых этажей казарм, второстепенный рубеж прозыривал округу из щелей приоткрытых дверей, третий уровень страховал дневальный очкарик на входе. Проверяющих следовало выявить нижним этажам, звонком по внутреннему телефону оповещать верхников. По сигналу тревоги сержанты как тараканы при включении света рассеивались по лёжкам, где прикидывались спящими. Деда Мороза или местного доброго дедушку Корбобо пропустили бы, изволь они пожаловать, но их отваживал срамно несдержанный кудесник ёккало-пуккало, выдавливавший из загнанного воинства гармоничный звукоряд от гамм младенческого сопения до виртуозных рулад крепкого мужицкого храпа.

Что творила новогодняя ночь в бытовках и Красных уголках, нам не дано было знать – в первом полугодии это было секретнейшей тайной. Измышляю, каждый завистливый первогодок тешился тем, что верно вволюшку оторвётся в будущем, на следующий Новый год, оставив перечёркнутым первый из двух календарей службы...

Огневая подготовка

Январь отметился занятием по огневой подготовке. Одним снежным утром батальон построили в неполной экипировке. С ночи падал снег, напоминавший зазимки в родных краях. Середина зимы, дома лютуют крещенские морозы, мы в Самарканде любовались снежными хлопьями первый раз. Было промозгло, пелена небесных хлябей, лужицы сковывала изморозь, но белых мух погода выпустила нежданно. Одного азиата из захолустного кишлака так поразило сравнение снежинок с «белыми мухами», он неделю бегал и всё отмахивался: «Беля мюха! Беля мюха!»

Военачальники как умышленно ждали ненастья, абы тяготы военной службы поднести во всей красе. И показать, автомат закреплён за связистом не только для повода к внеочередному наряду. До армии я палил из охотничьего ружья, в подземном тире училища из «мелкашки» с мосинским затвором, на уроке НВП держал в руках АК-47. На уровне: подержал? – сдавай, пока не поломал! Военрук часто прилюбливал: «Прыгай за вами как абизъян! Это не кенгуру, канешна, но вы же что хошь отломаете?!»

К АКМ приучали и заставляли следить особо. Разбирали, чистили, мазали ружейным маслом, собирали. Ново было узнать, патрон в патронник нельзя дослать принудительно, как произвольно срабатывает рука. То есть, отвёл затвор до упора – отпускай не провожая. Затворная рама продумана, механизмы имеют конструктивные решения, не понуждающие к приложению дополнительных усилий. Сержанты высматривали бойцов, обращающихся неправильно, делали замечания, нарабатывали практику. Медлительность при сборке-разборке, плохая чищеность составных частей, несвоевременная смазка для хранения, невладение приёмами обращения с оружием на плацу отмечались чередой чудодейственных нарядов по роте...

Случай был показательный. Дима Суманов в карауле службу нёс. Целый день очей не смыкал, оставалось лишь ночь продержаться! Не продержался!.. С устатку присел за стол караулки, пока ждал очереди сдачи оружия в пирамиду, и пропустил атаку... Подошёл Арис, хитрым финтом снял автомат с плеча солдата, а Дима и ухом не моргнул. Тут же получил болевой тычок в бочину, встрепенулся – а Арис с автоматом навскидку! Боец лепетать, что закрыл глаза на мгновение и лишь на секунду склонил голову на грудь – замкомвзвод тычет в нос пламегасителем его же оружия. Сор из избы выносить не стали, бойца сняли с караула в наряд по роте и наутро продлили вне списка...

Настало время, руки молодых солдат к автомату обвыкли, лучшее в мире оружие держали твёрдо. Перестали даже опасаться доставать из потайных мест приклада инструментарий автомата. В плечевом торце была встроена заслонка с тугой пружиной, блокирующая доступ в пенал. Палец в пенал совали с опаской, пока не наработали привычку. Лично я вскоре манипулировал автоматом аки бог войны Перун палицей: палил с колена, в прыжке, падении, сзади, сбоку, между ног, разворотом из подмышки – и цели бил сощуренным глазом! Случалось это в редких снах, правда, ибо практическое испытание оружием произошло только на третьем месяце службы. Дожили до сего дня и тихони-связисты... Хотя лучше поздно, чем никогда!..

Предшествующим вечером я подглядывал за беснованием будущих прапоров, бегающих между казарм и что-то матерящих. Моё штатное койко-место верхним ярусом над койкой замкомвзвода, в окне трёхэтажка Школы Прапорщиков, их казарма на ладони. Гоготание вояк отгоняло сладкие сновидения, в которых я собирался жонглировать автоматом, штыком да ложкой с котелком. Смешное затягивает людей инстинктивно, потому к исследованию обстановки до мельчайших деталей я достал очёчки.

Творилось за окном неведомое. Там вояки скакали в одних кальсонах, хлопали дверьми, из окон по ним как по мишени летели сапоги и шлёпки. Мишени уворачивались, ржали, бегали и падали. Когда скачь прекратился, сложил оптику поверх тумбы и благополучно о ней забыл. Возле моей койки стояли пеналом тумбочки инвентарного армейского образца – нижняя замкомвзвода, верхняя моя.

Целая тумбочка одному – шикарно?

В общем, очки не убрал, слепо мечтая зреть продолжение, на следующий день расстрела фанерок пребывал в уверенности, что визир в очечнике в нагрудном кармане. По побудке вскакиваешь, поверх пенала не заглядываешь и второпях о скудном содержимом не думаешь. Привычка, бежать на построение, не оглядываясь на мелочи.

Стрельбище раскинуто при полигоне Дальнего лагеря. Выстроили, повели на аллею, там сюрприз – грузовики тентованные! Что обозначало: ни марш-бросок, ни пешим ходом, а прогресс задействовать! И пусть этот «прогресс» канительно ползает, прыгали мы в кузова с великим удовольствием. Ехать в крытой повозке – не щиколотки стирать на пересечённой местности! Плюс, мечта подремать иной десяток минут, и колючие ветра... щёки не колют...

Доехали. Покемарить не удалось: погруз «на колёса», сопутствующая рутина и езда занимали недолгое время. Высадились, после чего ещё метров под пятьсот шлёпали к месту стрельб, успев замёрзнуть и согреться. Снег сыпал и сыпал, накрывая Самарканд белым одеялом. Мокрое, тяжёлое, полупрозрачное как кирпичик рафинада покрывало не таяло от сырости, а лишь увеличивало толщину покрова. Даже во снах не представлялось видеть снега в пустыне, но сверху включили снегопад в самый оный день...

Природа поднесла дополнительную обузу...

Стрельбы шли неспешно. Ветер в степях коварный – шинели сквозил как мешковину. Нулевые температуры в узбекской влажности подобны холодильнику – трясись не трясись, кровь гонять не получается. Стоишь и материшь. Руки в трёхпалых рукавицах сжаты в кулак, сапоги сырые, ноги заиндевевшие. Месишь жижу, но подсесть не к чему. Дубеешь до отстрела патронов первой парой снайперов, подходит твоя очередь – зуб не на зуб, палец не попадает на курок. В городе не мёрзли, тут губищи в синь! Колотун, слякоть, непогодица – когда всё это кончится?..

Каждый боевик получал с дюжину патронов: первые три отводились одиночным выстрелам – прочувствовать отдачу, остальные короткими очередями. Инструктаж по ТБ проводили дважды, как особо одарённым.

Надлежало нам противоборствовать супостату, воины которого возникали в разном удалении и безмятежно целились в сторону неопытных связистов. Ближний совмещал мушку винтовки с колена, второй на дистанции торчал в полный профиль с пистолем, дальний замаскировался сбоку от легко узнаваемого станка революционного пулемёта системы «Максим». Видимо, воевала с нами рать неведомой банановой республики: не пригибались, и вооружены пулялками из темноты начала столетия?..

Как ни смейся, залегали на промокшее имущество и ждали приказа в луже. Условия не ахти, а с моим зрением лишь дамками в Чапая пулять, но я честно отстрелялся по мишеням. Короткими очередями, без применения оптики и с тремя минусами диоптрий – всех клал наповал!

Мишени подкашивались за секунду. Сразу в гроб или в саван закатывались – не ведаю. Трофеи нам не показали, чтобы не травмировать неокрепшую психику, но додумал, что врагов калечил не на убой. В журнал стрельб вписали выразительные минусы. Если бы насмерть бил, результат был бы заплюсован. Да будет, я не кровожаден: «Рядовой Промашка стрельбу закончил!» Пусть недруг зализывает раны и живёт, слава Богу, в сознании поверженного.

К слову, о Боге: я здравый атеист, росший в окружении православных щёпотников. Крещён, не воцерковлён. Многого не ведаю, потому не хулю того, чего не понимаю. Как точно сказывал герой сериала «Вечный зов» Панкрат Назаров: «Божиться божусь, а в попы не гожусь!»

Отдушины

Февраль поднёс кроху душевного равновесия. Такое состояние я испытываю, когда в повседневность внесены приятные душе и телу занятия. Называю их отдушинами.

Будничные полёты никто не отменял, но после трёх месяцев напряжение было не как вопервой. Не удельному взводу ремонтников определили служебное задание, опосредованно связанное с нашим воинским назначением...

Пришла вводная изготовить устройства для зарядки автомобильных аккумуляторов. До того преподавали нам алгоритм пользования коротковолновой Р-140 и показывали малопонятную последовательность включения передатчика. Так и твердили: в учебке необходимо наработать автоматизм запуска станции, а понимание функционала придёт с практикой в войсках. До сеансов связи или инструктажей по ремонту оборудования учебный процесс не доходил. Да и может ли быть прописан перечень действий, если неисправности непрогнозируемы от слова совсем? Впрочем, порядок поиска дефекта, разве что...

Как же я соскучился до занятий такого рода! Работа даже снилась иногда, а тут приказ аки гром с ясного неба! Свежи были видения, как собирал блок питания усилителя мощности звукового сигнала и мигалки разные. Лудил схемы стробоскопа, пилил корпуса цветомузык, поэтому и выбрал связанную профессию монтажника радиоаппаратуры и приборов. Работал на Горьковском Заводе Аппаратуры Связи, собирал радиостанции для авиации. На полувоенном заводе в закрытом городе. Знаете, что есть такое «комплекс Журавля»? Вот и чудно! И не узнаете!

Сейчас, во всяком случае, об этом речи не пойдёт...

В распоряжении ремонтников мастерская с заваленным рухлядью стеллажом, что подсказало вести монтаж с чего попало, и самим кумекать с корпусом. Разве, к стадии наладки можно привлечь знающих сослуживцев, если не довариваешь головой. Не прошло и трёх месяцев с начала службы, как и мы занялись нужной к специальности деятельностью... Рабочий праздник... кабы не сглазить!

Для сборки невиданных приспособлений предоставили подручные средства от отвёрток и паяльников до радиодеталей. Не в избыток, но хватало. Руки потянулись к паяльнику: электросхема на руках, составляющих полно, компоновку думай – разработчиков и технологов в армии нету. Но кумпол на плечах есть – пусть и думает, что ему есть, а в реале как самаркандский бальзам во здравие...

Зарядник я собрал и настроил за неделю, прикладываясь на пару часов в день. Вышло самодельное Х-изделие размером вполовину ящика от стеклотары и, немаловажно, работало стабильно, напругу держало в нужных измерениях и не капризничало. Не будет капризным аппарат, собиравшийся с охоткой. На проверку отправил одним из первых, после чего меня кинули на выручку сослуживцам.

В общем, сваяли, сдали, на душе посветлело...

Сразу после Нового года ко мне нежданно нагрянула семья – мать, отец и младшая сестра. Мама выбила турпутёвку в Ташкент, и они сбежали от группы в Самарканд на пару дней. Чаяние до спазма в гортани! Главное, закорючкой в письмеце не чиркнули, словом не обмолвились.

Камуфлет сработал отлично. Накануне того дня рота готовилась на суточный наряд по части, меня вызвали на КПП, не сообщив причин. Замкомвзвод отпустил с лекции с условием быстрого возврата и доклада. До КПП пару сотен метров, навскидку, и обе стометровки я гадал: что за оказия и почему привратники не открыли причину вызова? Знакомых в Самарканде нет и наипаче родни, захожу на КПП, дежурный ведёт в комнату посещений, а там моя святая троица восседает как на острых гвоздях – тоже не терпится. До слёз пронзило, в прямом смысле!

С организмом случилась беда, раньше не замечал такого, но в момент спёрло дыхание, слёзы хлынули ручьём. Раскраснелся как варёный рак. Увидев родных, получил к лицу неожиданный прилив крови и не сообразил лучше, чем выбежать из КПП назад на территорию и переждать буйство эмоций. Дыхание свёл на глубокий вдох, минут за пару успокоился, смахнул рукавом слёзы, а дальше были крепкие объятия и повторные слёзы с поцелуями.

В посетительскую комнату следом вошёл дежурный по КПП, и подсказал направления дальнейших действий:

― Беги, докладай командиру роты, что родичи приехали. Не стесняйся, проси увольнительную на два дня.

Я через Пиваваренка к Тарасенко, так и так, товарищ капитан – сюрпризец ждёт меня на проходной. Офицеры с пониманием относятся к солдатам, козни в таких случаях не строят, дают добро. Ротный сказал, увольнительную с ночевой давать не будет, оба световых дня мои, но чтобы: «На вечернем построении стоял как ружейный штык!» На завтрашний день ротный избавил меня от наряда по столовой и подписал увольнительную записку временем до отбоя. А на большее солдат и рассчитывал...

В учебке меня удостоили увольнением один раз и по случаю. Увольнительные часы шли разговорами. Родители сняли в городе квартиру, мы гуляли, смотрели достопримечательности и усыпальницы Тимуридов. Батя взял на пробу бомбу портвешка Чашма – причинно отпотчевали её под халву и щербеты. Объелся, помню, лепёшками, самсой и прочей не запомненной по названиям восточной выпечкой. Под конец увольнения всей семьёй сфотографировались на память и честь по чести собрали соратникам пакет гостинцев, а в 22:00 я стоял на вечерней поверке как ружейный штык! Как положено – в строю!

Архитекции Самарканда любовал я позже, заступая в патруль по городу. Да дважды! Удовольствие усиливалось тем, что ни караул, ни наряд по столовой и перебор гнили на овощном складе под пристальным надзором пасюков, ни вонючий свинарник на полигоне или иные припашки, а вроде как нежданная увеселительная вылазка выпала.

Радости – тоже полные шаровары... Не красные...

Честно, даже теоретически не понимаю физического назначения военного патруля – из офицера и двух солдат? Военного положения не вводилось, чрезвычайной ситуацией в Узбекистане не попахивает, значит, это заурядная разнарядка на дополнительные тяготы. Хотя какие могут быть лишения, если солдат восточным городом любуется, самсу кушает и сладкими чаями запивает!..

Первое патрулирование запомнилось на всю жизнь. Маршрут пролегал вдоль Университетского бульвара до Регистана – главной достопримечательности Самарканда! Не наряд, а поучительные похождения получились!

Поначалу шли узкими улочками самостийного зодчества, далее по широкому пешеходному бульвару вышли к центральной площади. Торговцы с лотков-времянок едва не на каждом проулке создавали произвольные рынки. Лоточники наперебой заплетали ноги, только бы ротозеи задержались у их редкостной дешевизны товара и знатно потратили гроши. В Горьком выездная торговля практиковалась только по праздникам. Ещё недолго и вся страна так приторговывать будет, а пока это было в новинку.

Вскоре над саманной приземитостью возвеличились колоссальные очертания трёх старинных университетов. Начальник патруля проговорился, мол, перевёлся в округ на днях, даже семья не успела переехать на новое место, и сам он тоже вышел в город впервые. После чего напролом полез получать порцию впечатлений от просмотра диковинных форм высших учебных заведений мусульман.