Заметки о службе в Туркестане

Кирпичик нарезанной размерными слоями ржанухи короновал стопу плошек. С краю стола трёхсотграммовые эмалированные кружки, полагавшие завершение трапезы заварным нектаром из листа грузинского чайного куста... Это если доедались блюда стряпчего... Ах, искушение!

Клейстер помните? В клейстерные дни каждый трапезный присест обходился в основном только чаем.

«Раздатчикам пищи встать! Приступить к раздаче!»

Хавали бойцы насколько можно наспех. В какой миг поступит команда на завершение приёма пищи, никто не знал, многие глотали корм не дожёвывая, а более опасливые вовсе не жуя. Но и этот процесс мог быть прерван капризом сержанта, неожиданно даже для себя вопившего: «Отставить приём пищи! Отделение, встать!» Мол, я поел, посему следует – все успели. После чего неугомонное эхо скакало по табльдотам, отскакивая в соседние залы: «Отделение, встать, отставить! Встать, отставить! Встать! На выход... бегом марш... Перед столовой становись!»

Один боец с подразделения должен был задержаться сложить бардак на краю стола ровной кучкой. Тут приходилось показать проворство и не опоздать на построение. Выстроившись у столовки, весёлые, потому как с песнями, сытые роты размаршировывались по казармам с тем же напевом: «...при знакомом табуне конь гулял по воле!»

На первом распределении в наряд мне достался выигрыш. Меня внесли в список счастливчиков, отобранных в моечный цех. Собранную со столов утварь нам предстояло отскабливать и вычищать сутки напролёт. Дежурные по залам стаскивали посуду к окну-проёму в моечный цех, передовики принимали и сразу сортировали, чтобы одну функцию не вторить. Остатки пищи стряхивали в бак для отходов. Далее посуду делили на три потока: поварёшки и ложки, кружки и чайники, казанки и миски.

Тарелки в интендантской номенклатуре указывают мисками, соответственно, понимаем так, что и нормативную еду в них можно было подменять на скотный корм...

Чайники и кружки ополаскивали в одной из ванн горячей водой и несли в соседний зал на просушку. Затем в чугунную лохань валили половники и ложки, сыпали посудомоечный порошок и замешивали черенками от лопат. Со стороны, солдаты походили на замогильную нежить в аду кромешном, будоражившую в котлах никем доселе не опробованное зелье и чертыхавшуюся на участь. Пар клубится по всей мойке, а лютые дьяволята, обливаясь семью потами, замешивают паровые облака. Клянут ломоты костей и с ненавистью обрекают наряд в столовую, поднёсший коварные лишения армейской службы, разумно подло предусмотренные общевоинским уставом... Примерно так мне представлялся каторжный труд из книжек...

Набултыхавшись вконец, усталые посудомои вылавливали из котла массы алюминия и в огромном дуршлаге в виде дырявого противня добивали кипятком с душевой лейки. Остаток жирового наслоения выявлялся запросто: дежурный втискивал под пышущую жаром груду железа свою клешню, выдёргивал её ошпаренной, зато с самой не подложной ложкой. Без умолку извергая неподцензурные глаголы, вспоминая загробный мир с тотемами знаменитой явойной матери и иной нечисти, пальцем тёр углубление лопатки и, не осязая признаков жировой оболочки, давал добро на просушку всей партии. Следующая партия нержавеющего металла повторяла тот же очистительный путь. Ах, этот дикий, дикий, дикий техногенный мир!..

Казанки и миски шли потоком. Час за часом мойщики перебирали тысячи посудин, перекладывали с ванны в ванну партию за партией. Вычищая и скобля, меняясь местами, заламываясь в позах, согнутые в три погибели солдаты пыхтели над котлами всею мочью. Руки раздувались от кипятка, ноги в набухших от сырости сапожищах разъезжались по засаленному полу, тело ломили отупляющие движения, пот хлестал ручьями... но вопреки дьявольскому процессу участи покорные душары ещё подбадривали друг друга россказнями, байками и анекдотами.

Адский конвейер замирал лишь на пять минут в час, пока устраивался перекур. Выйдя на волю, думали отдохнуть, но отсыревшие сигареты совокупляли новые пытки. Раскочегарить сырой табак не хватало лёгких. Пересидев на воздухе, мойщики вертались в душегубку и отдавались телесным истязаниям сызнова. Вспоминать страшно!

Говорят, что от работы кони дохнут – если бы кони ходили в наряд в моечный цех, вокруг столовки бесспорно возвышались бы бесчисленные отвалы конины...

По завершении процесса посуду собирали в стопки и несли на просушку. При любом раскладе, всегда успевали закончить за часик-полтора до следующего приёма пищи. На обед, мечтали, чтобы заботварили что-нибудь вкусное. Не для похоти желудка, а для общей пользы дела. Больше будет съедено на очередном приёме пищи, значит проще с мытьём, и соответственно меньше ишачить наряду.

С одной стороны, от несметного количества посуды никуда не деться, казалось бы, но когда курсантам давали наипротивнейший клейстер и бигус с волосатыми шкварками сала – огромное количество мисок возвращались в мойку нетронутыми. Жирный плюс наряду. Впрочем, всё одно приходилось полоскать непомерную груду столовых приборов. Если есть на свете ад – это в мойщиках наряд!

После ужина изможденцы собирали оставшуюся волю в кулак и на эмоциях управлялись как можно скорее. И наряд к концу подходил, и мечтали успеть подольше поспать. Получалось два-три желанных часика...

Слов не подберёшь описать, какой жуткий отходняк ловили измученные конечности в сладостную минуту завершения ночного штурма, а доставка измождённых тел в казарму доставляла наслажение. Организм вторил натасканные постоянными тренировками движения с удовольствием, шаги чеканились с живостью пионерского актива. Скорее бы уйти от проклятой столовки, скинуть сапоги, размотать портянки и... забыть обо всём на свете.

Знают хозяйственные службы Советской армии, как показать наглядно, что муштра на плацу ни в какое сравнение не идёт наряду в моечном цеху! В казарме переоденешься в чистую форму, присядешь с устатку, откинешь ноги, вскинешь голову – житуха вкусным клейстером кажется! Пардон, девчата... – липовым мёдом, конечно же!

После сдачи каторжных бастионов рота знакомилась с местной помывочной. Одна из приятностей в армии, когда: «Рота, на помойку, становись!» Рота выстраивалась и нас снова под песню отправляли в баню «на помойку»...

Основная масса связистов мыла телеса в бане возле СВВАКУ (Самаркандское Высшее Военное Автомобильное Командное Училище) на границе городка, но семнадцатую роту гоняли в таившуюся на окраинной пустоши. Следуя за учебные корпуса и летний кинотеатр, минуя расположение соседней дружины вроде танкистов, мы выходили на песчаный пустырь, от множества торчащих из тла бетонных блоков похожий на танкодром. Возможно, и здесь некогда рвались гусеницы бронетехники, но на рубеже 86 – 87 гг. эти ристалища коротали вечность заброшенными.

Среди танкистов водились недоумки, ловили молодых связистов, поколачивали и низводили, бравируя сроком службы. Сослуживца остановила пара таких придурков, в грудак метили, но ему не составило труда противоходом ткнуть одного в поддых и победно драпануть в казарму пока в подмогу не набежали танки. Второй опешил и не успел осознать, как за связистом след простыл...

Сбоку к учебке примыкала кадрированная дивизия: войсковое соединение со сведённой к минимуму численностью личного состава срочной службы. Формирования такие называли бумажными. Вспоминая прошлое Дальнего лагеря, со временем разросшегося в большой военный городок, развёрнутый на окраинах Самарканда в двадцатые годы минувшего столетия для противодействия басмачеству, получится наоборот – бригада стояла на разлиновке дивизии, практически была её придатком. Заборов отгораживающих даже не существовало, а соседи ходили через наши КПП. Зато, бригадные склады по большей части находились в низинке на территории дивизии. Скандально известный склад обмундирования, куда по приезде попадали будущие связисты – стоял в подбрюшье.

За дивизией на отшибе в огромном котловане стояла и наша банька. Частично латанная, обветшавшая, с битым кирпичом, сколотыми углами, подоржавевшей кровлей, в целом же довольно добротная, банька призывающе попыхивала дымком из собственной котельной. Но какой бы ни была неказистой снаружи, пусть «с трубою пониже, и дымила пожиже», в какой бы не пряталась яме, всё одно среди скучнейшых и однообразно серых строений учебки наша банька оставалась самым желанным сооружением.

Помывочная изнутри была как множество городских бань общего пользования: жестяные шайки мято-круглых форм, каменные топчаны в обшарпанной керамике, иной банно-прачечный инвентарь, котельные буксы на подаче воды, мыло хозяйственное и к нему лыковое мочало. Отличием изъявлялся старшина Соколов, непрерывно визжащий над непомерными тюками застираных вафельных полотенец, портянок и сменного нательного белья.

Мыть телеса давали без суматохи, но ученные горьким опытом ожидания сержантских воплей курсанты поспешали. Вдруг вожжа захлестнёт под хвост сержанта, тот снова взбрыкнёт, а ты останешься недомытый? Постыдно в интеллигентных войсках страны слыть грязнулей?!..

Раз в месяц и чаще парко-хозяйственный день – ПХД. Прошу не путать с полевым Пунктом Хозяйственного Довольствия. Солдаты чистили казармы. Отмывали стены и шкрябали полы, сушили подушки и проветривали тюфяки. В матрас сворачивали постельное бельё, несли на воздух, раскидывали по кустам и сигаретным дымом втихую выкуривали интимные запахи. Койки разнимали верхнюю с нижней, выставляли на плац. Сторожили приближённые сержантов, остальных занимали уборкой территорий. В казарме кипели суета удаления грязи из укромных мест и мойка опустевших залов. Старшина проведёт пальцем, где мухи не спаривались – пыль? Тряпьё в руки, лозунг в подспорье: Нам солнца не надо – нам партия светит! Нам хлеба не надо – работу давай! Такая пастораль!

Присяга

Военная присяга на верность Народу и Советской Родине – торжественный обет и отправная точка военной службы в Вооружённых Силах Советского Союза.

Подготовка к значимому событию велась неустанно. Помимо политинформаций и лекций о доктрине социалистического строя, курсантов заставляли заучить текст военной присяги. Прочитываемой перед строем по бумаге с каллиграфическим письмом, оформленной в парадигмах партийной папки с Гербом Союза ССР на обложке.

И вот четырнадцатое декабря! День пасмурен, но не дождлив. Нескончаемая пелена свинцовых облаков заволокла небосвод, пресекая перегрев воинского плаца скудным зимним нагревателем. Погода осенняя, плюсовая под десяток, самое оно для шинели и шапки-ушанки. Тёплый ветер ласкает лица, успокаивает напряжённость молодых солдатских организмов: ни тепло, ни холодно – норма!

Воинская часть в полном составе на плацу. Не было в праздничном построении лишь подразделений постоянного состава и Школы Прапорщиков – им такое торжество солдатской жизни было поднесено в своё время.

На трибуне шеренга приглашённых ветеранов Великой Отечественной в окружении комсостава бригады. По расчерченной линии группы жён офицеров и прибывшие поболее со Средней Азии сродники солдат. Монотонность хаки с нашей стороны плаца разбавлена буйством красок с гостевой, всех цветов радуги одежды азиатов образцово гармонировали с жидкими букетами офицерш и воздушными шарами ребятишек. Не понимавших, зачем их сюда затащили и понуждают стоять по линейке. Событие представало напыщенным ритуалом с элементами помпезности, что по своей сути и требовалось...

Солнечный луч вдруг разверз хляби небесные, сизый плац зардел мазками палитры уличного мазилы, колонки отфонили: «Бригада, смирно! Равнение на знамя!» Литаврами грянул оркестр, на плац вышла группа знаменосцев в парадных обвесах: подполковник с палашом наголо, позади шеренгой три офицера, диагональю с правого плеча опоясанные алой перевязью с золотым кантом, хорунжий «на плечо» несёт знамя. Проход вдоль строя с разворотом к трибуне, доклад комбригу – вольно! Солнце полюбовалось, пресытилось и снова спряталось в пучине облаков.

С тыльной стороны строя выбежали солдаты, возле подразделений расставили столы. Каждому взводу отведена площадка, иначе тысячам солдат не напасёшь время. К свершению священнодействия рассредоточились офицеры, призванные свидетельствовать факт твоего мужания, разложили гербовые папки малиновых расцветов.

Семнадцатая рота на дальнем фланге и в арьергарде любого марша. Не всё явственно виделось и чётко слышалось, организация праздника и прикладные излишки понятны – повторяемое дважды в год действо отлажено как вековой механизм всепланетного солнцекружения.

Мою фамилию венчает литера «Н», затасовывающая во вторую половину всякого списка. Ожидая очередь, вылетел из памяти ранг офицера, удостоверяющего присягу. Обозначилась заминка. Услышав позывной, знакомый от яслей, как почётный кремлёвский караульный шагаю... к эшафоту, а на подходе сознаю – не помню, как обратиться. Солнце сумело развялить, пока предавался диву происходящего? Офицер отличался высоким ростом, знаки на его парадных эполетах были подняты выше моих глаз.

Приподнимаюсь на носочках, выразительно щурюсь, сосчитывая количество звёзд на погоне. Заметив, офицер сообразил, что перед ним тот ещё снайпер дальномерами водит, склонил левый парадный погон, на котором пупырились четыре златые звёздочки, и опередил: «Капитан!» Но я и сам уже определился: «Тарищ капитан! Курсант к принятию присяги готов!» Чую слёзки просят, а кадровик засунул в руку церемониальный документ, что заставило меня развернуться лицом к строю и начать: «Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик...»

Кажется мне, принимая присягу, сосредотачивается каждый человек. В любом случае, «добросовестно изучать военное дело, всемерно беречь военное и народное имущество и до последнего дыхания быть преданным своему Народу, Советской Родине и Советскому Правительству» курсанты клялись с серьёзными лицами как на панихиде о безмятежной жизни. Всё торжественно и скрупулёзно...

Я понимал, присяга – не мальчишеская клятва; перевалив сей жизненный рубеж, стану полноценным бойцом Несокрушимой и Легендарной, в боях познавшей радость побед, потому предался глубокому чувству ответственности: напряг мышцы спины, текст прочёл – расслабился...

Далее согласно уставу, как везде казисто и предсказуемо. Парад с утянутой улыбкой, туш военного оркестра и праздничное чаепитие, тихо порадовавшее парой пересушенных печенюшек, сморщенной карамелью и трёхсотграммовой кружкой компота – ну, помните! А некоторым удалось повидать родичей, кого-то отпустили в увольнение. Со своими родными я оказался в разных частях света и никого не ждал. Хотя, глядя на некоторых счастливцев, не то чтобы завидно было... по истечении месяца осмысления позиций хотелось увидеть сестру, сжать в объятиях отца и пустить горькую слезу с матерью...

Справедливости ради скажу, родители использовали все шансы напомнить о себе: курсанты писали в письмах адреса земляков, родичи на месте встречались с теми, кто собрался в Самарканд и с оказией передавали посылки. И солдатам приятно весточку получить, и сродникам менее накладно каждый раз кататься по-отдельности...

Скоро появилась возможность сфотографироваться. Белым ремнём подчёркнутая парадная форма одежды и начищенные сапоги прекрасно гармонировали политическому реквизиту Красного уголка роты. Даже тут сержанты бдели за обмундированием: не ниже нижней пуговицы кителя бляха и чтобы между головным убором и бровями обязательный на два пальца просвет, открывающий лоб. Иного не положено иерархией, которую блюли сержанты, и правила ношения формы расписаны соответственно!

Будни солдатские

До принятия присяги приходилось заучивать устав. Текст без рифм давался туго, но поэта среди уставописцев не нашлось. Представьте, каким пафосом декларировался бы постулат, уложенный в стихотворные формы?..

Расписание дня отводит свободное время на личные дела, но меньше малого. Внимая это, офицеры заставляли сержантский состав следить, чтобы солдаты еженедельно отправляли по письму. Минобороны якобы завалено жалобами матерей, сыновья которых пишут редко или мало. Гнетут, мол, дитятей и не дают времени развесить сопли. Следуя указаниям выделять не менее часа в неделю, курсантов загоняли в Красный уголок и требовали исписать не меньше тетрадной страницы! Впику, что отрадное безделье не положено первогодку сроком службы, отводили нужному занятию не более пятнадцати коротких минут...

Оставшееся время чаще прочего посвящали оружию. За каждым солдатом был закреплён знаменитый автомат Калашникова, предусмотрительно помещённый в ружейной комнате. Контроль имущества, ключей, замков, пломб и выдача оружия вменялись в обязанности наряда роты. Несколько оружейных шкафов, названных «пирамидами», предполагали мгновенное вооружение четырёх взводов.

В пирамидах складировались противогазные сумки с противогазами образца ГП-5: настраиваемый под размер черепа ремешками шлём-маска, гофрированный патрубок и фильтрующе-поглощающий бачок. Чтобы служба мёдом не казалась, но вороги боялись, на занятиях по химзащите нам устраивали карнавалы с переодеванием. По команде «газы!» советская армия перевоплощалась в кавалькаду боевитых слонов, неуязвимых к химатаке отравляющими веществами, работающими, понятно, только на один вдох. Время норматива требовало достать маску из подсумка и уклюжим движением от подбородка облечься в слона.

В других округах молодого солдата после полугода службы называли «слон», кстати, в ТуркВО – «молодой».

Уложились в семь секунд – отлично, иначе километр кросса в противогазе. Для притока воздуха подсовывали в подбородок спичечный коробок. Дыхалке свободнее, но и стёкла глазниц конденсировали влагу – видимость стремилась к нулю! Тройка таких забегов с утяжелением ОЗК, норматив исполняется на ура! Общевойсковой Защитный Комплект ко всему герметичен – резина скрипит, телеса в мыле, бежишь словно в танке, ориентируясь только топотом рядом бегущих слонов. И на пути не стой – затопчут...

Вороги накладывали в штаны от нашего облачения. Вдобавок, если слоны надрывали ошеломляющее русское «ура!» – любой вражий Pershing менял траекторию полёта и облетал семью вёрстами. Психическая атака это сила!

В любую погоду внутри ОЗК создаётся паровая баня, несравнимая с сауной. Холодная испарина, донельзя гадкая, льёт ручьями. Я благодарил божий промысел, швырнувший меня в Азию в зимний период, отчего сочувствую хоботным, пугавшим вражеские полчища летом...

У Союза имелась ядрёная царь-бомба Кузькина мать, пугающая милитаристов дружественного НАТО. В момент обмена ударами солдата Страны Советов учили падать на землю, укрывать голову руками. Руки обгорят – это одно, а второй головы не сносить. Узревая на занятиях по ЗОМП возрастающую гигантскую поганку, начальник оповещал подчинённых о «вспышке справа!» Воинство бросалось на грунт ногами к эпицентру детонации заряда немыслимой мощи, командир героически стоймя принимал на себя все испытания. Лучевую и радиационную опасность рассекал матюгами, а ударную волну отбивал медальной грудью... Погасив бедствия, воевода поднимал дружину на ноги и в усиленном режиме гонял до следующей поганки. Тяжело в учении, говорилось по-суворовски – легко в бою...

Солдатский день расписан до секунды, праздничные и выходные также имели нерушимые установки времени, прописаны конкретные планы, и поставлены задачи:

― Круглое кантовать туда, квадратное катить сюда. Вот вам грабли, копать начнёте здесь. А где надо – схожу, узнаю! Когда принесут лопаты, будете плац выметать!

― Есть! ― отвечали звенья отдыхающих и разбирали территории. Была молва, практиковались не притворные подметания плаца, а настоящее мытьё с выскрёбыванием грязи из многочисленных трещин. Зубными щётками, добавлю. Стрижка куста бригадного сквера, покраска газона в зелёный цвет к приезду великочинных окружников или героическая побелка бордюров. Циклёвка паркета в апартаментах, вощение, натирка до блеска. В целом на устроительства имелся чёткий отрезок времени: каждому подразделению уготовывалось своё место отдыха...

Также нравилось сержантам развлекать нас танцами на полах казармы. На танцпол мадмуазелей не приглашали, потому как не курсанты высших военных училищ, но временными рамками справедливости ради не ограничивали. Танцуй до упаду и до того же обеда... Приказ ясен?..

Музыка допускалась всесторонняя, включая глубоко подпольные композиции. Выпускать мелодии из головы не разрешалось ввиду опасения о шумовой демаскировке. Со стороны тишь и благодать, нет бестолковой суеты, но внутри приведение в боевую готовность мест постоянной дислокации и неусыпное бдение. Шуршит учебка!

Для пущей пользы на сапоги натягивались войлочные бахилы, и половых дел мастера отплясывали на паркете до распухания икорных мышц. Любой шпион должен был слепнуть от нещадных чистот казармы в тот момент, когда заглядывал в окно разузнать секреты казарменного быта солдат. Нашего брата голыми руками не возьмёшь и секреты не подглядишь, так как на страже стоял вездесущий наряд роты, шныряющий по расположению в поисках казачков засланных, отвлекая их профессиональную бдительность своею нескончаемой занятостью.

Обязанности дневального по роте это первая статья устава и самая утомительная служебная задача – функция обезличенного козла отпущения. Швабра, тряпка и ведро для свершения ратного труда – основные вериги наряда. Из колющих средств только штык-нож и пронизывающий насквозь строгий взгляд старшины подразделения.

Стоять наряд – это сутки коту под хвост, в учебке тот самый «чёрный день». Копишь деньги на чёрный день – трать! В чёрные дни о деньгах точно не чаешь...

Дневалить по роте – мука из мук! Проклинается всё! Непроходимое ощущение перенапряжения длится днями напролёт, выматывает запредельно. Дневальные свободных смен мальчики на побегушках. Им не сесть – просто споткнуться нельзя. Заканчивают одно – уже ждёт другое, третье... пятое. Летают резче целинной саранчи: здесь отмыть, тут начистить, там отскоблить! Как закончили? Перемыть, отчистить и скрести, скрести, скрести! Рукава не дают спустить. В довершение всего на полу остаются чёрные штрихи от каблуков – паркет тогда вручную выскабливают до полного их исчезновения. Ладно, если полосы оставались не намеренно или в суматохе тревог, но некие паскудники штриховали взлётку каблуками специально, чтобы подбодрить прихорканных дневальных повторной работой... Умом непостижимо как парни выдерживали...

Усталость сказывается сразу, как только присядешь. А многие исхитряются кемарить в вертикальном положении, доказывая правду-матку: кто не служил в армии, тот не умеет спать стоя! Причём, стоя гонять сны на тумбочке угнетает быстрее, нежели от скачек в свободную смену... Потому что за тобою идёт неустанная слежка, чтобы боец учился «держать в тонусе слух, развивать боковое зрение, вырабатывать реакцию и бдительность в целом!»

Лётчиков по казарме от нашего взвода готовил к на-ряду Бояркин Артур. Обязанности дневального не просто вымучивал, чтобы от зубов отскакивали как стих в школе, запугивал вечной занятостью на полах в случае забытия. В наряды роты я ни разу не попадал, но по обязанностям дезинфектора ежедневно протирая хлоркой потайные казарменные закутки, частенько наблюдал, насколько туго приходилось дневальным. Недаром наряд по роте всегда подносился наказанием, назначался за любую непредвиденную провинность, а мелкими грешками обогачен каждый солдат. Да и без провинностей сослуживцы заступали в наряд по роте всегда с большим нежеланием.

Вспоминается круг сослуживцев, буквально примагничивающих наряды по роте. Стоит, значит, перед строем сержант и, якобы соблюдая некую очерёдность, назначает дневальных на завтрашний день – дежурным заступит он. Бойцы стоят в шеренгах, куда сунуть глаза не знают. Если внеочередным острастить некого, бесспорно, выберет самую понурую физиономию. Ну, или самую наглую...

Скромняга Суманов, неуклюжие Лахно и Богдан, «ни бельмеса, ни гугу» узбеки, угрюмый Кашин, передряжный Левченко, тихоня Валерко, изначала довольный Воронков – выбор есть. Но в авангарде смельчак Чумаков с невероятных размеров шапкой и молчун Лайтер с «чисто арийским» скуластым типажом лица, приписанным пруссам и прочим интервентам. Натяни им немецкую каску времён Второй Мировой, и неосознанно гаркнешь: «Матка, курка, млеко, яйко тафай!» Если же представишь со Шмайссером или МП 40 Фольмера наперевес – в голову приносит лишь «Фойя! Фойя!» Как таким варварам без тумбочки?..

Тумбочка – пост в казарме, постамент, поставленный в поддержку вертикально спящего дневального. Дежурный по роте местоположением не увязан, и зачастую просто отсиживает на своей койке. Дневальный ведёт дозор на первичном рубеже, расположившись супротив входной двери. Устав вменяет дневальному обязанности хранения имущества и спокойствия личного состава, а в случае экстренной ситуации понуждает привлечь внимание ответственного командой «дежурный по роте на выход!»

Подавать команду дневальный должен в бодрствовании, дрёме и глубокой медитации, а дежурный должен явиться разведать обстановку и умерить паникёра. В тот момент, когда бдила вытягивал подразделение окриком: «Рота, смирно!» – ответственный возникал возле казарменного поста аки горбунок перед Иванушкой, и козырял начальству стандартным докладом: «Товарищ Какхренсгоры, за время происшествия дежурства не обнаружено! Дежурный по роте сержант Завсёотвечайло!» Конечно же, если не случалось из ряда вон выходящего, ибо есть непридуманные притязания на пару выдающихся курьёзов: